***

Мой государь, сегодня я умру, И потому доклад мой будет краток. Не ради оправданья говорю — У смерти строгий и простой порядок. Я — немец, граф, остзейский дворянин , Слуга короны, выученный строго. И русский царь — мой господин, Мой долг, закон и воля Бога. Я знал походы, холод, пыль дорог, Палатки, трубы, раны, переправы. Я видел, как рождается восторг Из крови, долга, ужаса и славы. Я генералом был. Я видел дым полей, Где гром в Европе шёл за Бонапартом, Где честь считалась мерою смертей, Победа пахла порохом на карте. Я помню Петербург в большой воде , Когда Нева глотала город жадно, Когда молились люди в темноте, И волны бились о гранит нещадно. Я помню ропот декабря: Мороз, мундиры, молодые лица, В холодном воздухе царя, И страх, что бунт успеет завершиться. Потом я был жандарм. Щитом престола. Тем глазом, что не должен засыпать. Я знал, что шёпот может вырасти в крамолу, А слово может площадью восстать. И я судил. Мне было порученье: Смотреть, хранить, предупреждать беду. Но как легко назвать надзор спасеньем, Когда стоишь не с теми, кто внизу. Как просто верить: страх — всего лишь мера, А тишина — отечеству покой. Но есть у власти тяжкая химера: Она велит считать народ строкой. Я не любил доносы, но читал. Не жаждал слёз, но принимал решенья. Я государство от беды спасал, Но этим заслужил Всевышнее сомненье. Доклад окончен, государь, и гаснет свет. Уходит шум, и сердце бьётся реже. Я был слугой России много лет, Позвольте мне глаза закрыть теперь же. Dort oben auf dem Berge .