Глава 32. Эхо войны

❝ Когда люди гибнут, всякий спор о том, кто был прав, а кто нет, теряет смысл. Печаль на лицах всегда одна.❞

Сокэн Исида

Возвращение в Сообщество Душ вышло горьким. Врата сенкаймона распахнулись, впуская остатки армии, и воздух внутри города-крепости тут же наполнился запахом железа и гари. Шинигами возвращались не строем, как уходили, а разрозненными группами, неся на плечах раненых, волоча сломанные клинки, придерживая руками разорванные внутренности. Чёрные шихакушо, ещё утром сиявшие чистотой, теперь превратились в лохмотья, пропитанные кровью, потом и пеплом фальшивой Каракуры. Сейрейтей, всегда выглядевший монументальным и незыблемым, сейчас казался оглушённым. Улицы, по которым ещё несколько часов назад сновали посыльные и офицеры, опустели, словно город затаил дыхание. Только там, где располагались казармы Четвёртого отряда, кипела лихорадочная жизнь. Оттуда доносились приглушённые крики, лязг инструментов, торопливые шаги и отдалённое эхо нестихаемых стонов. Казармы Четвёртого отряда превратились в гигантский лазарет. Каждый свободный зал, коридор и комната были забиты ранеными. Тела лежали на циновках, на столах, прямо на полу, и везде над ними склонялись целители, быстро и не колеблясь оказывая первую помощь. Свет Кидо мерцал в воздухе, затягивая раны, сращивая кости и останавливая внутренние кровотечения. Офицеры работали молча, оставляя без ответов нескончаемые вопросы о состоянии пациентов; лишь немногие шептали ободряющие слова, но, если речь заходила об особенно тяжёлых случаях, в их голосах не было уверенности. Только усталость и боль. Унохана Рецу передвигалась по лазарету с той же плавной грацией, что и всегда, но в её движениях появилась едва заметная жёсткость. Она склонялась над каждым тяжёлым случаем, её руки касались ран, и сияние очередного кидо разливалось по израненным телам. Она не повышала голоса и не отдавала резких приказов, однако её подчинённые, ловили каждый её жест и взгляд. Капитан Унохана была душой этого ада, и её присутствие давало им силы продолжать. — Следующий, — сохраняя спокойствие, произнесла она, отходя от шинигами с пробитой грудью. Ткань её хаори на рукавах уже давно пропиталась чужой кровью, но капитан даже не обращала на это внимания. — Принесите ещё бинтов. Рядовые метались между рядами раненых, поднося воду, меняя повязки, убирая отрезанные конечности. Они работали на автомате, потому что иначе рассудок не выдержал бы увиденного. В дальнем крыле, отгороженном от посторонних глаз, лежали тела. Саджин Комамура покоился под белым покрывалом, и возле него, стоя на коленях, рыдал его лейтенант Иба, выживший после удара, который должен был его убить. Сой Фон находилась в соседней комнате, её тело уже подготовили к погребальному ритуалу. Лейтенант Омаэда молча стоял у дверей, и его обычно глуповатое лицо сейчас было искажено глубоким горем. В соседней палате, за отдельной ширмой, лежал Бьякуя Кучики. Его лицо, обычно такое спокойное и надменное, сейчас было бледным, как мел, а веки слегка подрагивали даже во сне. Глубокие раны на груди и боку были перевязаны, но сквозь бинты всё ещё проступала кровь. Рядом с ним, сжав руки в кулаки, сидела Рукия. Она смотрела на брата и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Он едва не погиб от руки Ичиго. Тот, кого она уважала, чуть не убил того, кого она любила. Клинок Ичиго, чёрный и безжалостный, остановился лишь благодаря её отчаянной мольбе. Что бы случилось, если бы она не встала между ними? Ей страшно было даже думать об этом. — Самое главное, что он жив, — произнёс Ренджи, стоя у входа. Рукия, не отрывая взгляда от брата, лишь молча кивнула. — Ты спасла ему жизнь, — Ренджи шагнул ближе и положил руку ей на плечо. — Это многое значит. — Для Бьякуи? Или для меня самой? — Для всех, — тихо ответил Ренджи. — И для Ичиго тоже. Если бы он его убил, обратного пути уже не было бы. Рукия снова промолчала. В комнате для совещаний, расположенной в боковом крыле госпиталя, собрались выжившие капитаны. Те, кто мог стоять, стояли, кто не мог, сидели. Перевязанный почти полностью Хицугая опирался на спинку стула, и его ледяные глаза метали молнии. Укитаке, тяжело дыша, сидел рядом. После боя со Старрком он едва держался на ногах, но наотрез отказался покинуть собрание. Кьёраку стоял у окна, скрестив руки на груди, туго перебинтованные свежими бинтами, но кровь всё равно выступала на повязках. Старрк достал его – рана оказалась глубокой, и даже после исцеления каждый вдох давался с болью. Потрёпанная шляпа скрывала его лицо, однако по тому, как он молчал и был напряжён, становилось ясно: ему паршиво. Паршиво от ран и потерь, от того, что он видел, и того, что ему ещё предстояло сказать. Маюри Куроцучи был единственным, кто выглядел почти довольным. Он сидел в углу, изучая образцы, собранные с тел павших арранкаров, и его длинные бледные пальцы перебирали пробирки с той же любовью, с какой скульптор перебирает инструменты. На его лице играла улыбка, а в глазах горел холодный, исследовательский огонь. Смерть двух капитанов не тронула его. Смерть вообще не трогала его, если только она не мешала его экспериментам. Когда его взгляд упал на остальных собравшихся, он лишь пожал плечами и вернулся к своим пробиркам. — Потери, — произнёс он, голосом, который прозвучал почти весело. — Неизбежная часть любого эксперимента. Важно, что мы получили ценные данные. Материалы, собранные с тел Эспады, позволят нам лучше понять их природу. Это поможет в будущем. Кьёраку посмотрел на него таким взглядом, каким смотрят на насекомое, которое нечаянно раздавили подошвой, и не сказал ничего. Хицугая, сжав зубы, шагнул к Маюри, но Укитаке остановил его, положив руку на плечо. — Не сейчас, Тоширо, — произнёс он мягко. — Не сейчас. Хицугая замер. Он знал, что Укитаке прав. Сейчас не время для споров. И всё же внутри него всё кипело. Он смотрел на довольное, почти радостное лицо Маюри, и чувствовал, как в груди поднимается горячая волна. Горечь от осознания того, что многие из этих смертей могли бы не случиться. Что Комамура, возможно, стоял бы сейчас рядом с ними, если бы тот мальчишка, которого они когда-то знали, не перешёл на сторону врага. Если бы он сражался вместе с ними, а не против них. — Вы трое выглядите так, словно проиграли войну, — произнёс Маюри, не отрываясь от своих пробирок, и его голос нарушил напряжённую тишину. — Это лишь первое сражение. Впереди будут ещё. А если вы продолжите в том же духе, я соберу ваши тела для исследований раньше, чем вы успеете осознать свою ошибку. Кьёраку медленно повернул голову. Его глаза, обычно полуприкрытые, теперь были полностью открыты, и в них не было ни лени, ни обычной шутливости. Только холодная, тяжёлая сталь. — Капитан Куроцучи, — произнёс он, и его голос, лишённый привычной мягкости, прозвучал как удар клинка о камень. — Я понимаю, что для вас смерть – лишь материал для исследований. Но позвольте напомнить: те, кого вы называете «потерями», были вашими союзниками. Они сражались рядом с вами и умирали, защищая мир. Если вы не способны испытывать хотя бы уважение к их памяти, будьте любезны хотя бы молчать. Маюри поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки, и его лицо снова стало непроницаемым. — Как пожелаете, капитан Кьёраку, — ответил он, и в его голосе лишь холодное безразличие. — Но не питайте иллюзий. Смерть не уважает чувств. И если вы позволите эмоциям затмить ваш рассудок, вы будете следующими. Кьёраку перевёл взгляд с Маюри на пустующие места, где должны были стоять его погибшие товарищи, и его глаза на мгновение потемнели. Он вспомнил свой разговор с Укитаке в тот вечер, когда они сидели в беседке и говорили о трещинах, рассекавших привычный мир. Тогда он сказал, что война многое расставит по местам, но не думал, что цена окажется настолько высокой. Раненое плечо дёрнуло болью, и он машинально прижал к нему ладонь, чувствуя, как под бинтами снова проступает влага. Он опустил взгляд, поправил шляпу и ничего не сказал. Всё, что можно было сказать, уже было сказано – и в этой комнате, и на поле боя, и в той беседке, где они с Укитаке впервые позволили себе усомниться в незыблемости мира, который поклялись защищать. За стенами госпиталя Сейрейтей медленно погружался в оцепенение, какое наступает, когда последние раненые уже распределены по палатам, а сил оплакивать павших ещё нет. Фонари горели вполнакала, и в их тусклом свете фигуры редких прохожих казались бесплотными тенями. Из казарм одиннадцатого отряда доносились приглушённые голоса: там поминали павших, не спрашивая разрешения, и саке лилось рекой, заменяя слова, которые никто не решался произнести вслух. Их капитан сейчас балансировал на грани жизни и смерти в лазарете, и каждый тост звучал как молитва за него. А окна четвёртого отряда продолжали светиться зеленоватым сиянием лечебных кидо, где капитан Унохана всё ещё стояла у операционных столов, и её подчинённые, сбиваясь с ног, продолжали работу. Рукия ушла из палаты Бьякуи только после того, как Унохана лично заверила её, что опасность миновала. Брат глубоко и без сновидений спал, его тело бросило все силы на восстановление, и теперь оставалось только ждать. Она поправила одеяло, коснулась его холодной руки и вышла в коридор, чувствуя, как дрожат колени. Ренджи ждал её у дверей, прислонившись к стене. Он ничего не спросил, просто пошёл рядом, и это молчание было лучшим, что он мог ей дать. Остальные подтянулись уже затемно. Чад пришёл первым; его рука была перевязана, а на лбу подсыхала рассечённая бровь. Исида появился следом. Его собственная одежда оказалась изорвана и перепачкана кровью с пылью, поэтому сейчас он выглядел непривычно в чёрном шихакушо, одолженном у кого-то из офицеров. Орихиме задержалась дольше всех: Унохана попросила её помочь с несколькими тяжёлыми случаями, и она, конечно, согласилась. Когда она наконец переступила порог комнаты Рукии, её лицо было бледным, а пальцы, сжимавшие край выданной ей униформы, подрагивали от перенапряжения, но она вымученно улыбнулась друзьям. Рукия зажгла свечу и поставила её на низкий столик. Огонёк дрогнул и разгорелся ровным жёлтым пламенем. Она разлила по чашкам остывший чай, который заварила ещё до ухода в госпиталь, и никто не стал жаловаться на то, что он ледяной. Пили молча, глядя на огонь, и каждый думал об одном и том же. Тени на стенах дрожали, и надолго повисла тяжёлая тишина – никто не решался заговорить первым. — Нужно признать очевидное, — произнёс Исида, ставя чашку на стол. Звук вышел резче, чем он хотел. — Ичиго перешёл черту. Он убил Комамуру и Сой Фон. Он едва не убил Бьякую и сражался с Кенпачи насмерть. И если бы не приказ Айзена, мы бы сейчас хоронили не двух капитанов, а трёх. Я понимаю, что вам тяжело это слышать, но факт остаётся фактом: он враг. — Враг не отдаёт приказ своим фрасьонам не вмешиваться, чтобы они не навредили его бывшим друзьям, — возразил Чад. — Я слышал, как он крикнул Нелл и Дордони стоять на месте. Он не хотел, чтобы мы пострадали. — Это ничего не меняет. — Исида поправил очки, и в этом жесте было больше раздражения, чем обычно. — То, что он пощадил нас, не отменяет того, что он убил других. Комамура мёртв. Сой Фон мертва. Ты видел Ибу? Он до сих пор сидит у тела капитана и не может подняться. Это сделал Ичиго. — Это сделал приказ Ямамото, — резко ответила Рукия, и все повернулись к ней. — Я не оправдываю его. Но если бы Совет не объявил его угрозой, ничего этого не случилось бы. Он не родился арранкаром. Его сделали таким. — Ему дали выбор, и он его сделал, — не отступал Исида. — Айзен не вложил меч ему в руку силой. Он сам пошёл за ним и сам решил, что месть важнее всего остального. — А ты бы на его месте что сделал? — неожиданно спросил Ренджи. Он сидел, откинувшись спиной к стене, и смотрел на Исиду в упор. — Вот честно. Если бы на тебя объявили охоту, и твои бывшие союзники пришли тебя убить. Если бы единственный, кто протянул руку, оказался врагом. Ты бы отказался? Сказал бы: «Нет, спасибо, я лучше умру за систему, которая меня предала»? Исида молчал. Ренджи продолжил: — Любой из нас на его месте мог бы сделать то же самое. И ты это знаешь, поэтому и злишься. — Злюсь, — признал Исида после паузы. — Но это не отменяет того, что он теперь по ту сторону. И если мы ещё раз встретимся с ним в бою, он не остановится. Ты видела его глаза, Рукия. Он был готов убить твоего брата. Если бы ты не встала между ними, Бьякуя был бы мёртв. Орихиме, которая до этого сидела молча, сложив руки на коленях, тихо произнесла: — Он говорил со мной. После боя. Сказал, что он монстр и что я должна его ненавидеть. — А ты? — спросил Исида. — А я сказала ему, что не могу. Что он всегда был защитником, а не убийцей. И что мы верим в то, что он ещё может вернуться. — Он убил двух капитанов, — резко произнёс Исида. — Он хотел убить Бьякую. Его остановила только Рукия. — Знаю, — Орихиме не отвела взгляда. — Но он не убил Кенпачи. Он стоял над ним и мог добить одним ударом. Но не сделал этого. Почему? — Потому что Айзен приказал ему отступить, — ответил Исида. — А ты уверен? — спросила она. — Ты уверен, что он отступил только из-за приказа? Никто не ответил. Потому что никто не был уверен. Рукия подняла голову, и её глаза, покрасневшие от слёз, встретились с глазами Орихиме. — Он смотрел на меня, когда Кенпачи нанёс удар. Он смотрел на меня, и в его взгляде была ненависть. Он думал, что я предала его. Что я отвлекла его, чтобы Кенпачи мог убить его сзади. — Но ты же этого не делала, — тихо произнёс Чад. — Он не знает! — Голос Рукии дрогнул, и она сжала кулаки. — Он не знает, что я стояла там не для того, чтобы его отвлечь. Я просто пыталась защитить брата. А теперь он думает, что я была частью заговора. Что все мы были частью заговора. И я не могу ему ничего объяснить, потому что он не станет слушать. Исида снял очки и принялся протирать их краем рукава. — Я не хочу с ним сражаться, не хочу видеть его врагом. Но я смотрел на него сегодня и не узнавал. Совсем. Передо мной был чужой человек в теле моего друга. И я не знаю, что должно случиться, чтобы он вернулся. Может, ничего уже не может случиться. — Может, и так, — произнёс Чад. — А может, мы просто ещё не поняли, что ему нужно. Может, ему не нужно прощение или, тем более, спасение. Может, ему нужно что-то другое, о чём мы даже не думаем. — Что именно? — спросил Ренджи. Чад покачал головой. — Не знаю. Но он пошёл за Айзеном не только ради мести. Месть – это стимул, но не цель. Айзен дал ему что-то ещё. То, что не смогли дать мы. И пока мы это не поймём, ничего не изменится. Рукия подняла глаза на Чада, и в её взгляде мелькнуло странное выражение, спрятанное под усталостью и болью. Словно он произнёс вслух то, о чём она сама думала последние несколько часов, но боялась облечь в слова. — Ты хочешь сказать, что он не просто мстит? — спросила она. — Что всё это не только из-за того, что с ним сделали? — Возможно, мы видим только половину картины, — ответил Чад. — Мы знаем, от чего он бежал, но не знаем, к чему идёт. Айзен не просто приютил его. Он дал ему что-то, ради чего Ичиго согласился стать тем, кем стал. И если мы хотим его вернуть, нам нужно понять, что именно. — Это так, — тихо добавила Орихиме. Все посмотрели на неё. Она сидела, глядя на свечу, со спокойным, почти отстранённым лицом, освещаемым жёлтым светом. — Ты о чём? — спросил Исида. — Он говорил мне, что Айзен дал ему выбор, когда никто другой не дал. Говорил это с такой убеждённостью, словно это было единственное, в чём он больше не сомневается. — Орихиме перевела взгляд на друзей. — Понимаете? Он не просто зол на Готей. Он верит Айзену. Верит, что тот строит что-то лучшее, что-то более справедливое, чем то, что есть сейчас. И пока он в это верит, никакие слова о дружбе его не переубедят. Рукия молчала. Её пальцы, обхватившие чашку, чуть дрогнули. Где-то глубоко внутри неё шевельнулась опасная мысль, которую не стоило бы даже додумывать до конца. Она оглядела комнату, всех четверых, измученных до предела, друзей и вдруг с пронзительной ясностью поняла, что никто из них, включая её саму, уже не сможет смотреть на белые стены Сейрейтея так, как прежде.