Часть 4

      Эмили Картер стояла у своего шкафчика в коридоре старшей школы Уэстбрук-Хай, в пригороде Сиэтла, и пыталась не дышать слишком громко. Было утро понедельника, сентябрь только начался, и воздух ещё пах свежей краской после летнего ремонта. Ей было шестнадцать, и она чувствовала себя так, будто весь мир только что включил яркий свет прямо ей в лицо.       — Эм, ты опять забыла тетрадь по алгебре? — спросила её лучшая подруга София, хлопнув дверцей соседнего шкафчика. София была миниатюрной, с копной тёмных кудрей и вечной улыбкой, которая могла разрядить даже самое неловкое молчание.       Эмили моргнула, возвращаясь в реальность.       — А? Да… наверное. Я вчера вечером… — Она не договорила. Потому что в этот момент в конце коридора появился он.       Джейк Мендес. Новый парень. Перевёлся из другого штата пару недель назад. Высокий, с тёмными волосами, которые слегка вились на затылке, и глазами цвета тёплого ореха. Он шёл, закинув рюкзак на одно плечо, в простой серой худи и потрёпанных джинсах. Ничего особенного. И в то же время — всё.       Сердце Эмили сделало странный кульбит. Не просто забилось быстрее — оно будто вышло из-под контроля, как будто кто-то внутри неё внезапно включил громкую музыку. Руки вспотели. Щёки вспыхнули. Она быстро отвернулась к шкафчику и сделала вид, что очень сосредоточенно ищет что-то в хаосе учебников.       — Ого, — тихо присвистнула София. — Ты опять на него пялишься. Уже третью неделю.       — Я не пялюсь, — прошептала Эмили, хотя это была чистая ложь. Она пялилась. Каждый день. На уроках истории, на большой перемене, когда он сидел в кафетерии с парнями из баскетбольной команды, даже когда он просто проходил мимо фонтана с питьевой водой.       Это чувство было новым. Раньше у неё были «симпатии» — лёгкие, безопасные, как crush на какого-нибудь актёра из сериала. А это… это было совсем другое. Яркое, как вспышка фейерверка в груди. Неловкое — потому что она не знала, куда деть руки и глаза. Немного пугающее — потому что казалось, будто от одного его взгляда может рухнуть весь её привычный мир. И при этом самое важное на свете. Как будто вся предыдущая жизнь была только подготовкой к этому моменту.       Она не знала его имени до того, как услышала, как учительница назвала его на первом уроке. Джейк. Даже имя звучало как-то правильно. Джейк Мендес. Звучало как начало песни, которую хочется слушать снова и снова. В тот же день на уроке английского миссис Рейнольдс объявила о групповом проекте.       — Вы будете работать парами. Тема — «Американская мечта в литературе XX века». Выбирайте книгу, анализируйте, готовьте презентацию. Срок — три недели.       Эмили сидела за партой у окна и нервно теребила край тетради. Она всегда любила работать одна. Тихо, спокойно, без лишних разговоров. Но миссис Рейнольдс, видимо, решила, что пора всех встряхнуть.       — Эмили Картер и… Джейк Мендес. Вы пара.       Мир замер. Эмили почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она медленно повернула голову. Джейк сидел через два ряда, смотрел на неё и слегка улыбался. Не насмешливо. Просто… тепло. Как будто тоже немного удивился. После звонка он подошёл к её парте.       — Привет. Я Джейк.       — Я знаю, — выпалила она и тут же захотела провалиться сквозь пол. — То есть… Эмили. Привет.       Он рассмеялся. Тихо, искренне.       — Круто. Давай после уроков в библиотеке? Или ты занята?       — Нет! — слишком быстро ответила она. — Библиотека… отлично.       Весь оставшийся день она чувствовала себя как на американских горках. То взлёт — он улыбнулся ей в коридоре. То падение — а вдруг он подумает, что она странная? Вдруг она скажет что-нибудь глупое? Вдруг это всё вообще ошибка?       Дома она заперлась в своей комнате, села на кровать и уставилась в потолок. Комната была типичной для подростка из пригорода: постеры с группой The Lumineers, стена с фотографиями с друзьями, полка с книгами и старой гитарой, на которой она играла раз в месяц. На столе лежал открытый ноутбук. Она открыла новый документ и написала одно слово: Джейк.       Потом удалила. Потом написала снова. Потом легла лицом в подушку и застонала. Это было глупо. Это было прекрасно. Это пугало до дрожи.       Первая встреча в библиотеке прошла… неловко. Эмили пришла на десять минут раньше, переоделась три раза, что в итоге остановилась на простой синей блузке и джинсах и теперь сидела за дальним столом, делая вид, что очень увлечена «Великим Гэтсби». Когда Джейк вошёл, она чуть не уронила книгу.       — Извини, опоздал. Тренер задержал на баскетболе, — сказал он, садясь напротив. От него пахло свежестью — душ после тренировки и чуть-чуть сосновым дезодорантом.       — Нормально, — пробормотала она. — Я тоже только пришла.       Они начали обсуждать книгу. Джейк читал медленно, но глубоко. Он заметил детали, которые Эмили пропустила: как Гэтсби смотрит на зелёный огонёк, как это связано с надеждой, которая разрушает. Она слушала и кивала, а внутри всё дрожало. Его голос был низким, спокойным. Когда он говорил, она ловила себя на том, что смотрит на его руки — длинные пальцы, небольшая царапина на костяшке. В какой-то момент он замолчал и посмотрел на неё прямо.       — Ты всегда такая тихая на уроках?       Эмили пожала плечами.       — Не всегда. Просто… не люблю быть в центре внимания.       — А мне кажется, ты должна быть, — сказал он просто. — У тебя интересные мысли.       Она покраснела так сильно, что почувствовала жар даже на ушах. Неловкость накрыла волной. Она не знала, что ответить. Поэтому просто улыбнулась и уткнулась в тетрадь. Вечером дома она написала в дневник (да, у неё был старомодный дневник с замочком, который она вела с тринадцати лет):       «Сегодня мы говорили три часа. Он сказал, что у меня интересные мысли. Я чуть не умерла. Это чувство… оно как будто свет внутри. Яркий-яркий. И страшно, потому что вдруг он увидит, какая я на самом деле — обычная, с брекетами в прошлом и кучей комплексов. Но хочется, чтобы это никогда не заканчивалось.»       Следующие две недели были как сон. Они встречались почти каждый день. Иногда в библиотеке, иногда в маленьком кафе недалеко от школы, где продавали лучшие в городе смузи. Джейк рассказывал о переезде: как тяжело было оставить друзей в Калифорнии, как отец получил новую работу, как мама до сих пор грустит по старому дому. Эмили рассказывала о своей жизни — о том, как мечтает поступить в колледж на творческое письмо, как боится, что родители разведутся (они уже два года ходили по краю), как иногда по ночам играет на гитаре грустные песни, которые никто не слышит.       Каждый разговор делал чувство сильнее. Оно росло, становилось объёмным. Она начала замечать мелочи: как он улыбается одним уголком рта, когда шутит. Как трёт шею, когда нервничает. Как смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. Однажды после библиотеки они шли вместе до её дома. Было уже темно, фонари горели тёплым жёлтым светом. Осенние листья шуршали под ногами. Джейк вдруг остановился.       — Эм, можно вопрос?       Сердце ушло в пятки.       — Конечно.       — Ты… чувствуешь то же, что и я?       Она замерла. Мир сузился до его лица. До этих ореховых глаз, в которых отражались фонари.       — Я… не знаю, что ты чувствуешь, — прошептала она.       Он сделал шаг ближе. Запах его худи, тепло тела. Неловкость была такой густой, что казалось, её можно резать ножом.       — Я думаю о тебе постоянно. Даже на тренировках. Это… странно. Я никогда так не чувствовал. Как будто всё вдруг стало важным. И немного страшно.       Эмили почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти. От переизбытка. От того, что это было настоящее.       — Я тоже, — выдохнула она. — Очень.       Они стояли так секунду, две, три. Потом он осторожно взял её за руку. Ладонь была тёплой и чуть шершавой от баскетбола. Это прикосновение было как электрический разряд — яркий, пугающий, невероятный. Они не поцеловались в тот вечер. Просто стояли, держась за руки, и молчали. И это молчание было самым громким в её жизни.       Но жизнь не бывает только сладкой. На следующий день в школе всё изменилось. Подруга София, которая всегда поддерживала, вдруг стала странной.       — Эм, ты серьёзно? Он же новый. Ты ничего о нём не знаешь. А вдруг он просто… играет?       Эмили обиделась.       — Ты его даже не знаешь!       — Я знаю, как ты выглядишь рядом с ним. Как будто готова отдать всё. Это опасно.       Слова Софии засели занозой. А вдруг правда? Вдруг это всё слишком быстро? Вдруг она ошибается и потом будет больно? Джейк тоже столкнулся с проблемами. Его лучший друг из команды, Тайлер, начал подшучивать:       — Бро, ты реально втрескался в эту тихоню? Она даже не ходит на вечеринки.       Джейк защищал её. Но Эмили слышала обрывки разговоров. Неловкость вернулась, теперь с примесью страха. Что, если их чувства не выдержат реальности? Однажды вечером они поссорились. Не сильно, но достаточно. Они сидели в парке недалеко от её дома. Джейк хотел пойти на домашнюю вечеринку в пятницу.       — Там будет вся команда. Будет весело. Пойдём вместе?       Эмили покачала головой.       — Я не люблю такие тусовки. Там громко, все пьют… Я буду чувствовать себя чужой.       — Но ты не будешь чужой. Ты будешь со мной, — сказал он мягко.       — А если я не хочу? — голос дрогнул. — Если я хочу просто… быть с тобой нормально, без всего этого?       Он вздохнул.       — Я тоже хочу. Но иногда нужно выходить из зоны комфорта, Эм. Иначе как мы узнаем, настоящие ли мы?       Это задело. Она встала.       — Может, для тебя это просто этап. А для меня — всё.       Она ушла. Он не догнал сразу. Ночь была ужасной. Эмили плакала в подушку. Чувство, которое казалось самым важным в мире, теперь жгло изнутри. Яркое стало болезненным. Неловкое — мучительным. Пугающее — реальным.       На следующий день Джейк подошёл к её шкафчику с букетом маленьких полевых цветов. Ничего дорогого. Просто сорвал по дороге.       — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел давить. Я просто… боюсь тоже. Боюсь, что это всё исчезнет. Что я вернусь в Калифорнию или ты передумаешь. Это чувство… оно слишком большое. Я не знаю, как с ним справляться.       Эмили взяла цветы. Руки дрожали.       — Я тоже боюсь. Каждый день думаю: вдруг я недостаточно интересная? Вдруг ты встретишь кого-то ярче?       Они посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Неловко, но искренне.             — Мы оба идиоты, — сказал Джейк.       — Самые большие, — согласилась она.       В тот вечер они наконец поцеловались. На том же месте в парке, под фонарём. Поцелуй был неидеальным — носы столкнулись, она не знала, куда деть руки. Но он был настоящим. Ярким до слёз. Страшным, потому что после него уже нельзя было вернуться назад. И самым важным в мире.       Проект они сдали на отлично. Презентация про «Великого Гэтсби» получилась живой — они говорили о надежде, о том, как важно рисковать, даже если страшно. Миссис Рейнольдс поставила высший балл и сказала: «Вы хорошо дополняете друг друга».       Осень шла своим чередом. Они гуляли, держась за руки. Джейк пришёл на её маленький концерт в школьном кафе — она играла на гитаре кавер на «Ho Hey». София помирилась и даже признала, что Джейк «не такой уж плохой». Родители Эмили заметили изменения — мама улыбалась загадочно, папа шутил про «молодого человека».       Но главное было не в этом. Главное было в том чувстве внутри. Оно не исчезло. Оно стало спокойнее, глубже. Из яркой вспышки превратилось в тёплый огонь. Неловкость осталась — они всё ещё иногда краснели и запинались. Страх тоже — страх потерять, страх вырасти, страх будущего. Но теперь они знали: это и есть взросление. Когда мир вдруг становится огромным, а ты в нём — маленький, но уже способный любить.       В декабре, перед зимними каникулами, они сидели на крыше дома Эмили (тайный выход через чердак). Снег ещё не выпал, но воздух был холодным и чистым. Джейк обнимал её за плечи.       — Знаешь, — сказал он, — когда я переезжал, я думал, что всё кончено. Новая школа, новые люди. А потом увидел тебя у шкафчика. И понял, что всё только начинается.       Эмили прижалась ближе.       — Для меня тоже. Это было… как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Страшно, но красиво.       Они замолчали. Внизу, в городе, мигали огни. Где-то играла музыка. Жизнь продолжалась. Эмили подумала, что через много лет, когда она будет взрослой, она вспомнит этот момент. Не идеальный, не кинематографичный. Просто два подростка на крыше, которые впервые поняли, что такое настоящее чувство. Неловкое. Яркое. Немного пугающее. И самое важное в мире. Это был важный этап взросления.       Зима в Сиэтле пришла сырая и серая, но для Эмили она светилась по-особенному. После того вечера на крыше всё стало одновременно проще и сложнее. Они официально были «вместе» — слово, которое они произнесли вслух только однажды, смущённо хихикая, но которое теперь витало между ними постоянно.       Школьные дни превратились в тайный ритуал. Утром Эмили специально приходила раньше, чтобы встретить Джейка у его шкафчика. Он всегда приносил ей маленький кофе из автомата — слишком сладкий, с привкусом картона, но от этого только милее. Они переписывались в течение уроков короткими сообщениями: «Ты видел, как мистер Хэнкс опять забыл, о чём рассказывал?» или «Спаси меня от биологии, я сейчас усну». Каждый такой обмен заставлял её улыбаться так широко, что София закатывала глаза: «Эм, ты светишься, как новогодняя ёлка».       Но внутри всё равно жило то самое чувство — неловкое, яркое, пугающее. Оно не уходило. Наоборот, оно росло вместе с ними.       Однажды в середине декабря школа устроила зимний фестиваль. Гирлянды по всему коридору, самодельные снежинки на окнах, горячий шоколад в кафетерии. Джейк уговорил Эмили выступить с гитарой.       — Ты же отлично играешь, — уговаривал он за обедом. — Я буду рядом. Если что — просто смотри на меня.       Эмили согласилась, хотя живот скручивало от страха. Вечером перед фестивалем она репетировала в своей комнате до хрипоты. Мама заглянула, прислонилась к дверному косяку.       — Этот мальчик… он тебе правда нравится, да?       Эмили кивнула, не отрываясь от струн.       — Мам, это… как будто весь мир перевернулся. Я раньше думала, что влюблённость — это просто бабочки. А это… будто я стою на краю обрыва и одновременно хочу прыгнуть, и боюсь.       Мама улыбнулась грустно-взрослой улыбкой.       — Это и есть взросление, милая. Когда начинаешь чувствовать так сильно, что страшно. Главное — не терять себя.       На фестивале зал был полон. Эмили вышла на маленькую сцену с гитарой в руках, ноги дрожали. Джейк стоял в первом ряду, в своей серой худи, и смотрел только на неё. Она начала играть «All I Want for Christmas Is You» в своей акустической версии — тихо, чуть дрожащим голосом. Сначала голос срывался, пальцы путались. Неловкость накрыла волной: все смотрят, вдруг она облажается, вдруг Джейк разочаруется.       Но потом она поймала его взгляд. И запела увереннее. Голос окреп. К концу песни зал аплодировал, кто-то даже свистел. Джейк светился гордостью. После выступления он подхватил её за талию прямо за кулисами и закружил.       — Ты была невероятная.       — Я чуть не умерла, — рассмеялась она, пряча лицо у него на груди.       — Зато теперь все знают, какая ты крутая.       Они ушли с фестиваля рано. Шли по заснеженным, наконец-то настоящему снегу, улицам, держась за руки в кармане его куртки. Джейк остановился у старого фонаря.       — Эм… я хочу тебе кое-что сказать.       Сердце снова сделало тот самый кульбит.       — Я влюбился в тебя. По-настоящему. Не как в школе, когда просто нравится. А так, что думаю о будущем. О том, как мы поедем в один колледж. Или хотя бы будем звонить каждый день, если в разные.       Эмили замерла. Слова были слишком большими для шестнадцати лет. Слишком настоящими.       — Я тоже, — прошептала она. — Но мне страшно. Вдруг мы закончим школу и всё исчезнет? Вдруг расстояние, новые люди…       — Тогда мы будем бороться, — сказал он просто. — Потому что это чувство… оно стоит того.       Они поцеловались под фонарём. Снежинки падали на волосы. Поцелуй был уже не таким неловким, как первый, но всё равно — с бабочками, с дрожью, с ощущением, что мир сжимается до точки их соприкосновения.       Однако не всё было гладко. Перед Рождеством у Джейка начались проблемы дома. Отец много работал, мама грустила по Калифорнии и иногда срывалась. Однажды вечером Джейк позвонил Эмили поздно ночью. Голос был хриплым.       — Они опять ругались. Громко. Я… не знаю, что делать.       Эмили лежала в темноте своей комнаты, прижимая телефон к уху.       — Приходи ко мне. Через чёрный ход, мама не услышит.       Он пришёл через полчаса. Мокрый от снега, с красными глазами. Они сидели на полу её комнаты, завернувшись в одно одеяло, и шептались.       — Я боюсь, что родители разведутся, — признался он. — И тогда мы опять переедем. Я не хочу тебя терять, Эм.       Она гладила его по волосам. В этот момент роли поменялись — теперь она была сильной.       — Мы не потеряемся. Даже если… Даже если всё изменится. Это чувство — оно уже часть нас. Как шрам или татуировка. Не сотрётся.       Они заснули так — сидя, прислонившись друг к другу. Утром Джейк ушёл рано, но Эмили чувствовала, что они стали ближе. Страшнее, ярче, глубже.       Зимние каникулы стали настоящим испытанием и подарком одновременно. Родители Эмили уехали на пару дней к бабушке, и она осталась одна. Джейк приходил каждый день. Они готовили вместе (получалось плохо, но смешно), смотрели старые фильмы, гуляли по заснеженному парку. Однажды они построили снежную крепость и устроили битву — как маленькие дети. Потом отогревались горячим какао, и Джейк поцеловал её в макушку.       — Знаешь, — сказал он, — раньше я думал, что любовь — это как в кино. Красиво и легко. А это… это работа. И страх. И счастье одновременно. Но я рад, что это с тобой.       Эмили кивнула.       — Для меня это тоже этап. Я раньше пряталась в книгах и музыке. А теперь выхожу. Благодаря тебе.       Они говорили о будущем. О том, как боятся выпускного класса, экзаменов, выбора колледжа. О том, как хочется остаться в этом моменте навсегда, но понимают — нельзя. Нужно расти.       Самый яркий и пугающий момент случился в новогоднюю ночь. Они встретили Новый год на той же крыше. Джейк принёс термос с горячим чаем и маленький подарок — серебряный кулон в форме крошечной гитары.       — Чтобы ты помнила, как ты светилась на сцене.       Эмили подарила ему блокнот для записей — он иногда писал короткие рассказы, но стеснялся показывать. В полночь фейерверки расцвели над городом. Они стояли обнявшись, и Эмили вдруг заплакала.       — Что такое? — испугался Джейк.       — Я просто… это слишком много. Счастье, страх, любовь. Я чувствую, будто взрослею прямо сейчас. И это больно. И прекрасно.       Он вытер её слёзы варежкой.       — Мы вместе. Это главное.       Они поцеловались под взрывами салюта. Внизу кричали люди, играла музыка. А наверху были только они двое — два подростка, которые впервые поняли, что такое настоящее, взрослое чувство.       После каникул школа возобновилась. Чувство не потухло, но изменилось. Оно стало спокойнее, но не менее ярким. Они ссорились из-за мелочей — Джейк хотел больше времени проводить с командой, Эмили иногда замыкалась в себе. Но каждый раз мирились, потому что понимали: это часть роста.       Весной они поехали на школьную поездку в Олимпикский национальный парк. Там, среди древних деревьев и тумана, они сидели у костра и говорили о самом сокровенном.       — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал Джейк. — Даже если мы не останемся вместе навсегда… это было самое важное, что со мной случалось. Ты научила меня чувствовать.       Эмили улыбнулась сквозь слёзы.       — А ты научил меня не бояться.       Они держались за руки и смотрели на звёзды. Неловкость ещё иногда возвращалась — в поцелуях, в признаниях, в планах на будущее. Но теперь она была не врагом, а частью пути.       К концу учебного года Эмили поняла: то чувство, которое началось у шкафчика в сентябре, стало фундаментом. Оно сделало её сильнее, смелее, взрослее. Джейк тоже изменился — стал более открытым, меньше боялся показывать эмоции.       На выпускном балу, хотя они были в десятом классе, но школа устраивала общий бал, они танцевали под медленную песню. Эмили положила голову ему на плечо.       — Спасибо, — прошептала она.       — За что?       — За то, что сделал этот год самым важным в моей жизни.       Он поцеловал её в висок.       — Наш год только начинается.