Часть 1

      Снег кружился в воздухе, бросался в лицо, за шиворот, снегом можно было задохнуться. Молодой человек закутался поглубже в черный плащ на меху и перебежал от кареты до входа в особняк, дверь которого услужливо поддерживал лакей-кэналлиец в теплом плаще.       Оказавшись в тепле, ночной гость с облегчением вздохнул и тряхнул черноволосой головой, сбрасывая полурастаявшие снежинки. В прихожей царил полумрак, было жарко натоплено - с сапогов его тут же потек снег, оставляя мокрые следы на дорогом ковре. Слуга молча принял плащ, и юноша мельком глянул в зеркало, поправляя на груди два серебряных знака - олларианскую звезду и серебряного дрозда с ветвью в клюве. Молодой человек оказался священником королевской канцелярии.       - Соберано вас уже ждет.       Гость послушно последовал за слугой вглубь дома. Он был бледен, и проступившие от тепла пятна румянца на скулах придавали ему болезненный вид, но осанка выдавала скорее выпускника Лаик, чем замученного семинариста Академии. Юный священник явно волновался - крепко сжатые губы побелели, пальцы сжимали звезду на груди, но все же когда кэналлиец оставил его перед дверью и, поклонившись, удалился, его лицо приняло выражение холодное и даже слегка надменное.       - Квентин Дорак, секретарь Его Высокопреосвященства! - объявил камердинер, и пропустил его в залу, где жарко пылал камин.       Алваро Алва запомнился Квентину как масштабное наводнение, моментально заполняющее всю комнату, едва герцог переступал её порог. Когда он говорил, невозможно было услышать никого, кроме него; когда он смеялся - а смеялся он часто, - улыбались все остальные; а когда он вёл свой полк в бой, все были готовы умереть за него.       Но сегодня соберано был серьезен и почти печален, хоть при виде молодого священника он слегка оживился.       - Так вот каков неудавшийся граф Дорак, - протянул он, впрочем, без тени насмешки. - Примите мои соболезнования.       Квентин коротко кивнул. Отец скончался два дня назад, но герцог Алва уже конечно знал об этом. Впечатление старого рубаки было обманчиво - сеть дознавателей, работающих на этого человека, была едва ли меньше, чем у Диомида. Квентин старался не глазеть на первого маршала в открытую. В Лаик только и разговоров ходило, что о военных подвигах герцога, а в Академии Святого Франциска - о любовных. Юноша мог только гадать, что потребовалось соберано Алвасете от младшего кардинальского секретаря.       - Вы хотели поговорить со мной о наследстве? - осторожно спросил он.       - Упаси Создатель! Разве я похож на герцога Эпине? Впрочем, я надеялся получить вас в свое распоряжение. У меня как раз освободился драгунский полк…       - Мой младший брат заканчивает службу оруженосца в этом году, - голос Квентина слегка осип.       Алва внимательно посмотрел на него.       - Я был бы плохим хозяином, если бы не предложил вам поужинать. Составите мне компанию? ---       - Так как, говорите, ваше новое имя?       Квентин угрюмо разглядывал жаркое из ягненка с какими-то кэналлийскими специями, к которому он едва ли притронулся, уклончиво соврав что-то про пост - не мог же он в самом деле, признаться, что его, с детства приученному сидеть на великосветских приемах, сейчас мутит от волнения? Одно неверное слово - и он подставит кардинала, отношения которого с Алвой ему были еще совершенно не ясны. Одно слово - и жизнь его брата может сложиться совершенно не так, как они планировали. Одно слово - и завтра же его самого отправят в дальнюю епархию в какой-нибудь Сагранне, если только Диомид не вступится - а он не вступится, судя по тому, что происходит в канцелярии в последнее время… Поток тревожных мыслей, усугубленный бессонницей, совершенно не помогал беседе, и от неожиданного вопроса Квентин вздрогнул.       - Как мне теперь называть вас, святой отец? - полушутливо повторил Алваро, самостоятельно разливая вино. Слуг за ужином он не признавал.       Квентин криво улыбнулся.       - Я еще не рукоположен.       - Но, если я правильно помню, в Нохе всем неофитам приходится найти себе нового покровителя.              Усталый разум пытался расшифровать эту шараду, а голос уже произнес:       - Я взял имя святого Сильвестра.       Алваро откинулся, пряча в бокале улыбку.       - Никогда о таком не слышал. И все же, мне кажется, Академия вам навредила. Я ведь помню вас еще со времен своей протекции над Лаик.       Квентин затаил дыхание, стараясь ничем себя не выдать. “Жеребячий загон” вовсе не был годами, которыми он гордился.       - Вас ждала бы прекрасная карьера в армии. А сейчас вы похожи на тень.       - Быть тенью Его Высокопреосвященства весьма почетно, - уклончиво ответил Квентин.       - И весьма утомительно. Хотите шадди?       - Что?       - Не бойтесь. Вам понравится. ***      Черные горошинки перца хрустели под фарфоровым пестиком, вскакивали как живые, умирали, раскалываясь, сдаваясь силе коричневых пальцев. Лицо мориска было неподвижно, но оно лучилось непонятной любовью, словно держал он в руках сейчас не тяжелую ступку, а упрямую любовницу.       Квентин знал об этом напитке весьма смутно. Высшие чины церкви иногда называли его “кровью морисков” и “плодом Леворукого”, соглашаясь в этом с истинниками из Агариса, откуда шадди и был завезен на Золотые Земли. Впрочем, в Кэналлоа он был известен и того раньше из-за того, что мориски предпочитали родниться с шадами, а не воевать, подобно Святому престолу, но делиться своими секретами с талигойцами не спешили.       Вот и в особняке первого маршала шадди варил особый слуга, с которым соберано Алваро изъяснялся исключительно по-багряноземельски. Квентин сквозь полуприкрытые веки наблюдал за тем, как он кланяется господину, а затем ловко он берет медную посудину с узким горлышком, ссыпает туда расколотые едкие семена - почти порошок, берется за какое-то другое странное приспособление, начинает крутить ручку. С сожалением Квентин оторвал от этого завораживающего действа взгляд и повернулся к хозяину.       - Я не уверен… что мне позволительно это пить.       - А мы никому не скажем, - неожиданно для пятидесятилетнего мужчины подмигнул ему маршал. - В конце-концов, у меня тут не церковь.       Шадди на вид тягучий, бархатистый и темный, как воды южного озера. Квентин осторожно берет полупрозрачную тонкую чашку.              - Вы так доверчивы… не боитесь, что я вас тут отравлю? - обнажает Алваро по-рысьи выступающие зубы.       - Вряд ли кто-то заметит эту потерю. Я всего лишь секретарь.              Первый маршал расхохотался.       - Вы скорее убедите меня в святости Оллара, чем в том, что у вас нет амбиций стать кардиналом.       Квентин отвечает раздраженным стремительным взглядом. Алваро примирительно снимает с левой руки кольцо и протягивает своему гостю так, чтобы оно оказалось в облачке пара от шадди.       - Смотрите - это саппиат. Если напиток отравлен, он изменяет цвет. Поверьте мне, я знаю о чем говорю. А теперь пейте и не думайте, что умираете.       Квентин пьет, обжигаясь, и от неожиданной кислоты и горечи его сгибает почти пополам, и ждет, пока уйдет пробежавшая по позвоночнику судорога. Он выпрямляется и смотрит на чашку с опаской - на поверхности разрушилась пленка темно-рыжей пены, обнажив чернеющую жидкость, - делать следующий глоток он не решается и лишь облизывает горькие губы, а в голове тем временем проясняется, и рука сама тянется к чашке.       - Вы второй человек после короля, кого я угощаю этим, - дразняще произносит герцог, продолжая наблюдать за ним.       - Вы слишком много внимания уделяете моей скромной персоне, - как можно ровнее отвечает Квентин, все еще внутренне содрогаясь от ощущения, что что-то растекается по венам, заставляя сердце стучать чаще.              - Было бы много, если бы Диомид не прятал тебя за книжными полками, как дорогую статуэтку, - мягко произнес первый маршал, приближаясь почти вплотную.       - Чего вы хотите? - очень тихо спрашивает юноша.       Первый маршал посмотрел ему прямо в глаза.       - Я бы хотел… чтобы после смерти одной дриксенки Его Высокопреосвященство был на моей стороне.       Квентин с трудом сдержал желание вскочить и броситься вон. Только что прозвучавшая фраза втягивала его в самое сердце заговора, из которого он сам не был уверен, что выберется живым. Но было еще кое-что - азарт и радость, что первый маршал согласен с мыслью, которую он никому не рисковал высказать вслух - что королева Алиса должна умереть.       - Он будет, - произнес наконец он, ставя чашку с отравой на стол.