Домой

Три недели прошли как один день. Стойбище Меткайина оживало медленно — новые хижины, починенные пирсы, илу, которые наконец перестали бояться возвращаться в лагуну. Раны заживали. Люди улыбались — не так широко, как раньше, но улыбались. — Мы справились, — сказал Тоновари на совете вождей. — Не до конца, — ответил Джейк. — Варанг жива. Король ждёт. — Но сейчас мы можем вздохнуть. Джейк кивнул. Он посмотрел на Нейтири, которая сидела рядом с Тук, перебирая лечебные травы. На Ло’ака, который учил Цирею стрелять из лука лесных На’ви. На Кири, которая смотрела на море и ждала. — Мы возвращаемся в лес, — сказал Джейк. — Наш дом там. — Я знаю, — ответил Тоновари. — Но я хочу, чтобы наши дети поехали с вами. Они должны узнать лес. Должны научиться тому, чему не могут научиться у воды. — Сколько? — Несколько. Те, кто готов. Джейк посмотрел на Ло’ака, который уже показывал Цирее, как держать лук. — Думаю, пара человек найдётся. Атея не прощалась. Она собрала свои вещи — немного: нож, амулет, потрёпанную циновку — и вышла из хижины, когда все спали. Кири ждала у пирса. — Ты уходишь, — сказала она. — Да. — Не попрощавшись. — Так легче. Кири подошла ближе. — Я знаю, где ты будешь, — сказала она. — Я чувствую. — Не говори никому. — Не скажу. Но ты должна вернуться. Атея посмотрела на неё. В глазах Кири — золотых, как у всех Оматикайя — стояли слёзы. — Вернусь, — ответила Атея. — Обещаю. Она шагнула в воду и поплыла в темноту. Кири смотрела ей вслед, пока силуэт не растаял в лунном свете. Лес встретил Атею тишиной. Не той, которая была раньше — живой, дышащей, полной голосов Эйвы. Другой. Пустой. Той, что бывает после пожара. Древо Душ почернело, но не умерло. Из его корней пробивались новые побеги — маленькие, зелёные, хрупкие. — Эйва, — прошептала Атея. — Ты здесь? «Я везде», — ответила Эйва. — Даже в пепле? «Даже в пепле». Атея опустилась на колени и коснулась молодого побега. — Я вернулась. Эйва молчала. Семья Салли вернулась в лес через неделю. Икраны приземлились на поляну, где когда-то стояли их дома. Теперь здесь были только угли да обгоревшие брёвна. — Мы отстроим всё заново, — сказал Джейк. — Знаю, — ответила Нейтири. Она отошла в сторону, прижала руку к груди и прошептала молитву — ту, что когда-то шептала мать над телом отца. «Эйва, дай нам сил». Эйва не ответила. Но Нейтири почувствовала тепло — не в груди, в душе. Ло’ак помогал разбирать завалы. Он работал молча, не поднимая глаз. Цирея была рядом — подавала брёвна, держала доски, молчала вместе с ним. — Ты скучаешь по воде? — спросил он. — Скучаю, — ответила она. — Но лес красивый. — Ты привыкнешь. — Я уже привыкаю. Он посмотрел на неё. Она улыбнулась. В лесу они прожили месяц. За это время отстроили три хижины, починили пирсы (не такие, как у воды, но крепкие), собрали урожай. Ло’ак показывал Цирее, как лазать по деревьям. Кири учила Аонунга стрелять из лука на земле. — Ты медленный, — сказала она, когда тот промахнулся в третий раз. — Я водный. Мы не стреляем на земле. — Теперь будешь. Аонунг тяжело вздохнул и снова взялся за лук. Паук получил аватара. Это случилось на второй неделе. Джейк связался с учёными, которые остались верны На’ви, и те вырастили тело специально для него. Процесс переноса сознания занял несколько дней. — Как ты? — спросила Кири, когда он открыл глаза. Паук — уже не Паук, а новый, в синем теле с пятью пальцами — посмотрел на свои руки. — Странно, — сказал он. — Я никогда не был таким высоким. — Привыкнешь. — Надеюсь. Он встал — неуклюже, как детёныш илу — и сделал первый шаг. — Ты рядом? — спросил он. — Я всегда рядом, — ответила Кири и взяла его за руку. Кири много времени проводила с Пауком. Они сидели на берегу реки — той самой, где когда-то Нетейям учил Атею стрелять — и говорили о будущем. О мире. О том, каково это — быть человеком в теле На’ви. — Я скучаю по старому телу, — сказал Паук. — Почему? — Оно было моим. Я знал его слабые места. Знал, как двигаться, как дышать, как бежать. Теперь я как детёныш — всё заново. — Ты научишься, — ответила Кири. — Откуда ты знаешь? — Я вижу. Она сказала это просто, без тени сомнения. Паук посмотрел на неё долгим взглядом. — Oel ngati kameie, — сказал он. Кири замерла. — Ты… ты знаешь, что это значит? — Я знаю. — Он улыбнулся. — Кири, я вижу тебя. Я всегда видел. Кири отвела глаза. — Ты же знаешь, кто я, — сказала она. — Я дочь аватара. Я наполовину… не знаю кто. Эйва во мне. Я странная. — Ты — Кири. И я люблю тебя. Она подняла голову. — Ты правда? — Правда. Они сидели на берегу, держась за руки, пока солнце не село за горизонт. Ло’ак нашёл их поздно вечером. — Ты чего не спишь? — спросил он. — Не могу, — ответила Кири. — Думаешь о нём? — О ком? — О брате. Кири промолчала. — Я тоже, — сказал Ло’ак. — Всё время. Он сел рядом. — Цирея сказала мне, что мы не должны винить себя. Что война забирает лучших. Что Нетейям отдал жизнь за нас. — Она умная, — сказала Кири. — Да. — Ло’ак помолчал. — Я люблю её. — Знаю. — Я никогда не думал, что скажу это вслух. — Война меняет людей. — Да. Они сидели на берегу, брат и сестра, и смотрели на звёзды. Где-то далеко, в забытом святилище, Атея стояла на коленях перед каменной чашей. Нетейям лежал в воде — спокойный, неподвижный, красивый. — Здравствуй, — прошептала Атея. Она коснулась его лица — холодного, как камень. — Я скучаю по тебе, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. Во сне. Наяву. Я вижу тебя в каждом месте,в каждом мальчишке, который учится стрелять из лука. Она поцеловала его в лоб. — Возвращайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Я больше не вынесу этого. Жить без тебя. Дышать без тебя. Сражаться без тебя. Слеза упала в воду. — Я люблю тебя, Нетейям. Я люблю тебя, и я жду. Эйва молчала. Но Атее показалось, что вода в чаше дрогнула. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Я подожду, — сказала она. — Ещё немного. Она легла рядом с чашей, свернулась калачиком и закрыла глаза. — Спокойной ночи, любимый. Эхо разнесло её шёпот по стенам святилища.