Часть 1

Солнце нещадно печет и слепит в глаза. Гоголь недовольно плюет и тащится сквозь высушенную траву, хмурясь. Макушку печет, а головной убор он потерял хуеву тучу времени назад, во время нападения каких то разбойников на их семью. Лёгкий кусок ткани прилип к телу и пропитался потом, а штаны измазались в грязи. Благо, не зима и одеваться в сто слоев шкуры не приходилось. Хотя он итак нашел бы выход. С людьми всегда хорошо удавалось заводить беседу. Он выходит на привычную тропу и замедляет шаг, благо отсюда не долго. Карман сумки оттягивает тяжесть походного ножа, припасов и корма, который он взял специально для рыжей беременной шалопайки, что еле ходит. Она вот вот должна была уродить на свет множество других своих маленьких подобий и оставлять беременную женщину без присмотра было кощунством. Кто-то же должен будет ловить мышей и мило мурчать, если погладить за ушком. На голой земле, разогретой до состояния печки, остаются вмятины изувеченных дорогой ступней, камешки и ветки впиваются в кожу, а Гоголь даже не морщится. Он выходит за угол дома и улавливает запах, втягивая носом знакомый аромат металла. Душок до того всеобьемлющ, что на секунду Коля входит в ступор, а потом выходит к основной площади и чувствует как его подтащнивает. Мерзкое зрелище. Повсюду разбросаны бездыханные тела со стеклянными глазами и замершими в предсмертном ужасе лицами. Брезгливо морщась он понимает, что попал к концу чьего-то представления, ведь запах металла совсем свежий и трупы не успели толком разложиться. Хлюп хлюп. Лужи крови. Кровь везде. Кровь липнет к ступнями. Гоголь думает о том, что, кажется, картина уже и не столь удручающая после недавней революции, а потом ещё одной... У него семью вырезали на глазах же, пару недель назад. Ну, с кем не бывает. У него этих семей было много, новая примет. Лишь бы было с кем скоротать его немалый срок и чем нибудь поживиться. Он выходит к главной площади и смотрит на фигуру облаченную во все чёрное посреди изувеченных смертных. Думается, а маленьких тварей он тоже?.. Николай подходит к фигуре в припрыжку, и вглядывается в уставшие глаза за черными локонами и не может понять, устроил ли он это один или случайно тут оказался. До того чужеродным кажется его умиротворённое спокойствие посреди ужаса вокруг. А потом взгляд падает на рыжую Мусю с вывернутыми наружу органами и Гоголь чувствует как вопросы к незнакомцу застревают в горле, а тревога скручивается узлом. Судак переводит взгляд туда же куда и он и даже не смущается сей комичной картины. Крест болтается, словно тупая ирония. Коля царапает свое запястье и думает. Потом оборачивается на незнакомца и смотрит в его неживые глаза, ржет в лицо, достает нож из сумки и целится в живот. Судак в черной рясе инстинктивно отшатывается, но не успевает увернуться. Шипит что-то уязвленно. Шелест ночных листьев почти убаюкивает, но у Гоголя сна ни в одном глазу. Он сидит и вспоминает уличную негодяйку, ее друзей и чувствует сожаление. Так и не покормил ведь бедную. Фигура сидящая слева молчит, слушает его гул беспокойных мыслей и мастерски сливается с окружающей природной. Видно, не нравится, когда тыкают ножом в твое мясо, Феденька. — Коли успокоился, отдай нож. Ты уже терзал мои запястья, прояви теперь свое милосердие. Коля молчит, вредничает. У гада зажило ведь все. Бессмертный, как и он, сука такая. Всех выпотрошил, а сам говорит на то воля божья. Голову ему бы отрубил, медленно так, будь на то его абсолютно небожья воля. Было бы здорово посмотреть на то как корчится белая рожа. Гоголь ядовито выплёвывает изо рта злость, не успокоился он. — Не потроши животных. Иначе повторишь судьбу этой деревни. Ветер свистит в волосах, запах лесной непокорности Николаю по душе. Он вспоминает чудные песни его последних родных и байки про бабу Ягу.