Глава 20

Несколькими днями ранее Мы с Лиамом сидели в столовой за общим столом в ожидании Бети. Гуннар — ее новый надзиратель — обычно привозил ее позже остальных, чтобы из-за инвалидной коляски не создавалось столпотворения в узком досмотровом коридоре. Сам Лиам к этому времени уже давно пошел на поправку и лишь слегка прихрамывал при ходьбе, но полностью обходился без посторонней помощи. Мы уже довольно долгое время принимали пищу без наручников. Наши надзиратели трапезничали за отдельными столами в специально огороженной зоне, а у дверей неизменно дежурили вооруженные охранники, готовые пресечь любую попытку побега или бунта. Исключение из этого правила сытого спокойствия составляли лишь недавно провинившиеся или сильно искалеченные ребята — они оставались под прямым, неусыпным надзором конвоя даже во время еды. Бети привезли через пару минут. Следом за ней в зал вкатили еще одного незнакомого мне парня на каталке. Поговаривали, что во время жесткой боевой подготовки у него вылетел мениск; он занимался то ли футболом, то ли баскетболом и заработал это тяжелое увечье еще в прошлой жизни, до попадания в клинику. Как только коляска с Бети двинулась в нашу сторону, Лиам нетерпеливо вскочил со своего места и негромко попросил Гуннара удалиться: — Я сам за ней пригляжу, если позволишь. Гуннар молча кивнул. Не заметить трепетные, нежные чувства парня к этой девушке было попросту невозможно, поэтому суровый надзиратель периодически позволял молодым людям насладиться редкими минутами наедине. Самодовольный Лиам буквально светился от счастья, словно только что совершил великий подвиг, а Бети смущенно и трогательно улыбалась. Окруженная такой искренней заботой, она, вероятно, чувствовала себя настоящей принцессой. Парень аккуратно усадил ее за стол прямо напротив меня, а сам сел по правую руку от девушки. Они давненько не виделись из-за плотного графика индивидуальных тренировок, так что эмоции у обоих были на пределе. Казалось, еще чуть-чуть — и Лиам начнет кормить Бети с ложечки, хотя руки у нее были совершенно невредимы. Мне нравилось тихо наблюдать за ними. Сама я никогда в жизни ничего подобного не испытывала: не была ни на одном свидании, не получила за все свои девятнадцать лет ни единого цветка или шоколадки от тайного воздыхателя. У меня их попросту никогда не водилось. И хотя с родителями мы всегда жили отчужденно и холодно, они совершенно не горели идеей поскорее выдать меня замуж или с кем-то сосватать. Глядя на этих воркующих голубков, мысли невольно уносили меня к Хельведу. Мой личный Демон не давал мне покоя. Я никак не могла разобраться в том, что именно испытываю к нему, и совершенно не понимала, как правильно назвать эти странные, пугающие чувства. — Ребята… а расскажите, как произошла и чем в итоге закончилась ваша самая первая влюбленность? — спросила я, лениво ковыряя вилкой в тарелке. Я и подумать не могла, что мой спонтанный вопрос спровоцирует настолько неловкую паузу. Лиам и Бети быстро переглянулись. Было очевидно, что это совсем не то, о чем они хотели бы вспоминать в присутствии друг друга, но я отчаянно нуждалась в совете, в чьем-то реальном жизненном опыте. Наконец первым слово взял Лиам: — Лет в четырнадцать, может чуть раньше, я по уши влюбился в девушку по имени Алесия. Она происходила из очень богатой семьи, ее отец дружил с высокопоставленными чиновниками, так что Алесия с самого детства ощущала себя особой «голубой крови». По сравнению с ней я был обычным деревенским парнем без гроша за душой, но мой порыв был абсолютно искренним. Вспоминая себя тогдашнего, я сейчас даже не могу толком понять, за какие такие заслуги я ее полюбил. Разве что за то, что на фоне сверстниц она казалась куда более взрослой и статной. Правда, обратная сторона этой взрослости проявилась в виде расчетливого коварства. Лиам грустно усмехнулся и продолжил: — Моя подруга детства видела эти наивные попытки ухаживания. Она сама собирала для меня красивые букеты из полевых цветов, которые мы тайком воровали из чужих цветников, чтобы я потом мог подарить их Алесии. Она даже пожертвовала парой своих девичьих украшений и помогала мне мастерить открытки своими руками. Я, дурак, даже попросил ее сблизиться и подружиться с Алесией, чтобы разузнать, что та обо мне думает. Жутко эгоистично, правда? Я тогда и близко не подозревал, что эта девчушка сама была тайно влюблена в меня, отчаянно ревновала к Алесии и соглашалась на любые унижения, лишь бы просто быть со мной рядом. В один из дней она прибежала ко мне вся в слезах после очередной бурной ссоры с Алесией и начала кричать: «Она просто использует тебя! Сними ты наконец эти розовые очки и поверь мне!» Я разозлился и не захотел ее слушать. Тогда подруга попросила меня спрятаться в кустах рядом с их излюбленным местом отдыха — небольшим деревянным домиком со скамейками на окраине парка. Под предлогом желания извиниться подруга привела туда Алесию, а я затаил дыхание в своей засаде. Они начали бурно выяснять отношения — сначала на пониженных тонах, но затем Алесию буквально прорвало. Лиам на мгновение замолчал, его взгляд стал жестким: — Она кричала: «Да накой мне сдался этот нищий бедняк?! Я и так потратила слишком много времени на то, чтобы его раскрутить, а оказывается, ему просто нечего мне предложить! Подавитесь вы своими убогими букетиками и бумажными поделками! Я ждала дорогих украшений, денег и красивых ухаживаний, а не внимания этого отребья! К твоему сведению, Лиам далеко не единственный, кто за мной бегает, так что терять мне нечего. Не хочу иметь с вами, нищебродами, ничего общего. Убирайся отсюда вместе со своим дружком!» После ухода Алесии подруга нашла меня за кустами в абсолютно удручающем, раздавленном состоянии. Мое сердце было разбито вдребезги. И знаете, что я сказал ей вместо благодарности? Я закричал, что это исключительно ее вина, что это она своим мерзким поведением заставила Алесию произнести эти страшные слова. Маленький, слепой идиот… В итоге я так и не смог простить Алесию, но и с подругой детства больше ни разу в жизни не заговорил. — А как все было у тебя, Бети? — мягко спросила я, переведя взгляд на девушку. — У меня все сложилось гораздо более банально, — тихо отозвалась Бети, грустно улыбнувшись. — Моя мать с самого детства крепко дружила с семьей одного мальчика, его звали Йохан. И мы, можно сказать, были заранее обещаны друг другу родителями. Хорошо хоть, до официального сватовства дело не дошло. Мы вместе росли, учились в одном классе. Вроде бы между нами даже теплились какие-то детские чувства: мы ходили за ручку, шептали друг другу глупые комплименты… А когда нам исполнилось по двенадцать лет, к нам в школу перевелся его лучший друг, о существовании которого я раньше и не знала. Это был типичный наглый хулиган с эго, которое было гораздо больше его самого. Его звали Рагнар. Чем-то напоминает Рагнарёк, правда? Имя, созвучное со скандинавским концом света, подходило ему идеально. Так вот, этот парень стал странно и разрушительно влиять на Йохана. По мере их сближения Йохан начал стремительно отдаляться от меня. Однажды на перемене я зашла в школьный туалет. Когда я уже подходила к двери, намереваясь выйти, с той стороны послышались мужские голоса — парни что-то бурно и эмоционально обсуждали, и я решила затаиться и подслушать. Рагнар настойчиво советовал Йохану бросить меня. Он говорил: «Эта девка делает тебя слабым. Ты из-за нее превратился в бабу, как размазня бегаешь за ее юбкой! Все эти детские ухаживания и сопливая любовь — сплошной бред. Если хочешь оставаться в нашей команде крутых парней, тебе стоит немедленно прекратить ваши игры в отношения». Когда я все-таки вышла из туалета, то изо всех сил старалась делать вид, что ничего не слышала, что все по-прежнему хорошо. Но тот холодный, брезгливый взгляд, которым одарил меня Йохан, не предвещал абсолютно ничего хорошего. Через пару недель он молча ушел из школы — перевелся в другое учебное заведение. Оставил меня один на один с этим чудовищем Рагнаром. И знаете, что самое парадоксальное случилось потом? Спустя время Рагнар сам неожиданно воспылал ко мне чувствами. Но все его неуклюжие признания в любви разбились об лавину моего жесткого, принципиального отказа. После этого он тоже перевелся вслед за Йоханом — блудные друзья воссоединились. Бети сделала глоток воды и продолжила свой рассказ: — Спустя три года к нам в класс пришел новенький — невероятно харизматичный, высокий и в меру серьезный парень. Как-то раз, сидя на скамейке во время школьного чемпионата по баскетболу, я натурально залюбовалась его игрой. Это не осталось незамеченным моей одноклассницей, и я решила шепотом спросить у нее имя этого тайного незнакомца. Им оказался… Рагнар. За прошедшие годы он кардинально изменился и сильно возмужал, я совершенно его не узнала: он перекрасил волосы в темный цвет, полностью сменил стиль одежды и характер в целом. Как выяснилось позже, его жестко сломили тяжелые разногласия в семье — то ли крах в отцовском бизнесе, то ли вообще грязный развод родителей. Все это бремя легло на плечи парня, и ему пришлось моментально повзрослеть. На второй год нашего совместного обучения, прямо в День святого Валентина, у нас в школе было принято бросать анонимные валентинки в специальный почтовый ящик, откуда они потом разносились адресатам. Собрав все свое мужество за долгую бессонную ночь, я соорудила для него три потрясающие валентинки разных видов: и с рисунками, и с наклейками, и со сложными объемными деталями. Текст я подписала разными почерками, насколько хватило умения, и отправила абсолютно анонимно. К несчастью, валентинки стали вручать прямо посреди перемены, перед началом урока. Я испуганно спрятала лицо за раскрытой книгой и принялась внимательно следить за тем, как же отреагирует Рагнар. Как только девочка-почтальон передала ему мои бумажные сердечки, он бросил на них короткий взгляд, а после, моментально найдя меня глазами в толпе, демонстративно и церемонно порвал их в клочья и угрожающе двинулся прямо к моей парте. Редко когда до попадания в эту проклятую клинику мне было так животно страшно, как в ту самую секунду. Рагнар с силой вздернул меня со стула за шкирку и во все горло прокричал на весь класс: «Не позорь меня, овца! Такие скучные заучки, как ты, вообще не в моем вкусе! Не смей больше даже смотреть в мою сторону!» А затем он с силой швырнул меня обратно. Находясь в полном шоке, я больно ударилась об пол. Я даже не помню, плакала я тогда или нет… Но возвращаться в класс после этого было отвратительно — на перемене эту унизительную сцену наблюдали не только мои одноклассники, но и ребята из параллельных групп. Однако, когда я все же вернулась в кабинет, учительница задерживалась, и наши девочки решили в знак поддержки подойти к моей парте. Они стали оставлять мне маленькие бумажные сердечки, наспех вырванные из обычных тетрадных страниц, с короткими, теплыми надписями: «доброй», «отзывчивой», «милой», «скромной»… Именно после этого жеста я и разрыдалась. А те самодельные записки еще очень долго хранила, бережно прятая от матери на самом дне своей «коробки воспоминаний». Может показаться, что я была близка с теми девочками, но за все годы учебы это был единственный раз, когда они меня по-настоящему поддержали. — Это просто ужасно… Настолько жестоко унизить влюбленного человека, да еще и угрожая физической силой! — буквально закипел от праведной ярости Лиам, крепче сжав кулаки. — А как этот ублюдок Рагнар вообще догадался, что валентинки были именно от тебя? — О, это было как раз проще всего. Жаль только, я сама об этом вовремя не подумала, — грустно выдохнула Бети. — Из всего нашего класса девочкой с по-настоящему «золотыми руками» по части рукоделия была только я. Открытки были выполнены настолько искусно, профессионально и качественно, что Рагнару не составило никакого труда моментально вычислить автора. — Ваши истории звучат очень трагично, — тихо резюмировала я, обводя их взглядом. — Неужели абсолютно все первые влюбленности в реальном мире такие болезненные? — Нет! Нет, что ты! Конечно же, далеко не все, — поспешно воскликнула Бети, попытавшись приободрить меня. — Тебе обязательно повезет, Эмма. Вот увидишь. — Думаю, все-таки нет… — едва слышно проговорила я, опустив глаза. — А ты сама разве ни в кого не влюблялась раньше, до клиники? — с любопытством поинтересовался Лиам. — Нет. Я ведь всю свою сознательную жизнь прожила под жестким надзором родителей и практически никогда не покидала изолированную территорию нашего загородного дома. — Ну, конкретно в этом вопросе я твоих родителей прекрасно понимаю, — серьезно подметил Лиам. — Ты сама правильно сказала: все, что происходит в подростковом возрасте среди сверстников — это зачастую сплошная трагедия. Мы растем среди настоящих, первобытных законов выживания: здесь есть и сильнейшие хищники, и слабейшие жертвы, и беспринципные подхалимы. Так что твои мама и папа, скорее всего, просто хотели оградить тебя от этого жестокого зверинца. Уверен, они тебя искренне любили.

***

После столовой. Лиам. После столовой нам удалось на какое-то время ускользнуть от бдительного надзора. Я тихо вел Бети по тёмному, глухому коридору, крепко держа за руку, чтобы она, не дай бог, не споткнулась в полумраке. Сердце в моей груди колотилось как сумасшедшее, словно после самой бешеной и изнурительной тренировки. — Бети, смотри, это наш секретный уголок, — прошептал я, осторожно приоткрывая неприметную деревянную дверь чулана со швабрами. Это укромное место я случайно нашел некоторое время назад и с тех пор еще ни разу не попадался охране за проникновением сюда. Внутри было тесно, но по-своему уютно: я заранее расстелил на полу свой теплый свитер, поставил небольшую восковую свечу, сделанную из остатков воска от старой лампы — той самой, что освещала нашу с товарищем комнату. Ну ничего, сосед как-нибудь переживет это временное неудобство. Фитиль мерцал мягко и ровно, отбрасывая тёплые, живые блики на милые веснушки Бети. Я аккуратно сел рядом с ней на пол и нежно убрал непослушную прядь рыжих волос с ее бледного лица. — Знаешь, в древнем Риме говорили, что первая любовь — как звезда: она горит ярче всего, даже если окружающая ночь кажется бесконечной. Ты веришь в подобное? — Я улыбнулся той самой лучезарной, искренней улыбкой, которую всегда приберегал исключительно для нее одной, и потянулся ближе, отчетливо чувствуя кожей тепло её робкого дыхания. — Что ты чувствуешь сейчас, Бельчонок? Я увидел, как её глаза мгновенно вспыхнули в полумраке, а на щеках проступил густой румянец — точь-в-точь как рассвет над бескрайним океаном, который я сам видел лишь на страницах старых, потрепанных книг. — Бети, ты краснеешь так мило, что я просто не могу удержаться, — хрипловато прошептал я. Мои пальцы нежно обвели её изящную скулу и плавно спустились к шее. Я тянулся к её губам намеренно медленно, давая ей возможность в любую секунду отстраниться или сказать «нет». Но Бети не произнесла ни звука. В следующий миг наши губы наконец встретились — мягко, трепетно, совсем как в тот самый первый раз. Её губы были слегка солоноватыми от подступившего волнения, а мои — горячими от безумного, дикого желания защитить эту хрупкую девочку от всего жестокого мира. Я уверенно обнял её за талию, прижимая как можно ближе к себе в этой душной тесноте чулана, и отчетливо ощутил, как бешено стучит её родное сердце прямо напротив моего. — Знаешь, в психологии это называют «эффектом бабочек» — адреналин первой влюбленности способен усилить каждый прожитый миг в тысячу раз. А у тебя… они летают сейчас внутри? Расскажи мне. Или просто покажи… — Откуда ты узнал? — удивленно затаращилась на меня Бети, округлив глаза. А затем она, глубоко вздохнув, принялась медленно расстегивать верхние пуговицы своей рубашки, аккуратно спуская ткань с одного плеча. Мои глаза расширились от изумления. На оголившемся нежном плече передо мной предстала аккуратная, крошечная татуировка в виде бабочки. В колеблющемся пламени свечи казалось, будто её тонкие крылья трепещут, словно живые. — Бети... это... невероятно, — выдохнул я, буквально затаив дыхание. Я кончиками пальцев нежно коснулся рисунка, медленно проводя по контуру изящных крыльев и впитывая кожей мягкое тепло её тела. Сердце стучало настолько громко, что его глухой стук, казалось, эхом отдавался от тесных стен чулана. — Я ведь угадал совсем не случайно. Твои глаза всегда искрятся так же, как их крылья в полёте. Но видеть это вживую… Ты для меня как редчайший вид, Бети. Как бабочка-монарх, которая способна мигрировать за тысячи километров, преодолевая любые бури, лишь бы найти свое истинное место. И моё место — здесь, рядом с тобой. Почему ты решила набить именно её? — Бабочка, как известно — это главный символ свободы, — тихо, с затаенной грустью отозвалась Бети. — Для меня она стала тем же самым. Моя мать в молодости профессионально занималась коллекционированием насекомых. Будучи совсем маленькой, я часто со слезами на глазах наблюдала за тем, как эти беспомощные, красивые создания отчаянно и слепо колотят лапками о холодные стеклянные стенки банок. И как они же, постепенно умирая, медленно прекращают любые попытки выбраться на волю… Я в какой-то момент стала отчетливо чувствовать себя точно такой же бабочкой в собственном доме. Они были моими единственными настоящими друзьями в детстве. Я теряла их одну за другой, но всегда, каждую секунду своей жизни, отчаянно мечтала спасти их всех. Спасти их… и саму себя. Я молча прижался губами к её плечу, целуя татуировку легко и трепетно, а затем поднял на Бети взгляд, до краев полный нежности и разгорающегося внутреннего огня. Рубашка тем временем сползла еще чуть ниже, открывая моему взору больше её гладкой кожи. — Моя храбрая, сильная девочка… Можно я помогу тебе? — Мои пальцы по-прежнему оставались на её талии. Я замер, смиренно ожидая её разрешающего кивка. Я видел, как Бети испуганно прикусила пухлую губу. Странная, гремучая смесь девственного страха и трепета в её глазах делала её в эту секунду ещё прекраснее. Моя первая. Моя единственная. — Бети, не бойся ничего, я здесь, с тобой... и только с тобой, — успокаивающе зашептал я ей в самые губы. Мои ладони медленно, бесконечно нежно и плавно потянули рубашку с её плеч вниз, открывая её тело сантиметр за сантиметром. — Никогда раньше никто не касался тебя так, верно? Тогда позволь мне стать твоим первым и последним. Я сделаю всё, чтобы это было незабываемо. Мои руки скользнули дальше по спине, согревая её своим теплом и чувствуя, как она едва заметно дрожит под моими ладонями. Губы коснулись чувствительной шеи, целуя мягко и оставляя на коже влажный, дорожащий след. — Твоя кожа — как чистый шёлк, такая нежная... Дыши со мной в один такт, слышишь? — Я прижался к ней вплотную. В этой душной тесноте на тела соприкоснулись, и моё собственное дыхание мгновенно участилось от дурманящего, едва уловимого аромата её кожи. — Ты готова полностью довериться мне, Бельчонок? Что ты чувствуешь, когда мои руки касаются тебя? — Я доверяю тебе, Лиам. Продолжай, — едва слышно слетели с её губ тихие, неуверенные слова. — Ты доверяешь... это всё, что мне нужно, — прошептал я, и мой голос ощутимо дрогнул от переполнявшей меня нежности и дикого желания. Мои ладони медленно скользнули вперед, мягко обхватки упругую грудь. Пальцы ласково и осторожно обвели соски, чувствуя, как они моментально твердеют от моих прикосновений. Бети судорожно, рвано вздохнула, и этот сладкий звук стал для меня лучшей музыкой. Я поцеловал её изящную ключицу, спускаясь губами всё ниже и ниже, к самой вершине груди. Мой язык нежно коснулся соска, медленно и дразняще кружа вокруг него, заставляя девушку крупно вздрогнуть. Я прижал её к себе ещё крепче. Одна моя рука по-прежнему оставалась на её тонкой талии, а вторая плавно поглаживала плоский живот, медленно спускаясь к самому краю брюк. — Ты такая теплая... моя маленькая. Только моя, — выдохнул я, поднимая потемневший взгляд в её глаза, полные абсолютного, безграничного доверия. — Знаешь, в нейронауке говорят, что окситоцин, вырабатываемый от подобных ласк, связывает сердца людей навечно. Чувствуешь эту невидимую связь? Куда мне направить свои руки дальше, Бети? Покажи мне, как именно ты хочешь… — Моя… эрогенная зона. Кожа вокруг груди и рёбер, — густо покраснев и сильно прикусив пухлую нижнюю губу, прошептал мой Бельченок. — Твоё слабое место... Ну что ж, я готов открыть абсолютно все твои секреты, — с теплой, понимающей улыбкой прошептал я, и мои глаза победно засияли. Мои пальцы легко и невесомо скользнули вокруг её груди — по той самой нежной коже, где она плавно переходила в рёбра. Я очерчивал эти изгибы медленно, кругами, заставляя её кожу покрываться миллионами мелких мурашек. Бети сладко выгнулась навстречу моим рукам, её дыхание окончательно сбилось, и я всем телом ощутил эту сильную дрожь. Мои губы послушно следовали за пальцами: я покрывал поцелуями каждый сантиметр её торса, аккуратно проводил языком по чувствительным рёбрам, нежно посасывая кожу до тех пор, пока Бети не издала свой первый тихий, томный стон. Одна моя рука оставалась на её рёбрах, продолжая ласкать её круговыми движениями, а вторая осторожно скользнула к женским брюкам, плавно расстегивая верхнюю пуговицу. — Здесь всё настолько чувствительное... Ты невероятно горячая, Бети, — выдохнул я, прижимаясь к ней всем телом и отчетливо ощущая её жар даже сквозь тонкую ткань белья. — Хочешь, чтобы я спустился еще ниже, или мне пока продолжить ласкать тебя здесь? — М-можешь спуститься пониже… — смущенно пролепетала она, стыдливо прикрыв лицо маленькой ладошкой. — Как скажешь, моя милая... Я буду спускаться очень медленно, чтобы ты успела прочувствовать каждое моё касание. — Мой голос стал совсем низким, хриплым от сдерживаемого желания. Пальцы аккуратно стянули брюки вниз вместе с бельем, открывая моему взору всю Бети — такую уязвимую, беззащитную и невообразимо прекрасную. Мои губы проложили дорожку из поцелуев по её животу прямо к бедрам, а руки мягко погладили внутреннюю сторону ног, заставляя их плавно раздвинуться шире. Наконец я осторожно коснулся её киски — она уже была горячей и нежно влажной от томительного предвкушения. Я пальцем провел по складкам, ласково кружа вокруг чувствительного клитора и заставляя девушку судорожно вздрагивать от каждого мига. — Ты такая отзывчивая, милая... Дыши глубже, — шептал я, целуя внутреннюю поверхность её бедер. Затем мои губы опустились к самой киске. Язык медленно скользнул по складкам, пробуя её на вкус и нежно лаская самый вход. Её громкие, частые стоны теперь служили мне самым верным компасом в темноте чулана. — В эволюции принято считать, что подобные ласки в разы усиливают ментальную связь внутри пары — совсем как у диких волков в стае. Ты готова почувствовать мои пальцы внутри себя? Или мне сначала ещё побыть здесь языком? — Языком! Пожалуйста, пока что только языком… — испуганно и взволнованно вскрикнула Бети, явно переживая из-за своей неопытности. — Твоё желание для меня — закон, — выдохнул я с тихим, утробным стоном. Устроившись как можно удобнее в этой тесной каморке, я раздвинул её колени ещё шире и нырнул губами в самую глубь. Мой язык уверенно заскользил по её киске, тщательно лаская каждую складочку, медленно и дразняще очерчивая клитор, а затем нежно посасывая его. Она была такой мокрой, теплой, а её вкус — сладким, словно самый настоящий запретный нектар. Я припал к ней губами, постепенно ускоряя ритм движений, и почувствовал, как её бёдра мелко задрожали, непроизвольно стискивая мою голову. Пальцами свободной руки я одновременно сжал её рёбра — её самое слабое, чувствительное место, — добавляя в этот коктейль ощущений новых ярких искр, пока мой язык входил чуть глубже, ритмично имитируя толчки. — Кончи для меня, Бети... Просто отпусти себя, забудь обо всем, — шептал я, создавая вибрацию голосом и ни на секунду не останавливая ласки. Её дыхание участилось до предела, тело судорожно изгибалось на моем свитере. Она была совсем близко к пику. Что же будет дальше, когда она наконец взорвется этим экстазом? Мой Бельченок в панике запустила пальцы глубоко в мои волосы, словно нашла свой единственный надежный якорь посреди бушующего шторма. Она с силой надавила на мой затылок, прижимая меня как можно ближе к себе. Мой нос уперся в её кожу, жадно вдыхая её неповторимый аромат, пока язык продолжал свою неустанную, безумную работу: он нырял глубже, ласкал нежные стенки и кружил по клитору быстрыми, жадными движениями. — Да, Бети, вот так... кончи для меня, хорошая моя, — бормотал я ей в ответ, отчетливо чувствуя, что она уже находится на самой грани. И её тело вдруг сильно, судорожно вздрогнуло. Киска под моим языком запульсировала частыми, мощными толчками, и долгожданные волны оргазма с головой накрыли девушку. Она громко, протяжно застонала, вовсю изливаясь сладким теплом прямо на мои губы. Я не останавливался еще какое-то время, бережно смакуя каждую каплю её удовольствия, пока её тело наконец полностью не обмякло. Я медленно поднялся выше, покрывая поцелуями её мокрый животик, грудь и, наконец, припал к её губам, давая ей возможность полностью распробовать саму себя на моих губах. — Ты просто прекрасна в экстазе... А теперь, может, настала моя очередь? — прошептал я, плотно прижимаясь к ней всем телом и давая ей четко ощутить твердость моего напряженного члена у её бедра. — Ты готова почувствовать меня внутри себя, Бети? — Прости, Лиам… Это было просто чудесно, но я думаю, что для нашего самого первого раза этого пока достаточно, — прикрыв глаза, тихо проговорила она. — Я еще совсем не отошла от пережитого… И я уверена, у нас с тобой впереди будет еще очень много таких моментов. Она окончательно расслабилась и обмякла в моих руках, словно нежный цветочный лепесток после сильного проливного дождя. Я крепко и нежно обнял её, бережно укачивая в тепле нашего маленького чулана. — Бети, ну что ты, не извиняйся. Моя милая, это было по-настоящему волшебно... Твой самый первый в жизни оргазм — это огромная честь для меня, — я нежно поцеловал её в висок, аккуратно убирая влажные от пота волосы со лба моего каштанового ангела. В её глазах по-прежнему читалось легкое потрясение, а хрупкое тело всё еще продолжало мелко дрожать от пережитого экстаза. Я вовсе не торопил её — просто сидел рядом, крепко держа в объятиях и плавно поглаживая спину круговыми движениями. — Конечно же, достаточно, солнышко. Ты абсолютно права — у нас впереди еще вся жизнь и сколько угодно таких минут. Просто отдохни на мне. Давай вместе насладимся этим мгновением. — Я лучезарно улыбнулся, аккуратно накрывая наши тела своим свитером, словно теплым одеялом. — Знаешь, в истории любви первый оргазм девушки часто сравнивают с рождением новой звезды — он такой же яркий и способный в один миг изменить абсолютно всё вокруг. Как ты себя чувствуешь сейчас? Чувствуешь, как внутри тебя горит энергия этой зародившейся звезды?

***

Настоящее время Перепуганная Бети мгновенно вскочила с постели, намереваясь помочь мне, распластавшейся на холодном полу. — Не вставай! Со мной всё нормально, — резко остановила я её, самостоятельно поднимаясь на ноги. — Что вообще нашло на Хельведа?! Отчего он так жестоко обошелся с тобой? — в её голосе звенел неподдельный страх. — Бети… У меня очень плохие новости. Подбирать слова выходило с огромным трудом, но мне всё же удалось сбивчиво пересказать наш неудавшийся побег и суровый вердикт Вершителей Судеб. Я старалась говорить так, чтобы эти страшные события казались хоть чуточку менее ужасающими, но скрыть правду было невозможно. — Что ты натворила… Господи, его же просто убьют! — Бети в панике уставилась на меня расширенными от ужаса глазами. — Хельведу хотя бы дали выбор, а Лиама теперь держат вообще непонятно где! И как тебе только в голову пришло решиться на бегство?! Нам отсюда ни за что не выбраться, понимаешь ты это или нет? Нам остается только выживать внутри этих проклятых экспериментов! Она судорожно подобрала под себя ноги, уткнулась лицом в колени и стала, словно маленький испуганный ребенок, раскачиваться из стороны в сторону на кровати, отчаянно пытаясь успокоиться. — Я же влюбилась в него… Эмма, зачем ты так со мной?! Зачем ты подвергла его такой смертельной опасности? — Он сам пошел за мной, — попыталась оправдаться я, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я даже близко не знала, что у него в это время проходит занятие где-то поблизости. — Звучит как убогая, глупая отмазка! Ты просто решила сбежать, а значит, была готова разом бросить нас всех, бросить меня! А я ведь наивно считала, что мы настоящие подруги… Она тихо, горько заплакала, вытирая мокрые щеки о ткань собственных штанов и всё крепче, до боли обнимая себя руками. — Это же я сама… это я попросила его за тобой приглядывать. Как же невовремя… Меня изнутри буквально распирало жгучее желание подойти к ней. Но я замерла на месте, совершенно не понимая, что делать в такой ситуации. Обнять её? Погладить по спине? Больше всего на свете я не любила и панически боялась чужих слез, потому что перед ними всегда оказывалась абсолютно бессильна. Я совершенно не умела утешать людей. Мне было нечеловечески сложно подобрать банальные слова поддержки, да и какую реальную поддержку я могла ей сейчас дать? «Бети ведь абсолютно права… Я действительно хотела их бросить. Всё происходящее — исключительно моя вина». — Я же никогда в своей жизни не верила в любовь… — тихо, сквозь душащие всхлипы, начала Бети. — Всегда до судорог боялась мужчин. Они казались мне какими-то страшными, отвратительными существами, у которых на уме вечно вертится одно и то же. Моя мать никогда не рассказывала мне о сексе, не говорила о женской анатомии — мне абсолютно всё до единого приходилось узнавать от чужих людей. Даже когда у меня пошли первые месячные — а они начались очень поздно, в восемнадцать лет — мне было невыносимо, до слёз стыдно сказать ей о них. Живот болел просто адски, я ходить нормально не могла, а обезболивающие таблетки мать мне принципиально не давала. По её словам, мой организм должен был сам справляться со всеми заболеваниями, а «лекарства только сделают иммунитет слабым». Знаешь, каково это, когда тебе приходится тайком сбегать из дома и на последние крошечные деньги покупать не еду, а прокладки? В первые дни я даже понятия не имела, как ими правильно пользоваться, а о тампонах вообще молчу… Один раз я даже упала в обморок прямо на пол из-за сильнейшего болевого шока, настолько мучительными и болезненными были эти дни. И как же помогла мне родная мать? Она просто начала со всей дури пинать меня ногами в живот, сочтя моё тяжелое состояние за обычное лодырничество и симуляцию. Бети тяжело вздохнула, утирая слезы, и её взгляд стал отрешенным, словно устремленным в пустоту: — А знаешь, во сколько лет я вообще впервые узнала о существовании секса? В шесть! После возвращения из детского сада я заметила на площадке рядом с домом двух своих подруг. Они укрылись в игрушечном деревянном домике, смотрели какое-то видео в новомодном телефоне одной из девочек и заливисто хихикали. Заметив мой ступор, они заговорщически поманили меня к себе: «Хочешь кое-что посмотреть?» — со странной улыбкой спросили они. И я согласилась. Образовав круг, мы склонились над маленьким гаджетом, и передо мной предстала дикая, кошмарная картина. Молодой человек заводит в свою комнату девушку, начинает её раздевать, они занимаются сексом, а затем в комнату внезапно врывается мать парня и с позором выгоняет девицу. Та в панике выбегает на улицу, даже не успев толком одеться. Парень жутко возбужден и агрессивно настроен, его мать специально забирает нижнее белье девушки, чтобы та не смогла одеться до конца. Между ними происходит яростная ссора, и в какой-то момент этот парень подскакивает к собственной матери и начинает жестоко трахать её, поставив перед собой раком… Зашедшая обратно за своими вещами любовница молча наблюдает эту картину, парень швыряет ей трусы, и она уходит… По всей детской площадке из динамика раздавались громкие звуки шлепков и стонов — абсолютно непонятного, пугающего для меня тогда действия, и всё это сопровождалось дружным смехом моих малолетних приятельниц. Я до сих пор не знаю, почему и как вообще произошло, что в столь нежном возрасте их это привлекало, и как подобное видео оказалось в открытом доступе для просмотра. Но с того самого дня мой детский мир полностью перевернулся. Вот так, в свои шесть лет, я впервые увидела жесткое порно, да еще и с инцестом. Она сделала короткую паузу, судорожно вздохнув: — Дальше — больше. В семь лет, прямо перед выпуском из детского сада, произошла реальная попытка меня изнасиловать. Как-то раз в нашей группе случился жесткий карантин из-за гриппа, многие дети так и не вышли с больничного, и в тот злополучный день я оказалась единственной девочкой среди толпы мальчиков. В меня уже давно был тайно влюблен один хулиган. Этот мальчик отличался высоким ростом, что придавало ему обманчивой взрослости, но никак не ума. А еще его все беспрекословно слушались, потому что он с малых лет мастерски владел ораторским искусством. Его звали Вальдемар. Он пытался за мной ухаживать, хотя все его попытки были довольно трусливыми и ограничивались тем, что он подкидывал мне записки и сладости в шкафчик. Для меня это было даже к лучшему, ведь отшивать его лично было бы куда сложнее. Тем не менее серьезному разговору суждено было состояться после того, как Вальдемар подкинул мне в шкафчик колечко — игрушечное, конечно, но подтекст этого жеста мне категорически не понравился, и я жестко ему отказала. Было видно, что он затаил глубокую обиду, но до поры до времени никак не солил мне, так что я сочла это обычным временным капризом. Так вот, отсутствие других девочек в тот день на мне поначалу никак не отразилось: я всегда любила уединение и в этот раз тоже предпочла сесть в самом дальнем углу комнаты, чтобы спокойно поиграть с куклами. Но боковым зрением я неожиданно заметила, как Вальдемар подзывает к себе всех присутствующих мальчиков. Они стали что-то бурно обсуждать, ехидно и зло поглядывая в мою сторону. Я, к несчастью, проигнорировала это и увлеченно продолжила игру, что стало моей роковой, непоправимой ошибкой. Как только я окончательно отвернулась и сфокусировалась на куклах, сзади меня внезапно схватили несколько пар сильных рук и грубо повалили на пол. Около десяти мальчишек со всей дури удерживали мои конечности, не оставляя ни единого шанса даже пошевелиться, а сам Вальдемар по-хозяйски залез на меня сверху. С мерзким выражением торжествующего победителя на лице он стал говорить мне гнусные гадости насчет того, что я слишком долго строю из себя недотрогу, и что он ни за что не примет мой отказ, выкрикивая что-то в духе: «Так не доставайся же ты никому!» Мне было так дико, животно страшно… — Бети… — тихо, с состраданием позвала я её снова. Повернувшись ко мне, она крепко взяла мои ладони в свои. Её голос сильно дрожал, а страшные картины из прошлого вызвали новую лавину горьких слез. — Он стал бесцеремонно ощупывать меня везде, рассматривал как какую-то бездушную куклу, грубо отодвигал одежду, с силой сжимал пальцами лицо… И когда он уже наклонился, чтобы силой поцеловать меня, в комнату внезапно зашла повариха. Я была спасена. Отвлекшись на её внезапный приход, его подхалимы на секунду ослабили хватку, и я смогла освободить одну ногу, чем тут же воспользовалась, со всей дури зарядив Вальдемару прямо между ног. Встрепенувшись от шума, повариха подбежала, помогла мне отползти от этой кучки малолетних чудовищ и отвела в тихую комнату с общими спальнями. Там она заперла меня, чтобы я могла побыть в полном одиночестве, прийти в себя и дождаться мать. Моя мама, к слову, абсолютно никак не отреагировала на пересказ случившегося со слов женщины. А оставшись со мной наедине, она лишь воспользовалась этим жутким поводом, чтобы в очередной раз жестоко упрекнуть меня за то, «что я какая-то не такая». — Это просто ужасно. Мне так невообразимо жаль… — я искренне, крепко обняла её, и Бети безвольно, словно сломанная ветка, повисла в моих объятиях. — А что в итоге стало с этим Вальдемаром? Всхлипнув, она тихо ответила: — Его в каком-то смысле покарал сам Бог. Он недавно умер от жесткой передозировки, а до этого долго числился пропавшим без вести, пока его труп наконец не нашли. Перед смертью он полностью пустил по миру свою несчастную мать — тайно продал абсолютно все ценные вещи из дома. Так что она сейчас вынуждена пахать на самых неблагодарных, грязных вакансиях, у неё даже нет времени элементарно оплакать сына… Да и стоит ли он вообще этих слез? Полностью вытерев лицо, Бети решительно отстранилась от меня и посмотрела прямо в глаза: — Я люблю его, Эмма. Лиама. Впервые в жизни и по-настоящему. Спустя столько страшных детских травм я наконец-то открыто признаю это и больше не боюсь. И вот, только-только обретя свое хрупкое счастье, ты приходишь и говоришь мне, что его участь неизвестна. Как мне, по-твоему, прикажешь на это реагировать? Я прекрасно тебя понимаю: ты отчаянно нуждаешься в контроле над ситуацией, над собственной жизнью, а эта проклятая организация безжалостно отняла у нас это право. Но идя на столь радикальные, безрассудные меры, как бегство, ты автоматически тянешь всех за собой в могилу. И первым в этой смертельной связке оказался именно Лиам… Ты постоянно находишься в состоянии дикого страха и удушающей тревоги. Я слишком часто замечаю, насколько сильно напряжено твое тело, даже когда ты крепко спишь. Ты начеку двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и это совершенно неправильно. У тебя словно до предела обострены инстинкты самосохранения, как у дикого зверя, только вот ты фокусируешь свое внимание совершенно не на том. Да, тебя с детства учили профессиональной охоте, и ты часто ставила себя на место того животного, чье чучело изготавливала; вероятно, у тебя невероятно развита интуиция. Но глядя на тебя со стороны, сложно сказать, что передо мной полноценный человек. Ты не живешь для себя, ты просто выживаешь. Ты несешь прямую угрозу для окружающих, Эмма, и я очень не хочу стать следующей жертвой вслед за Лиамом. Я буду каждую секунду молить Бога, чтобы он дал мне шанс вновь увидеть его живым… Так скажи мне честно, Эмма: что случится с тобой, если ты наконец полностью избавишься от своей вечной тревожности? — Думаю, я сразу же умру, — тихо, но абсолютно серьезно ответила я. Наступила тяжелая, звенящая тишина. Бети молча отвернулась к стене. Было похоже, что она сильно расстроилась из-за того, что так и не добилась от меня глубокого эмоционального понимания, но при этом по-своему приняла мой честный, пугающий ответ. Желая хоть как-то разрядить эту удушающую обстановку, я решила перевести тему: — Бети… А остались ли у тебя хоть какие-то хорошие, светлые воспоминания о детском саде? — Да, — после долгой паузы тихо отозвалась она. — Повариха, о которой я говорила ранее. Я была её главной любимицей: часто помогала ей на кухне, разносила подносы с едой по группам. А когда я окончательно выпускалась из сада, она в тот самый день подарила мне клетку с живым хомячком. Поначалу всё моё девичье внимание было приковано к самой клетке — я впервые в жизни видела такие невероятно детализированные ходы, пластиковые тоннели и домики, что даже невольно стала завидовать роскошным апартаментам грызуна. Но затем я искренне и сильно полюбила обитателя этого пентхауса. У хомячихи шерстка была точь-в-точь цветом как мои волосы, и такие яркие, блестящие глазки, что я назвала её Бусинкой. Я бережно прятала её в своей комнате от матери, и даже после её смерти продолжала буквально сдувать пылинки с её опустевшей клетки… — О, это действительно замечательно! — слабо улыбнулась я. — В каком-то смысле да, — грустно выдохнула Бети. — Но теперь я думаю, что хомяков детям дарят исключительно для того, чтобы с малых лет научить их принимать скоротечность жизни и не бояться смерти. Так что Бусинка первой показала мне скрытую жестокость этой вселенной, бережно спрятанную в её хрупком крошечном теле. — Бети, можно задать тебе еще один вопрос? — Конечно, — она медленно выбралась из своих тяжелых размышлений. — Ты невероятно четко, по-взрослому формулируешь свои мысли… — А, это! Это у меня с самого детства. Сколько себя помню, я вела подробные личные дневники, в которых до мелких оценок описывала всё происходящее за день и свои скрытые мысли. Ну а насчет того, почему я так хорошо анализирую людей, скажу просто: тот, кто в полной мере познал на собственной шкуре первобытную человеческую ярость, а тем более ярость самого близкого и родного человека, никогда больше не сможет спокойно доверять другим. Он не сможет просто сосуществовать, не задумываясь ежесекундно о том, что же на самом деле произошло с тобой и почему ты поступаешь именно так, а не иначе. Я была искренне поражена. Сидящая передо мной хрупкая девочка на поверку оказалась в тысячу раз сильнее, глубже и взрослее, чем я вообще могла себе представить.

***

Бети. Спустя два часа. Спустя два часа наступили глубокие сумерки. В этих краях темнело рано, время стремительно близилось к закату, и мы с Эммой уже молча укладывались спать. Между нами по-прежнему царила густая, давящая неловкость. Все разговоры, а точнее — моя недавняя бурная тирада, окончательно сошли на нет. Мертвая тишина, которая уже некоторое время висела в комнате, лишь способствовала стремительному размножению самых дурных, пугающих мыслей. «Интересно, как там Лиам… Где он сейчас находится? О чем думает в эту секунду? Что чувствует?» — от этой полной, удушающей беспомощности мне безумно хотелось рвать на себе волосы. В животе поселилась неприятная, леденящая пустота, но это был вовсе не голод, нет. И уж точно не те нежные, трепетные бабочки, которые еще совсем недавно щекотали меня изнутри вместе с горячими поцелуями юноши в потайном чулане. Сейчас во мне словно ползали, мерзко извиваясь, холодные черви. Я ощущала себя несчастным, глупым мотыльком. Вот мы с Лиамом весело и беззаботно порхаем вдвоем, а в следующий миг он уже падает ниц, заживо сгорая и полностью опаляя свои крылья. Мне было до смерти страшно падать вслед за ним в эту бездну. Я металась внутри собственных мыслей, абсолютно не зная, что делать, и понимая, что больше не вынесу этого мучительного ожидания. — …Бети! — знакомый голос Эммы резко прорезался сквозь плотную пелену моей полудремы. Как выяснилось, она уже довольно долгое время безуспешно звала меня зачем-то. — Бети, очнись, к тебе пришли, — повторила она, заметив мою осознанную реакцию. — Что? — я тут же испуганно подскочила на постели. В дверях нашей комнаты с массивным включенным фонарем в руках стоял Гуннар. Он замер на пороге, словно монументальное каменное изваяние: спина прямая, как натянутая струна, широкие плечи жестко расправлены, подбородок чуть приподнят, а огромные руки крепко сжаты в кулаки. В этом человеке всегда был до предела напряжен каждый мускул, а во всех движениях неизменно сквозила идеальная точность и уверенность опытного военного. Только вот прямо сейчас его мощное напряжение было воплощением вовсе не железной дисциплины или выдержки солдата, а скорее тяжелой, мучительной внутренней борьбы. Он искренне переживал. И это пугало меня сильнее всего на свете. — Нам нужно идти, — коротко и глухо бросил он в мою сторону. Я буквально остолбенела, его леденящий тон мне совсем не понравился. Эмма тем временем быстро юркнула к тумбочке и достала оттуда мою легкую курточку — ту самую, которая когда-то досталась нам после казни Ривена. — Давай я помогу, — заботливо и мягко предложила она, аккуратно просовывая мои непослушные руки в рукава. «Наверное, она и впрямь глубокий эмпат, раз настолько безошибочно считывает общее гнетущее настроение, — подумала я. — Я бы сейчас сама ни за что не справилась». Все это время молча стоявший у порога Гуннар аккуратно вкатил в комнату мою инвалидную коляску и бережно пересадил меня в нее. — Удачи… — едва слышно прошептала Эмма на прощание. И за моей спиной с тяжелым стуком закрылась дверь.

***

Бети. Настоящее. Мысли в голове окончательно затихли. Сердце, казалось, вообще перестало биться — по крайней мере, я ощущала это именно так. Моё тело стало податливее тряпичной куклы, а затуманенный взгляд никак не мог сфокусироваться на окружающих предметах. Гуннар молча докатил мою коляску до старого грузового лифта. Я впервые видела, чтобы им вообще кто-то пользовался в этом крыле. На вид он казался даже старше самого здания. Мужчина уверенно нажал на кнопку вызова, и как только тяжелые витиеватые створки со скрежетом распахнулись и мы въехали внутрь, в нос тут же ударил резкий, удушливый запах машинного масла, застоявшегося запыленного воздуха и ржавого металла. Точнее, мне просто очень хотелось думать, что это был запах металла, — я до судорог боялась опустить глаза в пол и увидеть на настиле въевшиеся кровавые разводы. Стены кабины лишь для видимого, фальшивого комфорта были на скорую руку обиты потертым красным бархатом, но в местах глубоких царапин и отошедшей ткани отчетливо виднелись серые гнилые доски. Меня не покидало стойкое ощущение, будто этот лифт — заранее сконструированный для нас гроб. Казалось, стоит нам начать спуск, как ржавый мотор заклинит, тросы со страшным визгом оборвутся и нас заживо похоронит где-то в самом низу бетонной шахты. Я тяжело, с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. Гуннар протянул массивную руку и нажал на кнопку с цифрой «-2». На мгновение мне показалось, что здесь закралась какая-то чудовищная ошибка. Наземное здание клиники было четырехэтажным. Минус первый этаж, по рассказам часто бывавшей там Эммы, был полностью оборудован под технические комнаты навигации, слежения, а также приемную самих Вершителей Судеб. Но что же тогда способно вместить в себя пространство минус второго этажа? И почему на панели лифта, чуть ниже, красовалась самая стертая, еле читаемая, зловещая кнопка с цифрой «-3»? Мы доехали на удивление быстро. Пару резких толчков, несколько настораживающих, скрежещущих звуков внутри кабины — и всё обошлось. Но когда створки наконец разъехались, меня встретил жуткий бетонный коридор, создающий давящий эффект зеркальной бесконечности. Одинокие лампы под потолком мигали в разных уголках, вызывая нарастающее беспокойство, словно в ожидании скорого появления жуткого скримера. Голый бетонный пол, такие же серые стены, покрытые грубой, небрежной штукатуркой… По левую и правую стороны тянулись глухие камеры с грязными глянцевыми стеклами почти в самый пол. Толщина этих стекол на зазорах составляла не менее двух сантиметров; в них были аккуратно просверлены несколько круглых отверстий для циркуляции воздуха и прохождения звука. В глубине каждой одиночной камеры виднелась задняя стена из цельного кирпича мрачного серого оттенка. Рядом — бронированные железные двери с узким выдвижным ящичком для подачи скудной еды и медикаментов. Обстановка внутри была спартанской: унитаз без сидушки и грубая железная кровать, намертво прикрученная к полу, с тонким серым матрасом. Здесь не было даже привычных видеокамер — лишь разбитый, безжизненный экран телевизора у задней стенки. «Бросить здесь человека и навсегда забыть о нём» — вот как называлось это место. Помещение, очевидно, было стерильно вычищено, но внутренне оно таковым совсем не ощущалось. С трудом поворачивая голову в разные стороны, пока Гуннар молча катил меня вперед, то тут, то там я замечала на стеклах и полу глубокие следы от человеческих ногтей и странные темные пятна, которые надзирателям, видимо, так и не удалось до конца оттереть. Призраки бывших заключенных — или, как нас лицемерно поправили бы Вершители, «пациентов» — незримо витали в этом спертом воздухе. Местный смрад был не просто осязаемой физической молекулой, он ощущался настоящей, живой душевной болью. Как назло, камера Лиама располагалась в самом конце этого бесконечного кошмарного коридора. Гуннар подкатил меня вплотную к прозрачной перегородке. Мой измученный разум по пути рисовал самые страшные картины: я представляла Лиама в крови, в рваных грязных лохмотьях, покрытого жуткими синяками и следами изощренных пыток. Все мы прекрасно видели, на какие зверства способны Вершители, и с пойманными беглецами церемониться они, я была уверена, точно не собирались. Однако его камера оказалась абсолютно чистой, да и сам Лиам был более-менее в порядке — если, конечно, не обращать внимания на крупную дрожь, без конца бившую его тело, пугающую синеву губ и неестественную скованность позы. Он одиноко ютился на краю узкой железной кровати, отчаянно стараясь не прикасаться спиной к ледяной каменной стене, которая, увы, совершенно не держала тепло. Звуки снаружи доходили в камеру приглушенно, но Лиам тут же, в ту же секунду нашел меня глазами. Он ждал меня. Каждую минуту ждал. Парень резко вскочил на ноги, босой подбежал к толстому стеклу и с видимым усилием просунул свой указательный палец в одно из круглых вентиляционных отверстий, отчаянно пытаясь коснуться меня. Я тут же крепко, до боли обхватила его палец своими ладонями. — Бети… — раздался его хриплый, надсадный голос. Было очевидно, что его давно уже не поили водой. И всё же эта тихая интонация до краев полнилась неизбывным чувством нежности, а преданный взгляд любимого человека заставлял вопреки всему надеяться на лучшее. — Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Обязательно вытащу! — не удержавшись, в каком-то беспамятстве выпалила я. Мне так отчаянно хотелось поддержать его, но из моих уст это прозвучало до ужаса глупо. Я опустила беспомощный взгляд на собственные наглухо забинтованные ноги и инвалидную коляску подо мной. «Господи, да я ведь вообще ничего не могу…» Лиам натянуто, грустно улыбнулся, словно без труда прочел мои горькие мысли. — Я верю тебе, Бельчонок… Но послушай меня очень внимательно. У нас слишком мало времени, я должен сообщить тебе кое-что жизненно важное… — Он на секунду осекся и с опаской перевел взгляд на замершего за моей спиной Гуннара. — Ты не мог бы ненадолго оставить нас наедине? Пожалуйста… — умоляюще прошептала я надзирателю, при этом больно вывернув шею, чтобы посмотреть снизу вверх на возвышающегося над нами огромного мужчину. — Это наше личное… Прошу тебя. — Я попыталась из последних сил надавить на человеческую жалость. Что-то в суровом взгляде Гуннара в этот миг неуловимо изменилось. Быть может, в его памяти всплыли собственные, похожие воспоминания о когда-то любимой женщине. Множественные боевые шрамы на лице и руках выдавали в нем бывалого участника войны, и мне еще только предстояло в будущем выяснить, что на самом деле являл собой этот скрытный человек. — Ладно, — как всегда лаконично и глухо бросил он. Гуннар наклонился, с тихим щелчком зафиксировал стопорную колодку на колесе моей коляски, чтобы я не смогла сдвинуться с места, и размеренным шагом ушел вглубь темного коридора. — Теперь говори быстрее, — взволнованно обернулась я к стеклу. — Бети, меня заточили сюда вовсе не из-за нашего неудавшегося побега. — Что?.. Что ты такое говоришь, Лиам? А из-за чего тогда?! — Есть кое-что, что делает само моё существование смертельно опасным для Системы. А этот побег стал лишь удобным, подвернувшимся поводом для того, чтобы навсегда избавиться от меня, — он вплотную припал губами к вентиляционному отверстию, а я, насколько позволяло тело, склонилась вперед, не отрывая дрожащих рук от поручней коляски. — Дело в том, что я знаю, кто такие Вершители Судеб в обычной, реальной жизни. Я знаю их настоящие имена и личности. Я случайно опознал их, и им, к несчастью, стало об этом известно. — Что?.. — мои брови в изумлении поползли наверх. — Лиам! — в панике выкрикнула я чуть громче положенного, чем тут же привлекла внимание обернувшегося в конце коридора Гуннара. — Скажи мне, кто они! Назови их имена, и мы сможем засадить их за решетку! — Не могу. Я ни за что не хочу подвергать тебя такой опасности, Бети. Ты просто не сможешь скрыть того, что владеешь этой информацией, и тогда они убьют тебя… Убьют точно так же, как очень скоро убьют меня. — Нет! Нет, замолчи! — вскричала я, а его палец еще крепче, судорожно уцепился за мою ладонь. Гуннар в дальнем конце коридора тяжело двинулся в нашу сторону. — Бети, слушай меня! Я оставил для тебя подсказку на том самом месте в лесу, где нас с Эммой схватили, — торопливо, захлебываясь словами, зашептал Лиам. — Я разузнал у Ульфа, что скоро, чередуясь с уроками борьбы, самозащиты и стрельбы, у вас начнутся силовые тренировки на выносливость. В том числе и бег на длинные дистанции, а их маршрут проложен как раз через этот дикий лес. Тебе придется во что бы то ни стало незаметно ускользнуть от конвоя, чтобы добраться до того места. Запомни: нужная тропа в чаще помечена поломанными ветками… В этот самый момент тяжелая рука Гуннара железной хваткой легла мне на плечо, бесцеремонно разворачивая коляску прочь от стекла. — Нет! Пусти! — отчаянно вырывалась я, пока мужчина быстрым движением снимал стопорную колодку с колеса, намереваясь увести меня назад к лифту. — Береги себя, Бети… — надломленно, едва сдерживая подступившие слезы, прошептал Лиам из-за толстого глянцевого стекла. — Помни, что я всегда, до самого своего последнего вздоха буду любить тебя. С этими словами он медленно отошел вглубь своей темной камеры, окончательно пропадая из моего поля зрения, пока Гуннар быстро волок меня, брыкающуюся и рыдающую, на коляске прочь. — Нет! Лиам! НЕТ! — оглушительным, полным боли эхом раздалось по всему подземному коридору. Тяжелые створки грузового лифта с грохотом захлопнулись. Свет погас. Для меня в этой жизни — уж точно.

***

Хельвед. В этот же момент. В назначенное время я смиренно явился за своим наказанием на минус первый этаж. Эмма осталась запертой в нашей комнате, как и все остальные подопечные клиники, — любые занятия, тренировки и плановые пытки вновь временно приостановили ради этой показательной расправы. «Не припомню, чтобы в предыдущие годы наказания проводили настолько часто, — отрешенно подумал я, шагая по гулким коридорам. — Нынешнее поколение Джагер явно отличается от предыдущих. Или, во всяком случае, некоторые из них…» Клиника во все времена умело подпитывала мою внутреннюю страсть к насилию, но я всегда был скорее изощренным садистом, нежели мазохистом. Здесь, в мрачной комнате, где мне сейчас предстояло в полной мере ощутить физическую боль, покоилась целая коллекция смертоносных механизмов разных исторических эпох. И это были вовсе не бутафорские муляжи для устрашения, а самые настоящие, подлинные экспонаты. Они прекрасно сохранились, но всё еще не были до конца отмыты от вековой чужой крови. Эта клиника вообще во все времена являлась местом сосредоточения «неправильных», сломленных людей. Её стены были безмолвным вместилищем для инквизиторов, фанатичных сектантов, нацистов, изощренных безумцев и тех несчастных, на кого все они веками направляли свой слепой гнев, свою извращенную веру и догматичные убеждения. Передо мной стоял Король, переодетый по такому случаю в более удобную, не маркую одежду. К его наряду вполне подошло бы современное понятие «комфортный», но окружающая нас обстановка решительно не источала никакого комфорта. На мужчине были свободные плотные штаны и темный вязаный свитер с грубо закатанными рукавами, обнажавшими жилистые, покрытые старческими морщинами руки. Подойдя ближе, я уверенно пожал его ладонь. Король по-отечески накрыл мои пальцы своей второй рукой и крепко, со значением сжал. — Прошу, проходи, — его голос звучал глухо и устало. Всё-таки время было позднее, а впереди Короля, скорее всего, еще ожидала скандалящая Королева, которая до сих пор так и не отошла от недавней дерзкой выходки Эммы. — Прости, что всё до этого дошло, — без лишних прелюдий сразу перешел он к самой сути. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, Хельвед: у нас в Системе никто не уходит безнаказанным. Обойдя меня, мужчина запер массивную дверь на ключ и зажег одинокую тусклую лампу, к которой тут же, пробудившись, подлетел полусонный ночной мотылек. Затем Король с явным пренебрежением снял с себя тяжелую маску черепа и небрежно отбросил её на стул. Он молча махнул мне рукой, призывая поступить точно так же. Я с видимым удовольствием ослабил кожаные ремешки своей маски Ёкая и стянул её, слегка взъерошив ладонью примятые волосы. «Наконец-то свежий воздух». В отличие от рядовых членов Джагер и остального обслуживающего персонала, я, наши особые гости и сами Вершители Судеб гораздо реже снимали свои маски, поскольку нам приходилось куда чаще напрямую контактировать с Теневыми правителями. А значит, мы высоко ценили свою конфиденциальность — хотя бы ради элементарной собственной безопасности. И пускай эта деревянная маска давно уже стала для меня буквально «второй кожей», без неё пьянящее чувство свободы и абстрагирования от этого проклятого места становилось в разы ярче. Для изготовления масок у Джагер имелся свой личный мастер — гениальный резчик по дереву. Да, все наши маски были вручную вырезаны из цельных пород дерева. Их изготавливали очень долго, кропотливо и бережно, сперва тщательно подгоняя под гипсовый слепок лица, а затем подолгу корректируя на многочисленных примерках. С внутренней стороны древесина пропитывалась особым химическим составом, который предотвращал её преждевременное разрушение от влаги и при этом никак не воздействовал на живую кожу лица. Впрочем, правда заключалась в том, что столько, сколько могла просуществовать одна такая маска, в этой организации люди попросту не жили. — Пока я тут подготавливаю инструмент, можешь осмотреться, — бросил мне через плечо Король, со скрежетом срывая плотную защитную ткань с деревянного каркаса дыбы. — Понял тебя, отец, — ровно ответил я. Он не был мне биологическим отцом, но наедине со мной всегда предпочитал именно такое обращение. Всё-таки он искренне считал меня своим лучшим и единственным преемником. Обращаясь к нему так, я всего лишь расчетливо тешил его старческое самолюбие — ведь по-настоящему хорошим отцом этот человек не являлся никогда. До остальных углов просторной комнаты блеклый свет лампы практически не доходил. Среди глубоких силуэтов и редких металлических бликов в полумраке отчетливо различались клетки самых разных размеров, зловещая Железная дева, кандалы, ржавые оковы, Медный бык, Испанский осел, пыточный гроб, Колыбель Иуды и еще целая куча изощренного средневекового хлама. Кончиками пальцев, едва прикасаясь, я медленно проходился по их холодным поверхностям, бережно очерчивая форму и стараясь намертво зафиксировать эти тактильные ощущения в памяти. Эти вещи действительно многое для меня значили, они с юных лет являлись моим главным предметом изучения. Они одновременно тревожили мой разум и искренне ужасали. — Ну всё, готово, — негромко подозвал меня к себе Король. — Прошу, Хельвед, твое место на ложе Герострата. — Он шутливо, с полуулыбкой указал рукой на дыбу. Дело в том, что, по некоторым историческим данным, именно этой пытке в древности был подвергнут несчастный историк, из которого правители любой ценой пытались выбить признание в поджоге великого храма Артемиды. — А вы, в таком случае, будете выступать в роли Александра Македонского? — тонко съязвил я, припомнив великого завоевателя, который в свое время тоже ни разу не гнушался использовать этот механизм для допросов. Король тихо, одобрительно усмехнулся, и я подошел ближе. Мои дерзкие исторические парирования всегда были ему по душе. — Сними верх, — намекнул Король на мой плотный черный лонгслив. Вздохнув, я быстрым движением стянул его через голову, окончательно растрепав и без того непослушные темные локоны, после чего отбросил ткань на стул, прямо к маске Ёкая. Сделав глубокий вдох, я уверенно взошел на небольшой деревянный подмосток, где и располагалось ожидавшее меня орудие наказания. Король бесстрастно зафиксировал мои ноги тяжелыми оковами, намертво прибитыми к наклонной плите, затем поднял руки выше, закрепляя запястья, и, наконец, аккуратно зажал шею. Его пальцы сомкнулись на мне совершенно хладнокровно; на шее неприятно и часто запульсировала венка, а кадык болезненно защемило металлическим обручем. Оголенные лопатки плотно коснулись холодного, гладкого дерева дыбы. По бледной коже мгновенно пробежала сильная волна мурашек, заставив рельефные мышцы спины судорожно перекатиться под кожей. Но, как ни странно, в этот пограничный момент мои мысли были заняты совершенно другим человеком. «Эмма… — пронеслось в моей голове. — Интересно, увидь она меня прямо сейчас в таком беспомощном, распластанном положении, как бы она отреагировала? Что предприняла бы? Какая именно эмоция проскользнула бы на её вечно настороженном, диком лице?» Король уверенно нажал на тяжелый железный рычаг, и скрытый механизм с глухим треском наклонил деревянную плиту под углом в сорок пять градусов. Такую разновидность дыбы в кругах палачей называли Австрийской лестницей. Чуть приподняв скованную голову, я заметил массивное зеркало, закрепленное на самом потолке прямо надо мной. Его вешали специально для того, чтобы мученики могли в мельчайших деталях видеть, что именно происходит с их телами в процессе истязания. Говорят, это оказывает колоссальное психологическое воздействие на человеческий мозг, который уже на одном только зрительном уровне способен в разы усилить получаемую телом боль. Я задумчиво и отстраненно принялся рассматривать собственное отражение сквозь потускневшее от времени, покрытое разводами старое стекло. Слегка загорелая от вечной работы на износ кожа, множество продольных шрамов, блеклых рубцов и отметин прошлого, широкая мужественная грудь, крепкая шея, выраженный кубический пресс и глубокие косые мышцы живота. «А талия у меня и впрямь почти как у песочных часов, — со скепсисом отметил я про себя. — Хотя я всю жизнь искренне стремился раскачать классический, суровый прямоугольник. Но после многих лет изнурительных тренировок наконец понял, что и так вышло вполне неплохо». Взгляд в зеркале медленно опустился ниже, к зафиксированным рукам: «Мои любимые двуглавая и трехглавая мышцы плеча… — я аккуратно провел большим пальцем по внутренней стороне собственной ладони. — Кожа здесь совсем грубая, сухая и жесткая. Неприятная на ощупь. Но, наверное, именно это у нас и зовется настоящим мужеством». Родинок на моем теле от природы было совсем мало, однако мое острое зрение без труда выцепило среди разводов вековой пыли на стекле потолочного зеркала маленькую аккуратную родинку на внутренней косой мышце с левой стороны. Затем я медленно прошелся глазами еще ниже — по рельефным венам, уходящим глубоко под пояс штанов, и резко выступающим тазовым костям… На секунду мне стало невыносимо, удушающе жарко. В моем воспаленном, полубезумном сознании вдруг явственно привиделось, как тонкие, острые женские ноготочки Эммы, едва дотрагиваясь, медленно, дразняще и нежно пробегаются по этой самой коже моего живота. Быстро смахнув это наваждение, я заставил себя полностью сосредоточиться на предстоящем испытании. Я лишь изредка поглядывал на свое отражение вверху, в последний раз задаваясь безответным вопросом: «Интересно… Могу ли я вообще быть в её вкусе?»