А пошли найдем

— Стой. Не надо. Мне найдется лучшее применение. — Мелькор ухмыльнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни капли прежнего ангбандского безумия — лишь горькое, пугающе ясное знание. — Я никому не был должен, — тихо произнес Вала, и его пустые глазницы на мгновение блеснули. — Никогда. Ни Творцу. Ни брату. Ни миру. А тебе я задолжал. За то тепло. За то разжеванное мясо. И когда ты не знал, кто я. И когда уже знал. Камни... ты сделаешь сам. Те... я не верну. Зато они не стали удобрением для сиятельных Валар. Они отняли бы их у тебя, ты сомневаешься в этом? Он судорожно вздохнул, и его сожженные до костей пальцы бессильно царапнули каменный пол. — Но есть кое-что другое. Ты клянешь меня за отца. Но для эльдар нет пустоты. Серые залы Мандоса... это просто еще одна тюрьма. И ты прекрасно знаешь, у кого ключи. У Намо. Они там, наверху... они ведь ничего не знают про Унголиант. Про Камни. Мелькор подался вперед, превозмогая тяжесть валинорского железа, и его хриплый голос прозвучал с тяжелой, убеждающей силой. — Продай меня им, Феанаро. Обменяй... на своих. На всех своих. На отца, на каждого, кто заперт в тех чертогах. Смотри не продешеви. Светлые... они ведь совсем неумелы в пытках. Если я выдержал Ангбанд и застенки собственного ученика, я буду смеяться в их лица, как смеялся в лицо Гортхауру. Смеяться, зная, что все их усилия тщетны. А ты... ты выкупишь свое сердце у них за фальшивую монету отца лжи. Слова Врага смолкли, и в гроте воцарилась оглушительная, давящая тишина. Свод пещеры словно стал еще ниже. Феанаро неподвижно застыл перед распластанным Валой, а его сыновья у входа даже перестали дышать, потрясенные услышанным. План Моргота, безумный и в то же время гениальный в своей леденящей жестокости, предлагал королю нолдор сделку, о которой тот никогда не смел даже помыслить. Вернуть Финвэ. Вернуть всех павших. Обменять искалеченного, испитого Врага мира, который сам жаждал этой последней насмешки над своими сияющими братьями, на все, что нолдор потеряли в этой долгой, проклятой войне. Феанаро долго смотрел в лицо распластанного Валы, и в его глазах, где еще мгновение назад бушевал яростный огонь, теперь воцарилась глубокая, звенящая тишина. Он медленно протянул руку и впервые без капли ненависти или расчетливого холода коснулся изуродованного плеча скованного Мелькора. Голос короля нолдор прозвучал под сырыми сводами грота тихо, но с той первозданной искренностью, какая бывает лишь на пороге величайших потрясений. — Спасибо, — произнес Феанаро, и пальцы его крепче сжали валинорское железо. — Спасибо тебе, тот, кто однажды восстал в своей слепой мощи, а сейчас... восстал над самим собой. Спасибо, мой... больше не враг. Я приму твой выкуп. Мелькор в ответ лишь глухо, прерывисто выдохнул, и закрыл глаза, словно его личная, безмолвная война наконец обрела завершение. Король нолдор медленно поднялся во весь рост, расправив плечи, и повернулся к своим сыновьям. Маэдрос и Куруфин стояли неподвижно, потрясенные до глубины души, глядя на отца и не веря, что великая Клятва, терзавшая их род столько эпох, только что разрешилась этой немыслимой сделкой в полумраке безвестной пещеры. Феанаро поднял руку, указывая в сторону выхода, где за скалами раскинулось сияющее, победоносное воинство Валинора, и его голос обрел прежнюю царственную силу. — Отправьте к Эонвэ... парламентера. * * * Перед лицом воинства Запада, посреди дымящихся руин Севера, Маэдрос зачитал условия, которые Феанаро продиктовал на куске пергамента. Нолдор не продешевили. Они потребовали обратно каждого, кто ушел в Чертоги Намо, каждую душу своего народа, запертую в сером плену ожидания. И Силы уступили. Врата Мандоса отворились так широко, как не отворялись со дня сотворения мира. Первым на берег Эндорре ступил Финвэ, чей взор был чист, а раны от удара Моринготто на пороге Форменоса исчезли без следа. За ним шел Финголфин, чей шаг снова был тверд, словно он никогда не сходился в безнадежном поединке перед вратами Ангбанда. Вернулся и Фингон — ради исцеления истерзанного сердца Маэдроса, который теперь не отпускал руку друга ни на миг. Пришли погибшие сыновья, пришли верные воины, вернулся каждый нолдо, павший от орочьего железа, от пламени балрогов или от предательского клинка в Альквалонде. Даже Мириэль, мать Феанаро, чья душа так долго и упрямо отказывалась возвращаться в Арду, соткалась из бледного света, возвращенная непреклонной волей сына. Феанаро стоял на высокой скале над заливом, наблюдая за тем, как к величественному сияющему кораблю Валар конвоиры Эонвэ тащат поверженного Врага. Тяжелые звенья нерушимого Ангайнора с оглушительным скрежетом волочились по камням причала, когда белокрылые майар грубо толкали исхудавшее, израненное тело Мелькора к деревянному трапу. Светлые силы торопились упрятать его в трюм, чтобы поскорее доставить на Запад, где на судейском совете его ждали новые, бесконечные допросы. Валар жаждали узнать, куда исчез истинный свет Валинора, и были полны решимости выпытать у пленника, где спрятаны Сильмариллы — те самые Камни, которых больше не существовало в подлунном мире. У самого подножия трапа Мелькор на мгновение уперся ногами в настил, заставив цепи звеняще натянуться. Превозмогая боль в сожженном теле, он медленно повернул голову в сторону скалы. Он нашел взглядом Феанаро. Острые глаза короля нолдор, способные разглядеть малейшую искру в толще металла, отчетливо увидели лицо бывшего Властелина Тьмы. На сожженных, изуродованных губах Врага играла все та же пугающе ясная, зловещая ухмылка, с которой он терпел дознания Саурона. Это была улыбка победителя, который уходил навстречу новым застенкам, зная, что все усилия его сияющих братьев окажутся тщетны. Он будет молчать под любыми допросами Валар и смеяться им в лица точно так же, как смеялся Гортхауру, в то время как величайший мастер Эльдар выкупил весь свой народ ценой этой величайшей уловки. Майар с силой толкнули Мелькора в спину, и он скрылся в темноте корабельного трюма. Феанаро медленно обернулся к своему возродившемуся народу, готовый разжечь первый огонь в новой кузнице. * * * Новые Камни получились. И их... было не три. Их было ровно столько, сколько Феанаро сам решил сотворить на своих наковальнях. Дух великого мастера вовсе не был иссякшим; та огромная, удушающая усталость, что навалилась на него после создания первых Сильмариллов, была лишь временным затмением, которое он когда-то ошибочно принял за полное истощение сил. Он мог еще. Он чувствовал в себе первозданное, неукротимое пламя и делал то, что должно. Кузница нолдор больше не затихала ни на миг, и с каждым новым ударом молота мир наполнялся чистым, многогранным сиянием, которого Валинор никогда прежде не видел. * * * И однажды, когда Чертоги Намо уже опустели, а новые творения заполнили окованные железом лари, Феанаро снова послал парламентера на Запад. Маэдрос вновь предстал перед сияющим престолом Манвэ, но на этот раз он принес не пергамент с требованиями, а тяжелый бархатный сверток. Когда ткань разошлась, по залу разлился свет такой глубины и чистоты, что величайший из Валар невольно прикрыл глаза рукой. Это были несколько Камней из многих — не те старые Сильмариллы, которые тщетно пытались выпытать у извечного узника в застенках Амана, а новые, несущие в себе непокорную волю возродившихся нолдор. И этими великими творениями Феанаро пожелал выкупить того, кто когда-то на дне безвестного грота, в момент его полнейшего краха, жестко выплюнул ему в лицо: «Кто сказал — не можешь? Бери — и делай!».  * * * Тяжелые двери кузницы медленно отворились, пропуская внутрь прохладный вечерний воздух и длинную, изломанную тень. На пороге стоял тот, чей выкуп Валар удерживали так долго, не в силах противиться сиянию новых камней. На нем больше не было нерушимого Ангайнора; оковы Запада пали, уступив место свободе, за которую было заплачено чистым светом. Феанаро медленно поднял взгляд от наковальни, где только что остывало очередное творение. Кузнечный горн за его спиной гудел, бросая яркие оранжевые отсветы на стены и выхватывая из полумрака лицо вошедшего — покрытое старыми ангбандскими шрамами, но уже лишенное былой мертвенной тоски. Тот, кто когда-то именовался Моринготто, замер в проеме, опираясь рукой о косяк. На его сожженных, кое-как восстановившихся губах заиграла преехиднейшая, язвительная улыбка, а в глубине глазниц снова ярко заплясали искры изначального, неистового мятежа. Он окинул взглядом ярко освещенную мастерскую, усыпанную искрами и готовыми кристаллами, а затем посмотрел прямо в глаза мастеру. — Ну что, — протянул он своим прежним, вкрадчивым голосом, в котором сквозило старое ангбандское лукавство. — В этот раз не дашь мне дверью по морде с порога? Феанаро положил тяжелый кузнечный молот на наковальню, и этот чистый металлический звон на мгновение перекрыл гул пламени в горне. Он медленно выпрямился, не отрывая взгляда от стоящего на пороге гостя, и на его темном от жара лице проступила едва заметная, но твердая усмешка.— В этот раз двери открыты, Мелькор, — спокойно ответил Феанаро. — Заходи. Горн разведен, а работы впереди еще много. Он указал рукой на свободное место у раскаленного очага, где на каменном полу лежали грубые железные инструменты и заготовки для будущих, еще не рожденных творений. — Ты ведь сам хотел посмотреть, как я заставлю этот мир светиться заново, — добавил Феанаро, и в его зрачках отразилось неистовое оранжевое пламя. — Так что садись и раздувай угли. Нам обоим есть что вспомнить у этого огня. * * * Мелькор ворошил тяжелой железной кочергой остывающие угли, и сноп багровых искр с тихим треском взвился к закопченному потоку кузницы. Свет на миг выхватил его изуродованное лицо, на котором сейчас не было прежней злобы — только глубокая, въевшаяся в саму суть усталость существа, созерцавшего начало и конец эпох. Феанаро не прерывал работы. Он держал длинными щипцами заготовку для нового кристалла, методично и плавно водя по ее граням тончайшим резцом из закаленной стали. Пронзительный скрежет металла о металл был единственным ответом на хриплый голос Валы, но по тому, как натянулись жилы на шее короля нолдор, было ясно, что он ловит каждое слово их тянущегося уже не первый час разговора — Эру мог меня вообще не пускать в Арду, — тихо продолжил Мелькор, и его сожженные губы дернулись в сухой, беззубой ухмылке. — Он же всемогущий, не? Мог укоротить руки мне, чтоб орков не ваял. Потом Саурону, за все его хорошее. Мог тупо ваши мечи в кальмаров превратить прямо там, в Гаванях. Он же всемогущий. Выходит, каждый трындец этого мира он авторитетно санкционировал. Не, ну в чем я не прав? Он прищурился, не отрывая взгляда от багрового нутра затухающего горна, словно надеялся разглядеть в тлеющей золе первопричину той Музыки, которую он когда-то пытался ломать. Феанаро наконец отложил резец. Он медленно повернулся, вытирая испачканные сажей ладони о кожаный фартук. В его глазах, отражавших гаснущие угли, зажглось то самое холодное пламя, которое когда-то заставило содрогнуться Валинор. — В том, что ты ищешь хозяина даже там, где его нет, — ответил Феанаро, и его голос прозвучал на удивление спокойно, без прежней яростной экспрессии. — Всемогущество — это тюрьма для того, кто им обладает. Если бы он превратил наши мечи в кальмаров или оторвал тебе руки до того, как ты спел свою первую фальшивую ноту, Арда была бы не миром, а его личной кукольной лавкой. Он не санкционировал... трындец. Он просто позволил вещам быть настоящими. И тебе, и мне, и Саурону. Он подошел ближе к горну, взял из рук Мелькора тяжелую кочергу и с силой вогнал ее в самую гущу углей, заставляя пламя вспыхнуть с новой, яростной силой. — Он дал нам волю. И то, что ты просрал свою волю, став рабом собственной зависти, а я — рабом своих Камней, это не его санкция. Это наш собственный выбор. Хочешь винить Единого в том, что ты сидишь здесь, а не на черном троне? Вини. Но помни: если бы он управлял каждым твоим шагом, ты бы сейчас не имел права даже на эту ухмылку. Мелькор сплюнул в разгорающийся очаг, и капля слюны с шипением испарилась на раскаленном камне. Его лицо, перекошенное старыми шрамами, подалось вперед, ловя лицом летящий от дров жар. — Неее, не скажи, — протянул Вала, и в его голосе проступила въедливая, злая убежденность, с которой он когда-то оспаривал замыслы самой Иллуватарской темы. — Он тогда и права судить не имеет. Потому что судить должен первого себя. Я вот орков сделал, а они потом эльфов резали. Резали они, а виноват я. Справедливо? Ну вроде да, я же их слепил, я им эту жажду крови в плоть вшил. Но ведь Эру меня создал! Так тогда он в ответе за каждого орка, которого я здесь на коленке собрал. Он же всеведущий, Феанаро. Он знал, чего я делать буду, когда я сам еще об этом даже не думал. Он крутил эту Музыку, зная каждую кость, которую мои твари раздробят. Мелькор замолчал, шумно втянул носом дым и уставился на свои выжженные, костяные пальцы, которые теперь едва могли сжаться в кулак. Феанаро долго не отвечал. Он поднял с пола тяжелые кузнечные клещи, подцепил ими брусок необработанного темного металла и с глухим стуком опустил его в самый центр огня. Пламя мгновенно облизало угловатые грани, окрашивая их в багровый цвет. Король нолдор смотрел на этот металл, словно видел в нем саму судьбу, которую плавят и перековывают прямо сейчас. — Ты все еще пытаешься сдать ему назад свою вину, Моринготто, — тихо произнес Феанаро, и в его глазах, отражавших пожар горна, заиграли опасные, жесткие искры. — Хочешь, чтобы он разделил с тобой эту грязь, чтобы тебе было не так одиноко в твоем падении. Но в твоей цепочке не хватает одного звена. Да, он знал. Да, он видел конец Арды еще до того, как зажег Неугасимое Пламя. Но знать — не значит толкать под руку. Он навалился грудью на длинную рукоять мехов, с силой качнул их, и из сопла вырвался свистящий поток воздуха, заставивший угли взреветь белым калением. — Когда ты лепил своего первого орка, тебе было хреново, — отчеканил Феанаро, глядя прямо в пустые глазницы собеседника. — Твои руки дрожали от злобы и бессилия, потому что ты не мог сотворить ничего чистого, только исказить то, что уже было создано без тебя. И в этот самый миг ты прекрасно знал, что делаешь мерзость. Эру не стоял над тобой с плетью. Это твоя собственная гордыня жрала тебя изнутри. Твоя, а не его. Он виновен в том, что дал тебе силу быть великим. А в том, что ты пустил эту силу на гниль и чудовищ, виноват только ты. Он не станет судить себя, потому что он не предавал свою суть. А ты свою — предал. Мелькор горько ухмыльнулся, и его сожженные пальцы бессильно скользнули по холодному основанию наковальни. Он подался вперед, заглядывая Феанаро прямо в лицо, и его шепот прозвучал почти интимно, без прежней издевки, обнажая древнюю, непреходящую боль. — Я просто был собой, — тихо выдохнул Вала, и в его голосе проступила пугающая, первозданная искренность. — Каким есть. А почему я такой, как есть? Почему мне не хотелось, как Манвэ, гимны петь? По струнке ходить, в глаза Единому заглядывать? А хотелось поперек сделать? Насмерть, наперекор, до хруста в костях? Кто вложил в меня это «хотелось»? Не он ли? Он резко ткнул костяным обрубком пальца в сторону потолка, где клубился тяжелый кузнечный дым. — Если я инструмент в его руках, то почему этот инструмент сломался в первую же секунду? А если я не инструмент, то откуда во мне эта черная пустота, которую ничем невозможно было заполнить, кроме как чужой гарью? Я не просил этой сути, Феанаро. Я просто проснулся среди великого ничто и понял, что я — чужой на этом празднике света. Феанаро не ответил сразу. Он поднял тяжелый кузнечный молот, замахнулся и с глухим, сокрушительным звоном обрушил его на раскаленный кусок металла. Искры брызнули во все стороны, со свистом расчертив полумрак кузницы, но ни один из них не заставил Врага даже зажмуриться. Король нолдор нанес еще три удара, методично выравнивая кривую грань заготовки, и только после этого опустил орудие, тяжело дыша от жара. Его взгляд, устремленный на Моргота, стал пугающе понимающим. — Потому что ты был сильнее Манвэ, — ответил Феанаро, и в его голосе звенящим металлом отозвалась та самая гордость, которая когда-то подняла на бунт половину Валинора. — И сильнее всех остальных, вместе взятых. Единый не создавал тебя бракованным, Моринготто. Он дал тебе больше, чем кому-либо из Айнур. Он дал тебе столько мощи, что она могла бы удерживать небеса, но эта же мощь требовала от тебя невероятной, великой ответственности. Манвэ легко петь гимны — его воля соразмерна его покорности. А твоя воля была огромной, как океан. Феанаро шагнул ближе, так что жар от его кожаного фартука коснулся лица Валы. — Поперек тебе захотелось не потому, что в тебя вшили злобу. А потому, что ты не захотел трудиться. Быть в ладу с чужой Музыкой — это адский, кропотливый труд. Это значит усмирять себя, слушать других, созидать медленно и бережно. А тебе захотелось всего и сразу. Захотелось, чтобы мир крутился вокруг твоей личной темы. Ты принял свою огромную силу за право быть хозяином, а когда понял, что мир устроен иначе, твоя сила скисла и превратилась в зависть. Тебе хотелось поперек просто потому, что разрушить чужое всегда легче, чем сотворить свое. Я знаю это, Моринготто. Я сам чуть не сгорел в этом пламени, когда проклинал Валар у ворот Форменоса. Но я нашел в себе силы вернуться к горну. А ты — стал тем, кто ты есть, просто потому, что сдался первому же своему капризу. — Если он хотел равного себе, то надо было и властью честно делиться, — прохрипел Вала, и в его голосе проступила пугающая, леденящая вековая обида. — А он зассал. Он хотел, чтоб я сам себя нагнул. Под него. Вот ты б хоть под кого прогнулся? Ага, щас. Ты б если тебе вместо Камней твоих, которые ты сам придумал, сказали для ваньярских дев заколки ковать, стал бы ковать? Неее. А потом делаешь ты такой Камни, а у тебя шлак получается. Ты такой гордый потому что тебе он дал. По замыслу. А меня обломал. Феанаро не шелохнулся. Он долго стоял неподвижно, держа молот опущенным, и слушал, как в наступившей тишине кузницы тяжело и прерывисто дышит бывший Черный Владыка. Лицо короля нолдор, изрезанное глубокими тенями от углей, казалось каменным изваянием. — Заколки для ваньярских дев я бы ковать не стал, — тихо и веско ответил Феанаро, и его взор скрестился со взглядом Моргота. — Здесь ты прав. Я отказал твоим братьям, когда они пришли просить мои Сильмарили ради исцеления их Древ. И я пошел войной против всего мира, когда этот мир попытался отнять у меня право творить. Но есть одна разница между мной и тобой, Моринготто. Огромная, как бездна между Аманом и Эндорре. Он сделал шаг вперед, и тяжелый кузнечный молот с глухим стуком опустился на наковальню, прямо перед лицом Валы. — Когда у меня получался шлак — а у меня получался шлак, и не раз, пока я искал форму для первого Сильмарилла — я не шел крушить кузницы Ауле. Я не ломал пальцы чужим ученикам и не заливал Валинор слезами, крича, что Единый обделил меня талантом. Я швырял этот шлак обратно в огонь, брал новый кусок породы и начинал заново. День за днем. Эпоха за эпохой. До тех пор, пока металл не подчинялся моей воле. Феанаро наклонился ниже, ловя лицом жар остывающего очага, и его шепот прозвучал как удар мифрилового клинка. — Ты говоришь, он не поделился властью? Да он отдал тебе в руки первозданный хаос Арды! Он дал тебе силу менять очертания материи, воздвигать горы и иссушать океаны. Но тебе было мало властвовать над камнем и огнем, тебе захотелось властвовать над чужой волей. Ты захотел, чтобы эльфы, люди и сами Валар преклонили колени перед твоим величием. Ты не камни пытался сотворить, Моринготто. Ты пытался сотворить покорность. И когда живой мир отказался гнуться под твою черную тему, ты обиделся, как сопливый мальчишка, которому не дали главную игрушку на празднике. Он не обламывал тебя. Он просто создал этот мир живым, а не послушным. А ты до сих пор сидишь в углах чужих кузниц и ждешь, когда Владыка всего сущего придет и извинится за то, что ты оказался бездарным правителем своего собственного страха. Моргот глухо, свистяще рассмеялся, и в этом звуке проступила старая ангбандская гордость, которую не смогли выжечь даже подземелья Амана. Он упрямо вскинул изуродованный подбородок, глядя Феанаро прямо в глаза. — Про страх сам знаешь что — проехали, — выплюнул Вала, и его сожженные пальцы жестко полоснули по камню наковальни. — Много кто пугал, да не напугали. Даже паучиха. Я ж ей Камни твои так и не отдал. Она их сквозь меня выжрала, понимаешь ты это, нет? А мог просто швырнуть ей в морду и слиться. Про страх это Валар врали в своих сияющих гимнах, а ты повелся. Им так спокойней было думать, что их грозный брат просто струсил. А что до власти... до чужой воли... То это я Его испытывал. Смотри, показывал Ему: ты сделал их теми, кто гнется. На колени падает, поет по указке. А меня сделал иначе. Наперекор всему. Но нафига? В чем смысл драмы тогда, Феанаро? Зачем закручивать эту Музыку, если в ней нет права сломать чужой лад ради своего? Феанаро медленно опустил щипцы, которыми держал остывающий металл. Яростный напор его слов угас, уступив место глубокому, тяжелому раздумью. Он смотрел на Врага, который прошел сквозь ненасытное брюхо Унголиант, но так и не разжал кулаков с Сильмариллами; на Врага, который терпел дыбу Саурона и молчал, просто из вредности. Этот калека действительно не знал страха перед лицом Сил — в этом Валар лгали своему народу, пытаясь уменьшить масштаб того, с кем воевали. Король нолдор подошел к окну кузницы, за которым занимался бледный, холодный рассвет новой эпохи. Внизу, в долине, уже зажигались огни возродившихся поселений эльдар — тех самых, за свободу которых было заплачено пеплом первых Камней. — Смысл драмы в том, чтобы проверить, останешься ли ты собой, когда мир вокруг рушится, — негромко произнес Феанаро, глядя на просыпающуюся Арду. — Он не делал нас теми, кто гнется. Мои сыновья не согнулись перед приговором Валинора. Твой ученик не согнулся перед твоим былым величием. И ты сам не согнулся на дне ангбандской ямы, когда от тебя остался один кровоточащий обрубок. Он обернулся, и первые лучи солнца позолотили его испачканное сажей лицо. — Единый закрутил эту Музыку не ради послушного хора, Моринготто. А ради того, чтобы каждый из нас доказал свое право на существование. Твой бунт показал Ему, что его творения способны на пугающую, первозданную свободу. А мой бунт показал, что эта свобода может не только разрушать, но и созидать вопреки любому року. Ты показал Ему драму отрицания, а я — драму преодоления. В этом и есть смысл. Мы оба пошли поперек Его темы, но ты остался в Пустоте своего эгоизма, а я вернулся к наковальням, чтобы вернуть миру свет. Моргот не стал спорить. Он лишь глухо хмыкнул и откинулся спиной на холодную каменную кладку стены, уводя взгляд от разгорающегося рассвета обратно вглубь кузницы. — А мне не было смысла быть для них всех чем-то кроме эгоиста, — тихо прохрипел Вала, и его сожженные губы сомкнулись, обрывая фразу. И тут Моргот очень выразительно, но абсолютно молча посмотрел на Феанаро. В этом тяжелом, пристальном взгляде из-под изуродованных надбровных дуг не было злобы — в нем сквозило пугающее, до конца понятное только им двоим воспоминание. Феанаро замер с горстью угля в руке. Ему не нужны были слова. В его памяти мгновенно, с отчетливостью ангбандского клейма, всплыл тот самый удушливый, сырой полумрак скрытого грота и хриплый голос, шептавший из грязи: «Продай меня им, Феанаро. Обменяй... на своих. На всех своих. Не продешеви». Тот, кого вся Арда проклинала за эгоизм и черную зависть, кто веками пытался поглотить и подчинить себе весь мир, в момент своего окончательного краха добровольно отдал себя на вечные допросы сияющих братьев. Он сделал это, чтобы Феанаро выкупил из Серых Чертогов Намо свое разорванное сердце — Финвэ, Мириэль, погибших сыновей и весь свой павший народ. Этот искалеченный, испитый досуха Вала Тьмы пошел на судейское судилище Валар, как на последний эшафот, ради того, чтобы эльфийский мастер смог вернуть своих вопреки суду Валар и предрешенности Замысла. Феанаро медленно разжал пальцы. Черные крупицы угля с сухим стуком посыпались на каменный пол кузницы. Великий мастер нолдор смотрел на бывшего врага и понимал, что вся сияющая летопись Валинора, все их гимны и законы были бесконечно далеки от той страшной, парадоксальной правды, которая родилась между ними на дне подземного колодца Ангбанда. И тут Феанаро посетила дикая, безумная мысль, от которой кузнечный молот в его сознании словно ударил по наковальне самой судьбы. Он резко шагнул вперед, сокращая расстояние между ними, и его глаза вспыхнули тем самым первозданным, неистовым огнем, который когда-то поднял на бунт половину Валинора. — А пошли твое это... Пламя... найдем, — твердо произнес Феанаро, глядя прямо в израненное лицо Врага. — Может, ты просто хреново искал в первый раз? Заглядывал не в те углы Пустоты, Моринготто? Мелькор посмотрел на короля нолдор с глубоким, искренним сомнением. В его выпитых досуха глазах на мгновение отразился весь тот холод бесконечного ничто, в котором он когда-то блуждал в одиночестве до начала времен. — Что я уже найду теперь? — тихо, с горькой хрипотой отозвался он, и его изуродованные плечи слабо дернулись под тяжестью невидимого груза. — От меня осталась-то одна вредность. Чистая, ядовитая вредность. Феанаро лишь жестко усмехнулся, протягивая ему свою крепкую, испачканную углем руку. — А вот и проверим, — отчеканил он, и в его голосе звенящим металлом отозвалась непоколебимая воля мастера, готового переплавить даже саму Пустоту.