Часть 9

Глава 9 Примечания: я: думаю, мне стоит немного продвинуть сюжет   и еще я: а что, если бы они просто обнимались   Вы знаете, чего ожидать. На следующей неделе мы наконец перейдем к сюжету. Не могу обещать, что он станет лучше или логичнее, но это произойдет. А пока наслаждайтесь тем, какие мальчики милые! Текст главы Итачи и Шисуи несут домой двух сонных и ворчащих детей. Итачи несет брата, который уже заснул и пускает слюни на его рубашку. Шисуи несет Наруто, который полупроснулся и бормочет что-то про рамен. Они идут медленно, не потому что так нужно, а потому что никто из них не хочет торопиться. Вокруг царит ночная тишина, над ними мягко мерцают уличные фонари, шелестят на ветру листья. Прохладный воздух касается их кожи, словно воспоминание. Итачи, не задумываясь, подстраивается под шаг Шисуи. Идти рядом с ним всегда было легко. Шисуи оглядывается, и в его глазах появляется взгляд, который Итачи знает как свой собственный, — спокойный, привычный, с легкой тоской. «Мы и правда стали настоящей семьей, да?» — тихо замечает он. Итачи усмехается. «Пожалуй», — соглашается он. Они добираются до поместья Учиха и медленно проходят через ворота. Итачи не знает, почему ему хочется, чтобы эта ночь длилась вечно. Почему он не хочет зайти внутрь, уложить брата в постель, отпустить Шисуи домой и попрощаться с ним. Итачи не знает, почему не хочет, чтобы это заканчивалось. Может быть, дело в тепле, которое исходит от брата в его объятиях, или в том, как лунный свет играет на ресницах Шисуи. Может быть, дело в том, что тишина между ними не кажется пустой. Когда они добираются до дома, Шисуи помогает уложить мальчиков в кровати. Наруто бормочет что-то невнятное и переворачивается на другой бок. Саске едва шевелится, пока Итачи укрывает его одеялом до подбородка и на мгновение проводит рукой по его волосам. С ним все будет в порядке, думает Итачи. Впервые за долгое время он верит в это. Он слышит шаги своей матери, и она выглядывает из-за двери. Она приподнимает бровь при виде Шисуи и Итачи. "О, боже", - говорит она с легким смешком. "Они не слишком сильно тебя утомили, не так ли?" "Они пытались", - отвечает Шисуи. Микото улыбается, и выражение ее лица становится теплым. - Тогда пошли, - манит она. - Вы двое, должно быть, проголодались. Я приготовлю тебе что-нибудь на ужин.  Уже далеко за полночь, и Итачи знает, что его мать уже поела, но у него не хватает духу отказаться. Они сидят за кухонным столом при неярком свете лампы, и какое-то время тишину нарушает только гудение плиты. Микото ставит на стол две тарелки с теплыми онигири и разливает чай по маленьким керамическим чашкам. Ее движения легки и привычны, но в том, как она пожимает плечами и на секунду замирает, прежде чем сесть напротив, есть что-то задумчивое. "Ну что," — мягко начинает она, "как они ладят?" "Ладят," — отвечает Шисуи с набитым ртом, пожимая плечами. "В основном. Когда не дерутся из-за того, чье дзюцу круче." Микото усмехается, ее взгляд теплеет. "Звучит правдоподобно." Повисает короткая пауза, слышно, как палочки для еды стучат по фарфору. В воздухе витает аромат чая. Затем, словно она долго размышляла над этим и только сейчас нашла нужные слова, она тихо произносит: «Он хороший мальчик». Итачи поднимает глаза. Взгляд Микото прикован к столу, к чашке с чаем, но голос звучит спокойно. «Громкий, неряшливый, — добавляет она с легкой улыбкой, — и невероятно упрямый. Но хороший. Добрый. Очень старается быть смелым». Шисуи смотрит на нее, и его лицо смягчается. «Ему стало лучше». «Да, — соглашается Микото. — Но на это нужно время. Каждый раз, когда я зову его на ужин, он смотрит так, будто ждет, что ему скажут, что он загостился». Она говорит это без осуждения — с тихой печалью, от которой стынет кровь. «Я вижу это по тому, как он вздрагивает от громких звуков, даже если они не адресованы ему. По тому, как он делает вид, что ему все равно, когда Саске таскает его за собой, как тень». Она поднимает чашку с чаем и делает глоток. Затем, уже тише: «Я все время думаю о Кушине. О том, как она радовалась, что стала матерью. Она хотела, чтобы Саске и Наруто росли вместе, дружили. И хотя никто из нас не хотел, чтобы все сложилось именно так, мне нравится думать, что она была бы счастлива видеть их такими». И что-то есть в выражении лица его матери. Какая-то задумчивость. Нежность, приправленная утратой. Это странное чувство. Итачи привык понимать, о чем умалчивают, но он не может вспомнить, когда в последний раз молчание его матери нарушал кто-то другой. Микото встречается взглядом с Итачи. «А ты как?» — спрашивает она. Итачи моргает. «Что ты имеешь в виду?» «Как у тебя дела?» Это открытый вопрос, и по тону матери он понимает, что она имеет в виду не только его и детей. Должно быть, она заметила, что Шисуи задерживается, а Итачи не просит его уйти. Их дружба — нечто большее, чем они оба готовы признать. Итачи знает, что его мать проницательна. Но она не лезет в душу. Она не требует от него слов, которые он не может произнести. Вместо этого она предлагает ему свое доверие, уверенность в том, что, что бы он ни делал, она всегда будет на его стороне. «Это немного, — думает Итачи. — Этого почти недостаточно. Но это все, что я могу дать». «У нас все хорошо, — говорит он ей. — В целом». Она кивает. «Тебе, кажется, стало лучше», — замечает она, и Итачи думает, что нежность в ее голосе — это самое близкое к благодарности, что она может сказать. Они молча допивают чай. Итачи и Шисуи помогают Микото прибраться, и она с улыбкой провожает их. Итачи провожает его до двери. На улице дует ветерок, пахнет дождем, небо затянуто облаками, скрывающими луну и звезды. Ему хочется просто стоять здесь, в полуоткрытой двери, под теплым светом, льющимся из коридора на крыльцо. Ему хочется стоять здесь, смотреть на профиль Шисуи и дышать. Внезапно он чувствует усталость. Глубокую, всепроникающую усталость, от которой мир вокруг становится мягче. Итачи понимает, что хочет, чтобы время остановилось. Он не знает, что заставляет его протянуть руку. Прикоснуться к руке Шисуи, его прикосновение неуверенное. Шисуи замирает, его глаза широко раскрыты от удивления и надежды. «Что такое?» — тихо спрашивает он. И Итачи не знает, как это объяснить. Тот факт, что он уже не тот, кем был раньше, тот факт, что он никогда не знал, что делать с переполняющими его чувствами, тот факт, что у него нет слов, что он не знает, как выразить словами то, что эта ночь навевает воспоминания, то, что он не может заставить себя попрощаться. Возможно, он очень, очень долго хотел поздороваться с ним. Шисуи терпелив, Итачи это знает. Он подождет. Он будет стоять здесь столько, сколько попросит Итачи, и слушать его молчание. Но мгновение проходит, и Итачи выдыхает. «Я устал», — бормочет он, и это совсем не то, что он хотел сказать, не то, о чем он думал. Но слова его искренни.  Выражение лица Шисуи меняется. В нем появляется что-то меланхоличное. Что-то похожее на улыбку. — Тогда отдохни, — мягко отвечает он. — Не засиживайся допоздна. Рука Итачи падает, и он чувствует холод. — И ты тоже, — говорит он. Шисуи смеется. — Обязательно. Знаешь, я намного старше тебя. Тебе не нужно обо мне беспокоиться. Ему до сих пор странно осознавать, что на самом деле это не так, что Итачи старше его на пять лет, но он чувствует то же, что и в тринадцать. Итачи улыбается, и в его улыбке сквозит легкая грусть. «Спокойной ночи, Шисуи». «Спокойной ночи, Итачи». Итачи смотрит, как он уходит, пока тот не превращается в очередной силуэт, еще одну тень, растворяющуюся в темноте. - Сон не идет. Итачи ворочается с боку на бок, одеяло сбилось в ногах, ночной воздух холодит кожу. Лунный свет едва пробивается в окно, мысли беспорядочно скачут с одного на другое, не давая уснуть. Он не может забыть боль в глазах Изуми. Это несправедливо, думает Итачи. Несправедливо, что она стала жертвой всего этого. Что его собственная трусость, неспособность признать свои ошибки причинили ей боль. Предательство на ее лице напомнило ему о Саске из другого будущего. Неверие, шок. Невыносимая боль, как у ребенка, который верил, что мир добр, но его вера была разрушена. Было бы проще, если бы она накричала на него. Если бы обвинила его. Но она этого не сделала. Она посмотрела на него так, как смотрят на догорающий костер, словно знала, что рано или поздно он погаснет. Ее прощение было на вкус как пепел. «Тебе стоит позволить себе немного больше». Голос Шисуи обволакивает его, как дым. Итачи поддался слабости. Он знает, что поддался. Он позволил себе посмеяться, позволил себе надеяться. Позволил себе поверить, что все может быть по-другому. Лучше. Он обнимал брата, смотрел, как Шисуи улыбается, и на мгновение подумал, что, возможно, заслужил этот покой. Но этого недостаточно. Потому что потакание своим желаниям не стирает прошлое. Оно не отменяет решений, которые он был вынужден принять, и не избавляет от последствий его действий. Чувство вины терзает его медленно и неотвратимо. Это постоянный, знакомый голод. Его пульс бьется о ребра, словно крылья, пытающиеся вырваться из клетки. За грудиной у него засело что-то безымянное и удушающее, что-то, похожее одновременно на горе и на тоску. «Он не может здесь оставаться», — думает Итачи. Он встает, его руки слегка дрожат. Он не хочет здесь находиться. В деревне тихо. Пусто. Ветер проносится по улицам, словно колыбельная, а над головой простирается темнота. Каждая лампа мерцает, как сердце. Каждое дерево дышит, как воспоминание. Он ходит пешком. Он идет, потому что движение легче, чем неподвижность. Потому что каждый шаг дает ему еще одну передышку, когда не нужно слишком напряженно думать или слишком остро чувствовать. Его тело знает дорогу раньше, чем разум. И, как в ту первую ночь, когда он очнулся в этой изменившейся жизни, в этом чужом втором шансе, ноги сами несут его к той же двери. Но на этот раз он старается не попадаться никому на глаза, потому что на этот раз он не хочет, чтобы его заметили. На этот раз ему не нужны оправдания. Он смотрит на окна Шисуи, на пробивающийся сквозь шторы тусклый свет и мелькающие внутри тени. Смотрит, как тот готовится ко сну, чистит зубы, переодевается в футболку и пижамные штаны. Смотрит, как он выключает свет и в комнате становится темно. Итачи позволяет знакомой чакре окутать себя. Чувство комфорта. Ощущение, что вернулся домой. Тоска нарастает, пока не становится почти невыносимой. Это глупо. Стыдно. Так поступает мальчишка, а не мужчина. И все же, чем дольше он здесь, тем легче ему становится. Мысли замедляются. Хаос внутри него сменяется гулом. Он говорит себе, что задержится всего на минуту. Но тишина располагает к отдыху, ветер пахнет сосной и влажной землей, а напряжение в позвоночнике ослабло настолько, что хочется спать. Он закрывает глаза. Возможно, это выглядит жалко. Он потакает своим слабостям, чего обычно себе не позволяет. Но Шисуи сказал ему расслабиться. Хоть раз. И он расслабляется. Только когда он уже почти засыпает, ему приходит в голову, что чакра Шисуи подозрительно затихла, как будто тот тоже за ним наблюдает. - Вместо крови, огня и криков Итачи видит руки. Не руки на поле боя, не хватающие его за плечи, не цепляющиеся в отчаянии, а уверенные. Теплые. Знакомые. Обнимающие его с нежностью, которой, как ему кажется, он не заслуживает. Низкий голос, дыхание у самого уха, с усмешкой. «Ты безнадежен, знаешь ли». К его спине прижимается что-то теплое, он слышит ровное сердцебиение. Глаза Итачи приоткрываются, и он с трудом осознает, что мир вокруг него движется. Нет, не мир. Он сам. Его несут. Он слегка ерзает и слышит тихое ворчание. «Хватит ерзать, а то упадешь». Итачи замирает. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Шисуи. Шисуи смотрит на него сверху вниз, приподняв брови и слегка ухмыляясь. Кажется, он не прилагает никаких усилий. Одна его рука лежит под коленями Итачи, другая — под его плечом, и пальцы Шисуи неподвижны. «Знаешь, — непринужденно замечает он, — когда я говорил, что тебе нужно расслабиться, я не имел в виду, что ты должна вырубиться у меня во дворе». Итачи смотрит на него. Его разум затуманен, в нем еще не рассеялись остатки сна. Должно быть, он заснул у дерева. Как он не заметил, что Шисуи вышел на улицу? Как он не почувствовал его? Он всегда настороже. Всегда был таким. С самого детства. Даже во сне он прислушивается к шагам, к опасности. Он ничего не упускает из виду. Его не поймают.  И все же он это сделал. Он позволил себе расслабиться, и Шисуи его нашел. Шисуи что-то замечает на его лице и тихо, с нежностью, смеется. «Не смотри так виновато. Я не злюсь. Просто... в следующий раз заходи, ладно?» У Итачи замирает сердце, и он не понимает почему. У него нет сил отвечать. Вместо этого он сдвигается и прижимается щекой к плечу Шисуи, как это ранее делал Наруто. Итачи думает, что он теплый. Теплее, чем кажется. Шисуи издает горлом тихий удивленный звук и усиливает хватку, прижимая его ближе. Не крепче, просто надежнее. Защищающий. - Так-то лучше, - бормочет он, как будто они делали это раньше. Как будто это нормально. Как будто это разрешено.  Это странное чувство — когда тебя вот так обнимают. Итачи больше не привык к прикосновениям других людей, но здесь, прижавшись к крепкой груди Шисуи, он чувствует, как напряжение постепенно спадает. Может быть, дело в том, что он еще не до конца проснулся. А может быть, в том, что Итачи почему-то не испытывает ни малейшего желания бежать, даже когда его находят. «Я не хочу домой», — бормочет он. Шисуи усмехается. "Ну, я так и думал, раз ты была возле моего дома." "Там было удобно." "На том дереве? Наверное, да. Если ты белка." "Не на дереве. Просто..." Он замолкает. Он не знает, как описать то, как близость к Шисуи ослабила тяжесть в его груди. Как оказалось, что находиться на улице, в одиночестве, не так больно, как дома, в окружении семьи. "Просто?" "Полагаю, твоя чакра." Итачи слышит резкий вдох. Чувствует мимолетное удивление, а затем тихий, благоговейный трепет. "О," — тихо произносит Шисуи. Слова находят отклик. "Когда ты в последний раз нормально высыпался, Итачи?" Он обдумывает вопрос. "Не знаю," — отвечает он. "Да," — вздыхает Шисуи. "Это многое объясняет." Итачи закрывает глаза. "Тебе ли говорить," — бормочет он. Шисуи меняет хватку, и внезапно они оказываются внутри. В доме темно, сквозь шторы пробивается лишь слабый лунный свет, и Шисуи не включает свет. Он ведет их по коридору в свою комнату, а затем, тихо вздохнув, аккуратно укладывает Итачи на кровать. Итачи переворачивается на бок и медленно выдыхает, чувствуя, как сила притяжения тянет его все глубже в матрас. Он смотрит в потолок. Шисуи сидит рядом с ним, примостившись на краю кровати, словно не уверен, что ему можно здесь оставаться. «Не возражаешь?» — спрашивает он игривым, но тихим голосом. Осторожным. Итачи поворачивает голову и смотрит на него. В темноте Шисуи выглядит по-другому. Не как ослепительный, непринужденный шиноби, каким он предстает перед миром, а как-то более изможденным. Человечным. Его волосы растрепаны, плечи слегка ссутулены. Он выглядит уставшим, и дело не только в физическом состоянии. И что-то в Итачи ноет. Он хочет избавить Шисуи от этой усталости. Сделать что-то, чтобы тени под глазами Шисуи стали не такими глубокими. Но единственное, что он умеет, — это причинять боль. "Нет," — едва слышно шепчет Итачи. Шисуи выглядит удивленным. "Нет?" Итачи вздыхает, он слишком устал, чтобы лгать. "Я хочу остаться." Наступает тишина. Его голос звучит тихо. Неуверенно. Он медленно и неторопливо ложится рядом с Итачи, словно проверяя, что ему позволено. Кровать неширокая, и их плечи соприкасаются. Между ними сразу возникает напряжение. Итачи не двигается с места. «Спокойной ночи, Итачи», — тихо говорит Шисуи. В его словах тепло и что-то уязвимое. Что-то близкое к надежде. «Спокойной ночи, Шисуи». На мгновение все затихает. Снова воцаряется тишина, и воздух кажется наполненным. Тяжелым от невысказанных слов. Затем Шисуи медленно и осторожно протягивает руку. Его пальцы касаются внутренней стороны запястья Итачи. Всего лишь прикосновение. Едва ощутимое. Итачи не вздрагивает. Шисуи колеблется, у него перехватывает дыхание. Его большой палец скользит по впадинке на ладони Итачи — дрожащий, слишком интимный, слишком нежный жест, словно молитва. Пальцы Итачи слегка сжимаются. Рука Шисуи замирает, нежно обхватывая его пальцы. Они так и лежат. Тихо. Неподвижно. Руки соприкасаются, дыхание синхронное. Между двумя уставшими сердцами пролегает хрупкая грань. Итачи не понимает, что за чувство у него в груди, не знает, почему оно одновременно и причиняет боль, и успокаивает. Но приходит сон, и на этот раз в нем нет ни огня, ни крови, ни криков. Только тепло. Только он. - Итачи просыпается от ощущения тепла. Такое тепло, которое проникает глубоко внутрь, такое, что долго не отпускает после пробуждения. Его тело непривычно неподвижно, и он чувствует это еще до того, как открывает глаза: руки Шисуи свободно лежат на нем, одна обнимает за талию, другая обвилась вокруг ребер, словно Сусаноо, защищая его от всего мира. Итачи делает вдох и чувствует запах сна, кожи и чего-то мягкого и чистого. Его сердце бьется медленно, вяло, как будто он разучился готовиться к удару, как будто ему позволили почувствовать себя в безопасности. Не должен был.  Он медленно и осторожно открывает глаза. В комнате еще полумрак, утро только начинается. Занавески задернуты, вокруг тихо. Шисуи лежит позади него, теплый и неподвижный, еще не проснувшийся. А Итачи и не думает двигаться. Он лежит совершенно неподвижно и чувствует, как тепло разливается по груди. Тепло, тяжесть руки Шисуи, легкое дуновение его дыхания на затылке Итачи. Кажется, что его пульс учащается, а легкие переполнены, словно он пытается вместить в себя весь мир. Это опасно, — думает Итачи. Это кажется опасным, потому что это приятно. Потому что ему хорошо. Потому что в его голове не звучит голос, нашептывающий угрозы, его не преследует холодное присутствие на грани восприятия, на его руках нет крови, а на плечи не давит бремя проклятия. Только это. Только тепло. Только Шисуи. И это ужасает. Потому что он уже не ребенок, совсем не ребенок. Ему двадцать один год, и в его голове и в его прошлом слишком много всего, а в его будущем слишком мало, чтобы вот так лежать, свернувшись калачиком, в чужой постели и притворяться, что ему это позволено. Он слишком много видел. Слишком много сделал. Он видел, как умирают люди. Он заставил их умереть. Он убивал, лгал и сжигал все дотла, чтобы спасти Саске, но даже этого оказалось недостаточно. Он только и делал, что причинял боль. Снова, и снова, и снова. Это единственное, в чем он хорош. Так как же это может быть правдой?  Как он может лежать здесь, в объятиях Шисуи, и чувствовать себя в безопасности, в спокойствии? Как он вообще может что-то чувствовать? Он сглатывает, но в горле пересохло. А потом Шисуи шевелится. Рука, обнимавшая его, медленно и смущенно отстраняется, и Шисуи издает тихий испуганный звук, сонный возглас, который говорит Итачи, что тот не собирался вот так засыпать. И Итачи вдруг с болезненной остротой осознает, где они соприкасаются, а где нет. - Черт, - бормочет Шисуи, проводя рукой по лицу. - Извини. Я не хотел, эм. Цепляться. Итачи слегка поворачивается, ровно настолько, чтобы видеть его. Шисуи еще не до конца проснулся, его волосы завиваются на концах и торчат мягкими непослушными прядями. Щеки раскраснелись, глаза полузакрыты, на губах застыла застенчивая улыбка, словно он не совсем понимает, что с ней делать. Он выглядит молодо. Он выглядит добрым. Он похож на что-то из воспоминаний, которых на самом деле никогда не было. На что-то, что Итачи придумал, чтобы выжить. И от этого у Итачи что-то сжимается в груди. Шисуи потирает ладони друг о друга, а затем закидывает одну за шею и неловко усмехается. «Наверное, мне стоило предупредить тебя, что я люблю обниматься», — признается он. Он говорит это как ни в чем не бывало, но Итачи слышит легкую нервозность в его голосе. Невысказанный вопрос: тебя это беспокоит?  И дело в том, что должно было бы. Он должен, но, хоть убей, Итачи не может подобрать слов. Он даже не может заставить себя пошевелиться. Он застыл, его тело сковано воспоминаниями о тепле Шисуи. Он застыл, и что-то застряло у него в горле. Ком. Камень. Что-то. Шисуи смущенно потирает затылок. Он отводит взгляд, но Итачи успевает заметить его мягкую сонную улыбку и едва заметный румянец на щеках. Его волосы растрепаны, вьются вокруг висков и торчат во все стороны. Он выглядит... У Итачи нет слов, чтобы описать его. Просто он выглядит таким теплым. Просто он выглядит таким мягким. Просто он выглядит так, что за него хочется держаться. Что-то сжимается в груди Итачи. Резко, внезапно и невыносимо. Шисуи садится, зевая в рукав. Он бросает взгляд на Итачи и тут же отворачивается, но на его щеках все еще заметен слабый румянец. Он смущен, но старается этого не показывать. Итачи тоже садится. Его руки сжимаются в кулаки на коленях. И тут же в комнату проникает холод. Боль усиливается. Зачем он это делает? Зачем он здесь, отнимая утешение у того, кто отдал бы ему весь мир, если бы Итачи только попросил? Зачем он позволяет себе притворяться, что это может быть его, когда все, к чему он прикасался, превращалось в пепел? Он хочет, но не должен. Он так поспешно и грубо отталкивал Изуми, убеждая себя, что лучшее, что он может для нее сделать, — это оставить ее в покое, и все же вот он, потакает своим желаниям. Вот он лежит в постели Шисуи, эгоистично наслаждаясь теплом, уютом и нежными прикосновениями, как будто он этого заслуживает. Как будто он и так не отнял у Шисуи слишком много и не собирается отнимать еще. Это нечестная сделка. Шисуи дарит ему целый мир, а Итачи в ответ предлагает лишь кошмар. Его предательское тело снова начинает ужасно трястись, и мир, кажется, еще больше кренится, словно карточный домик, рушащийся под собственным весом. Это происходит чаще, чем ему хотелось бы. Дрожь. Судороги. Как будто его тело не может сразу принять всю боль, накопившуюся за двадцать один год, и пытается разделить ее на части, чтобы он расплачивался за свои грехи по частям. Это раздражает, потому что он не может это контролировать. Это расстраивает, потому что с ним все в порядке, но его тело, похоже, этого не понимает. И больше всего он ненавидит это за то, что Шисуи это видит. И вот уже нет того смущенного и растерянного мальчика. Лицо Шисуи мгновенно меняется. Сонливость исчезает, улыбка меркнет. Он ничего не говорит. Просто протягивает руку. Он осторожно, не говоря ни слова, затаскивает Итачи обратно. Итачи едва сопротивляется. На самом деле он не сопротивляется. Он легко подается навстречу прикосновениям, прижимаясь спиной к груди Шисуи, и тот снова обнимает его, как будто и не отпускал. Его руки все еще дрожат, но теперь они зажаты между ними, защищены, спрятаны. Шисуи не спрашивает, что случилось. Он просто обнимает его. Как будто это единственное, что он умеет. Итачи дышит. Он закрывает глаза. Он не может этого объяснить. У него нет слов, нет смелости. Он не знает, как назвать чувство, которое возникает каждый раз, когда Шисуи смотрит на него вот так. Как будто он не сломлен. Как будто он не тот, от кого можно отшатнуться. Он не знает, как объяснить, что Шисуи является ему во снах, в воспоминаниях, в каждый тихий момент его бодрствования. Что забыть его не получалось ни на день, ни на секунду. Что, кроме Саске, кроме долга, кроме боли, у него не осталось ничего. Но это не одно и то же. Потому что Саске... Саске — это тот, за кого он готов умереть. Он уже умер за него. Он бы сжег ради него весь мир. Он бы истёк кровью, кричал бы, разрушил бы каждую частичку своей души, если бы это помогло спасти брата. Но Шисуи... Шисуи — тот, ради кого Итачи хочет жить. И почему-то от этого становится только хуже. Он делает вдох и произносит: «Мне нужно идти». Он слышит тихий вздох. Чувствует, как что-то едва заметно дрогнуло, словно Шисуи колеблется. Затем обнимающие его руки разжимаются, отстраняются, и это почти невыносимо. «Хорошо», — говорит Шисуи. Повисает тишина. «Мы всегда тебе рады, Итачи», — мягко и осторожно говорит Шисуи. «Если хочешь остаться. Тебе не нужно убегать». Он смотрит на Итачи с нежной надеждой, и это так искренне, так до боли серьезно, что это несправедливо. Потому что нет такого мира, где Итачи мог бы этого заслужить. Нет такой вселенной, где он мог бы остаться. И вдруг Итачи осознает, насколько он устал. Не той усталостью, от которой помогает сон, а той, что въелась в кости. Той, что приходит после многих лет в бегах, когда ты постоянно ждешь очередной потери, очередного предательства, очередного ножа в темноте. Он хочет возразить. Хочет сказать Шисуи, что все не так просто, что бег — это единственное, что он умеет, что он не создан для такой доброты. Но вместо этого он произносит: "Почему?" Слово срывается с его губ прежде, чем он успевает его остановить. Он не хотел этого говорить. Не хотел, чтобы вопрос прозвучал. Не хотел, чтобы Шисуи услышал, как дрожит его голос, как он понижает тон, как отчаянно звучит его голос, как по-детски он себя ведет. Шисуи не выглядит смущенным. Только любопытствующим. "Почему я хочу, чтобы ты был здесь?" спрашивает он. "Да". Шисуи мгновение смотрит на него. Затем, мягко, с легкой морщинкой на лбу, он улыбается. "А почему бы и нет?" "Это не ответ". "Я не знаю", - говорит Шисуи. «Может быть, мне просто кажется, что ты интересный человек».  «И это все?» «Нет». Итачи смотрит на него. Шисуи отвечает ему спокойным, невозмутимым взглядом. Кажется, ему не неловко, он ничего не скрывает. Просто размышляет. «Мы с тобой одинаковые, — наконец говорит Шисуи. — У нас обоих много проблем. Может, так и проще — быть рядом друг с другом. Может, приятно знать, что кто-то тебя понимает». Повисает долгая пауза. "И это все?" Шисуи пожимает плечами. "Зачем ты продолжаешь сюда приходить?" У Итачи учащается сердцебиение, и на мгновение он не может ответить. "По правде говоря, Итачи," — говорит Шисуи. "Только в этот раз. Ты ведь можешь сделать это для меня?" С ним разговаривают как с ребенком. Итати должен возмутиться, ответить чем-то холодным и пренебрежительным. Но он этого не делает. Потому что правда в том, что... Сейчас он чувствует себя ребенком. Маленьким. Беззащитным. Ждет, что кто-нибудь скажет ему, что он не имеет права хотеть. Слова комом подступают к горлу. «Ты чувствуешь себя как дома». По правде говоря, он не уверен, что это правда. Он уже не знает, что такое дом, не чувствовал этого с детства, когда стены его дома казались ему безопасными, а на улицах деревни не пахло кровью. Он не знает, каким должен быть дом. Но если бы ему пришлось его представить, он был бы очень похож на этот. На лице Шисуи мелькает яркая и мягкая улыбка, и она очень напоминает Итачи что-то забытое. «Ну вот, видишь? — бормочет он, щурясь. — Это было не так уж сложно». Итачи смотрит на него. А потом медленно, нерешительно шевелит пальцами. Они тянутся вверх, задевают рукав Шисуи, цепляются за ткань, слегка натягивают ее, и Итачи не решается посмотреть на его лицо, но видит, как улыбка становится шире. Он видит, как поднимается рука Шисуи, как он протягивает ее, как убирает волосы со лба Итачи и заправляет их ему за ухо. — Итак, — говорит Шисуи. И улыбается. — Значит, ты останешься?