Часть 3

Сугавара-но-Аякасе, регент при малолетнем императоре, объявил войну трём кланам — Асикага, Ходзё и Оути. Однако сделал он это не от своего имени, ибо ни один регент, даже самый могущественный, не смел поднять меч без высочайшей воли — иначе его самого ждала казнь как мятежника. Вместо этого Сугавара приказал составить императорский указ, в котором три клана объявлялись изменниками трона, покушавшимися на священную особу Тэнно. Указ был написан так искусно, что в юном возрасте, император Киёхито, едва достигший совершеннолетия, поставил на него свою печать, даже не поняв до конца, что подписывает смертный приговор трём древним родам. Сугавара сам выбрал для императора публичное имя Асука — «Летящая Птица», в переносном смысле «Небесный Посланник», — и объявил о нём в день воцарения, не советуясь с самим Киёхито, который был слишком молод и слаб, чтобы возражать. В этом имени регент видел три слоя смысла. Во-первых, Асука — древняя столица Японии, место, где зарождалось государство и где правили первые императоры, — имя пробуждало в народе память о величии и святости трона, превращая Тэнно в живой символ незыблемого порядка. Во-вторых, второй иероглиф в имени означал вестника богов, и Сугавара намеренно сделал императора не просто смертным правителем, а посланником небес, чья воля есть воля самих богов, а значит, кара трём кланам становилась не личной местью регента, а священным правосудием. В-третьих, для самого Сугавары, стоявшего на пороге смерти, имя Асука стало личным символом — он думал о своём погибшем сыне, чья душа, по древним поверьям, превратилась в птицу и улетела в небо, и хотел, чтобы враги его сына были стёрты с лица земли прежде, чем он сам последует за ним. Но вслух он произносил лишь официальные слова: «Тэнно Асука призван восстановить порядок и покарать мятежников. Такова воля небес». И когда указ был обнародован, Сугавара, стоя на главной площади замка в полном доспехе, при катане, с лицом, на котором болезнь нарисовала жёлтые круги под глазами и впалые щёки, в семьдесят шесть лет, превозмогая жар, кашель и слабость, выглядел страшнее любого здорового воина, потому что здоровый воин желает жить, а Сугавара уже не желал ничего, кроме одного: чтобы те, кто убил его сына, перестали существовать полностью. И он действовал безжалостно. Я стоял за бамбуковой ширмой, когда Сугавара уезжал на рассвете. Я уже знал, что моя воля — не более чем оттиск императорской печати на свитках, которые мне подносят каждое утро, и что каждый такой оттиск тяжелее, чем кажется на первый взгляд, ибо за ним стоят жизни, земли и судьбы целых родов. В груди моей колотилось что-то частое и холодное. Я не мог понять, был ли это страх или предчувствие, но пальцы мои, сжимавшие край ширмы, побелели, а дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя. Я смотрел на Сугавару и думал: он уезжает убивать от моего имени. Он уезжает, чтобы пролить кровь, и эта кровь ляжет на мою печать, на моё имя, на мою душу. А я — я всего лишь мальчик, который не смеет сказать «нет». Я хотел крикнуть ему вслед: «Остановись!», но голос мой не слушался меня. Он застрял где-то в горле, как заноза, и я лишь беззвучно шевелил губами, глядя, как регент поднимает руку в железной рукавице. Сугавара не почтил меня визитом перед отъездом, как того требовал этикет. Он просто уехал — облачённый в полный боевой доспех о-ёрой, с катаной у пояса и с лицом, которое недуг уже успел отметить жёлтыми тенями под глазами и впалыми щеками. Но даже больной, даже стоя одной ногой в могиле, он выглядел так, будто сама смерть ехала с ним рядом, готовая обрушиться на любого, кто встанет на пути. Конь его был вороной масти, без украшений — Сугавара не терпел излишеств даже в военных выходах. Он сидел в седле прямо, как меч, и лицо его было неподвижно, как каменная маска. В нём не было ни сомнения, ни колебания, ни капли той дрожи, что сковала мои руки за ширмой. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который уже решил всё за себя и за других. Я глядел, как он поднимает руку. Железная рукавица блеснула в первых лучах солнца, и конница, застывшая за его спиной, пришла в движение. Воины были в доспехах, с длинными луками и копьями, знамёна их родов развевались на утреннем ветру. Они двинулись вперёд, вздымая облака пыли, которые долго не оседали на камнях замкового двора. Топот копыт был глухим и тяжелым, как удары огромного молота по земле, и каждый удар отдавался в моей груди эхом страха. Сугавара ни разу не обернулся — ни чтобы взглянуть на стены замка, ни чтобы бросить взгляд в сторону, где я стоял за тонкой бамбуковой перегородкой, сжимая край ширмы так сильно, что бамбук готов был треснуть. Он просто исчез в тумане, который поднимался над полями, и я остался один. Пыль медленно оседала на камни, и в правом ухе всё ещё стоял топот копыт, смешанный с холодным шепотом ветра. Я отпустил ширму и посмотрел на свои руки — они дрожали. Впервые я понял, что значит быть Тэнно. Это значит подписывать бумаги, которые тебе приносят, и смотреть, как другие уезжают на войну, потому что ты ещё слишком мал, чтобы ехать самому. И это значит бояться. Бояться до дрожи, до холода в животе, до невозможности сделать вдох. Потому что ты знаешь, что тебя проклянут. Ты знаешь, что твоё имя станет синонимом смерти. И ты ничего не можешь с этим сделать — потому что регент уже поднял руку, и конница уже двинулась, и никто не спросит твоего позволения. Я сел на циновку у окна и обхватил колени руками. Где-то вдалеке кричала птица — должно быть, ворон. Я закрыл глаза и прошептал в тишину: — Я не хочу быть солнцем, которое сжигает. Но голос мой был таким тихим, что его не услышал бы даже ветер. А Сугавара уже был далеко, в седле, и лицо его в утреннем свете было подобно лицу человека, который давно перестал бояться и заставил бояться всех остальных. Меня держат в изоляции, как редкую птицу в золотой клетке, хотя клетка эта — вовсе не золотая, а деревянная, с облезшей краской и прогнившими углами. Мои покои находятся не в императорском замке, как полагается по статусу, а в скромной резиденции опального чиновника на окраине столицы, туда, куда редко заглядывают даже торговцы. Это здание, некогда принадлежавшее человеку, который был казнён за неосторожное слово, давно заброшено и обветшало, и о том, что здесь содержится император, знают лишь самые приближённые слуги Сугавары. Окна моей комнаты, из которых открывался бы вид на сад, если бы здесь вообще был сад, выходят в узкий внутренний двор, где уже несколько лет не растёт ничего, кроме дикого сорняка и жухлой травы. Всем на слуху, включая народ и придворных, дана тщательно продуманная ложь: «Тэнно пребывает в императорской резиденции, где отдыхает от государственных дел»; «Тэнно слишком болен и утомлён, чтобы принимать посетителей»; «Он не покидает замок по велению врачей». Мне редко удаётся увидеть солнце, потому что ставни в моей комнате вечно закрыты, и лишь по утрам слуги приоткрывают их ровно настолько, чтобы я мог выпить чай и не задохнуться от спёртого воздуха. Вокруг здания — три ряда стражей, но они не охраняют меня, а стерегут, как узника. Они смотрят наружу, чтобы никто не приблизился, но я знаю: если я попытаюсь выйти, их копья обратятся против меня. Я не выхожу за пределы этого двора. Мне не разрешают встречаться с посторонними. Даже те немногие слуги, которые приносят мне еду и воду, стараются не смотреть на меня, будто я могу украсть их душу одним лишь взглядом. Иногда ночью я слышу через тонкие деревянные стены голоса стражей. Они говорят о том, что происходит в столице, о войне, о казнях. Они не знают, что я слышу их через щели, и что Дзюро научил меня понимать даже самый тихий шёпот. Я слышу, как они смеются над моей судьбой и говорят, что скоро Сугавара найдёт нового императора, посговорчивее. Я слушаю и молчу. Потому что если я закричу, если я обличу их, они убьют меня так же, как убили Дзюро — тихо, без суда, и в указе напишут: «Тэнно скончался от болезни». Война против клана Оути длилась уже вторую луну, когда до меня начали доходить первые слухи. Они приходили обрывками — через служанок, которые шептались за тонкими стенами. Первое, что я услышал, был шёпот служанок в коридоре. Они стояли у самой двери, думая, что я сплю, и говорили так тихо, что обычный человек не разобрал бы ни слова. Но я смотрел на их губы сквозь щель в ширме. Дзюро научил меня видеть даже самый тихий шёпот. Одна из них — молодая, с тонким голосом, её губы дрожали, когда она произносила слова — сказала другой: «Говорят, в провинциях его называют Асука-но-они — „Демон-император“». Я замер за ширмой, и сердце моё пропустило удар, а затем забилось чаще и громче, так что я боялся, что они услышат его даже через стену. Демон-император. Это обо мне. О том мальчике, который никогда не держал меча, никогда не видел крови, никогда не бывал дальше палантина и ширмы, а теперь — даже дальше этого тесного двора с диким сорняком и облупившейся стеной. А они уже называют меня демоном. Вторая служанка, старшая, с глубокими морщинами у рта и испуганными глазами, ответила шёпотом, полным страха: «Тише, глупая. Ты хочешь, чтобы услышали? У него длинные уши. Говорят, он приказал сжечь целую деревню только потому, что там укрывался один из клана Оути». Я услышал это и замер. Мои пальцы, сжимавшие край ширмы, побелели. Я не приказывал сжигать деревню. Я даже не знал, что существует эта деревня. Теперь, в этой клетке, где каждый день похож на предыдущий, где единственное развлечение — смотреть на губы тех, кто проходит мимо, я начинаю понимать. Имя — это оружие. И моё имя использует Сугавара, чтобы убивать, а я не могу даже закричать. Второй слух пришёл через гонца. Я стоял у окна — единственного окна, которое выходило в узкий внутренний двор, — когда он въехал в ворота. Весь в пыли, с перевязанной рукой, с лицом, которое было серым от усталости и, может быть, от того, что он видел. Он упал на колени перед Коноэфу-но-Ками (начальником внутренней охраны) и заговорил так тихо, что я едва различал слова, но я видел его губы, и они говорили достаточно: «…казнены на берегу… их головы насажены на колья… Сугавара-доно приказал выставить их у ворот… чтобы все видели». Я закрыл глаза, но передо мной всё равно стояли эти головы — их лица, их глаза, которые больше ничего не видят. Я не знал, как их звали. Я никогда не видел их живыми. Они не были моими врагами. Они даже не знали о моём существовании до того, как их казнили. Но они умерли от моего имени. Моя печать была на том указе. Моя рука, маленькая и ещё не привыкшая к весу печати, приложила её к бумаге, не зная, что подписывает смертный приговор незнакомым людям. Я думал тогда, что это всего лишь бумага — сухая, белая, с ровными строками иероглифов, которые я читал с трудом. Я не знал, что эти иероглифы превращаются в кровь на песке, и что моя подпись — это уже не чернила, а клеймо, которое останется на мне навсегда. Третий слух пришёл через свиток, который старый учёный по имени Тамэтака, по рассеянности оставил на столике, когда вышел на зов стражи. Я сидел в углу комнаты, делая вид, что перебираю старые свитки с каллиграфией, и краем глаза увидел развёрнутый лист с несколькими строками, написанными поспешным, нервным почерком — таким, каким пишут люди, которые боятся, что их перехватят. Иероглифы прыгали перед моими глазами: «Народ ропщет. В сёлах уже не шепчут, а говорят открыто, что Тэнно Асука — исчадие преисподней, что он пьёт сакэ из черепов поверженных врагов, что он не человек, а демон, принявший облик ребёнка, чтобы обмануть богов и людей. Шепчутся, что Сугавара продал ему свою душу, а взамен получил власть над жизнью и смертью каждого, кто носит имя врага. Некоторые утверждают, что видели, как слуги выносят из дворца бочонки с кровью, которой он умывается по утрам». Я прочитал это до конца и почувствовал, как холод поднимается от прогнивших половиц к моей груди, сковывая лёгкие и горло. Пьёт сакэ из черепов. Умывается кровью по утрам. Кто придумал эту ложь? Или, может быть, они придумали её не сами? Может быть, кто-то специально распускает эти слухи среди народа — чтобы укрепить образ жестокого императора, чтобы никто не усомнился в необходимости войны? Я вдруг понял: даже если я никогда не делал этого, кто-то уже поверил. И моё имя теперь навсегда связано с этим образом — образом чудовища в человеческом обличье, которое упивается страданиями и пьёт из костей тех, кого убило его имя. И что бы я ни делал, что бы я ни говорил теперь, это не изменит ничего: народ уже сложил песни о моей жестокости, и они будут петь их своим детям, когда я умру, и внукам, и правнукам. Я отодвинул свиток и сел на циновку, глядя на свои руки. Маленькие, тонкие пальцы, которые с трудом удерживали тяжёлую императорскую печать, но которые никогда не сжимали меча и не держали копья. Эти руки не проливали кровь. Но теперь, когда я смотрел на них, мне казалось, что я вижу на них красные пятна — воображаемые, но от этого не менее реальные. Я попытался смахнуть их, но они не исчезли. Они были внутри меня, как клеймо, которое не смыть ни водой, ни временем. Моё имя убивает не хуже меча. И я ничего не могу с этим сделать, потому что я — всего лишь пешка, которую двигают по доске, и пока Сугавара дышит, я буду ставить свою подпись на бумагах, которые превращаются в смерть. Живые будут проклинать меня. Они будут передавать проклятия из поколения в поколение, рассказывать детям о жестоком императоре Асука, который сжигал деревни и пил чай из черепов. Они не узнают, что я был всего лишь мальчиком, запертым в домишке опального чиновника, и что моя печать ставилась на бумаги, которые я не понимал до конца. Они не узнают, потому что история пишется победителями, а победитель — Сугавара. Я же — всего лишь его марионетка, его оружие, его знамя, за которым идут воины, чтобы убивать, пока он не вычеркнет все имена из списка своих врагов. Я часто вспоминаю ту ночь. Не как сон, а как видение — слишком ясное, слишком полное, чтобы быть просто игрой уставшего сознания. Я спал на жёсткой циновке в резиденции опального чиновника, где Сугавара держал меня взаперти. И мне приснилось море. Берег был усыпан черепами — они блестели в лунном свете, как белые камни, и я стоял среди них с чашей в руках. Я хотел выплеснуть её, но моя рука не слушалась меня, и чей-то голос — холодный, безжалостный, похожий на голос Сугавары — приказывал мне пить. Я поднёс чашу к губам и отпил — но вместо сакэ внутри оказалась живая, тёмная вода, горькая и солёная, как слёзы. Я отстранил чашу и увидел, что из неё начали подниматься змеи — тонкие, скользкие, с чешуёй, которая переливалась в лунном свете тремя цветами: алым, как знамёна клана Асикага, синим, как стяги Ходзё, и серебряным, как символы Оути. Они выползали из чаши одна за другой, извиваясь вокруг моей руки, и я не мог стряхнуть их — пальцы мои онемели и не слушались. Змеи обвивали моё запястье, плечи, шею, и я чувствовал, как их холодные тела сжимаются вокруг моего горла, как они душат меня, не давая дышать. Я пытался сорвать их, но они впивались в мою кожу, и я чувствовал, как их яд смешивается с моей кровью — медленно, болезненно, неотвратимо. Они сползали вниз по моему телу, к ногам, и направлялись к морю, оставляя за собой влажный след на песке. Я смотрел им вслед и думал: эти змеи — это те, кто умер из-за меня. Это их души пришли за мной. Это их проклятие обвилось вокруг моего горла и не даёт мне дышать. Но потом я увидел нечто иное. Из моря, из тёмной воды, которая казалась бездонной и древней, вышел самурай. Он двигался бесшумно, как тень, и его доспехи не блестели в лунном свете, а впитывали его, делая его почти невидимым. На нём были тёмные латы — почти чёрные, с едва заметным серебряным узором, похожим на иероглифы, которые я не мог прочитать. Лицо его было скрыто маской из полированного металла — безглазой, безротой, с иероглифами, вырезанными на лбу. Но даже сквозь маску я чувствовал, что он смотрит на меня — пристально, спокойно, без страха и без угрозы. В каждой руке он сжимал по одной змее, а остальные — те, что уже начали сползать в море, — вдруг застыли на месте, как будто услышали его приближение. Он подошёл ко мне, и я увидел, что змеи в его руках не пытаются укусить его — они замирали в его хватке, как будто признавали его власть над собой. Он остановился передо мной и опустил змей к моим ногам — не бросил, а аккуратно положил, как кладут оружие перед господином. Змеи не уползли. Они замерли у моих ног, свернувшись в кольца, и казалось, что они ждут моего приказа. Самурай поднял руку и медленно снял маску. Под ней оказалось лицо мальчика — почти моего возраста, с узкими глазами цвета тёмного чая и тонкими губами, которые складывались в спокойную, почти печальную улыбку. На его щеке был шрам — тонкий, белый, похожий на след от когтя или лезвия. Он не выглядел опасным — он выглядел как человек, который видел смерть и не испугался её. В его глазах читалась та же тяжесть, что я носил в своей груди — знание о том, что мир жесток и что иногда приходится делать выбор, который нельзя отменить. Я смотрел на него, и вдруг понял, что я уже знаю его — не лицо, а душу. Мы были похожи. Мы оба были детьми, которых забрали у их жизней и заставили нести бремя, которое не предназначено для юных плеч. Затем он заговорил. Голос его был тихим, но ясным. Он сказал: — Змеи, что душили Вас — это не проклятие. Это те, кто не нашёл своего пути. Они ищут того, кто поведёт их. Я смотрел на змей у моих ног — на их чешую, которая переливалась в лунном свете тремя цветами. — Эти змеи — они символы домов, которые сейчас воюют друг с другом. Если Вы позволите им ползти по отдельности, они продолжат ползти в море и тонуть в нём. Но если Вы возьмёте их в руки — все вместе — они станут Вашими. Не мечом, не силой, а тем, что Вы — император. Настоящий император, не тот, кого прячут за ширмами. Я посмотрел на свои руки. Они перестали дрожать. — Но кто ты? — спросил я. — Как я найду тебя? Он надел маску обратно, и его лицо снова стало безликим металлом. Но его голос — тёплый, спокойный — донёсся до меня сквозь шум волн: — Я приду, когда Вы перестанете бояться. Когда Вы поймёте, что имя — это не проклятие, а призыв. Смотрите на змей, которых я положил к Вашим ногам. Они покажут Вам путь, когда Вы будете готовы его увидеть. Он повернулся и пошёл обратно в море, не оглядываясь. Вода сомкнулась над ним, и он исчез, как будто его никогда и не было. А я остался стоять на берегу, усеянном черепами, с змеями у ног. Они не двигались — они ждали. Я часто вспоминаю этот сон. Жду. Верю, что однажды он придёт — когда я пойму, что моё имя — это не проклятие, а призыв. Я хочу взять тех змей в руки и объединить их под одним небом. И когда он придёт, мы встретимся на перекрёстке судьбы, и я покажу ему, что я готов. Что я больше не мальчик, который боится темноты. Что я — император, который не боится своей тени. Второй клан — клан Ходзё — уничтожили через две недели после падения Оути. Слухи о том, что произошло в ущелье Лисьей Реки, доходили до меня медленно и обрывками, словно мир боялся сказать всю правду сразу. Я сидел в углу своей комнаты, перебирая старые свитки, чтобы хоть чем-то занять руки, когда услышал стук в окно — три коротких удара. Сердце моё сжалось. Я приоткрыл ставню ровно настолько, чтобы увидеть. Лицо садовника Рокуро было бледнее обычного, руки его дрожали так сильно, что он с трудом прижимался к щели в ставне. В темноте его глаза казались двумя чёрными провалами. — Ты хочешь умереть? — прошептал я, чувствуя, как страх сжимает горло. — За твой поступок тебя убьют. Немедленно уходи, пока стражи не заметили. Я пытался говорить твёрдо, но голос мой дрожал. Я знал, что будет, если Сугавара узнает, что садовник тайком пробрался ко мне. Я уже потерял Дзюро. Я не хотел терять ещё и Рокуро — единственного человека, который всё ещё говорил со мной как с человеком, а не как с демоном. Но старик не двинулся с места. Он приложил палец к губам, призывая меня к тишине, и покачал головой. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но спокойным — будто он давно решил, что смерть не так страшна, как молчание. — Тэнно, я пришёл не для того, чтобы подвергать себя опасности. Я пришёл потому, что правда должна быть сказана. Даже если завтра меня убьют, я хочу, чтобы Вы знали, что происходит в мире за этими стенами. Я хотел сказать ему, чтобы он уходил, чтобы не рисковал жизнью ради меня, но слова застряли в горле. Я знал: он не уйдёт. Он пришёл сказать мне правду, и он скажет её, даже если завтра его голова будет висеть на воротах. Я молча кивнул и отступил от окна, позволяя ему начать рассказ. Он приник к щели и заговорил — тихо, но с той внутренней силой, которая бывает только у людей, уже не боящихся смерти. — Ущелье Лисьей Реки — это узкий проход, где даже двум всадникам не разойтись. Сугавара перекрыл оба выхода, и клан Ходзё оказался в ловушке. Три дня он не давал им ни еды, ни воды, а на четвёртый приказал стрелять с обеих сторон. Стрелы падали как дождь. Говорят, за первые два часа вода в реке стала красной, а к вечеру уже нельзя было различить, где река, а где кровь. Они стреляли даже по женщинам, которые пытались вытащить раненых, и по детям, которые прятались в скалах. Когда стрелы кончились, Сугавара приказал спуститься в ущелье и добить всех мечами. Говорят, там было столько трупов, что река вышла из берегов и пробила новое русло, потому что старое было завалено телами. Местные жители теперь называют это место Хо́дзё — Красная Река. Говорят, вода там до сих пор пахнет железом, и даже звери обходят её стороной. Я слушал его, прижимаясь лбом к холодному дереву ставни, и чувствовал, как внутри меня разливается холод. Где-то в груди образовалась пустота — не боль, а что-то более страшное: понимание того, что я не могу остановить это. Что моё имя связано с этой рекой, с этой кровью, с этими проклятиями, и что я несу это бремя один. Я смотрел на свои руки, сжимавшие край ставни, и думал о том, что садовник рискует жизнью ради того, чтобы я знал правду. И я боялся, что завтра его не будет. Но я не мог прогнать его. Я был слишком голоден до правды, даже если она была горькой, как полынь. — Всех убили? — спросил я шёпотом, хотя уже знал ответ. Рокуро кивнул, и я увидел, как по его щеке скатилась слеза. — Всех, Тэнно. Сугавара стоял на скале и смотрел, как они падают. Говорят, когда последний воин Ходзё рухнул на колени, он поднял голову к небу и прокричал проклятие — такое, что даже птицы замолчали. Он проклял Вас, Тэнно. Он проклял Ваше имя. И тогда Сугавара вытащил свой меч, подошёл к нему и сказал: «Имя Ходзё больше не будет звучать в этом мире». И отрубил ему голову одним ударом. Я закрыл глаза, но передо мной всё равно стояла эта картина: ущелье, заваленное телами, река, которая течёт по трупам, и голос проклинающего воина, который уже не услышит ответа. — Ты должен уйти, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал твёрдо. — Если тебя заметят, они убьют тебя. Мы не желаем терять ещё одного человека, который говорит Нам правду. Рокуро посмотрел на меня с грустной улыбкой. — Тэнно, я знаю, что рискую. Мои дни сочтены, и я хочу, чтобы они были сочтены не в тишине и страхе, а в служении Вам. Вы — Тэнно. Вы должны знать правду, даже если она вас пугает. Он поклонился и начал отступать в темноту, но прежде чем исчезнуть, он прошептал: — Я приду снова, Тэнно. Если позволите. Я не ответил. Я только смотрел, как его тень тает в ночи, и думал о том, что, возможно, завтра его уже не будет. И что его голос станет ещё одним, который будет звучать в моей голове, когда я закрою глаза, — голосом, который говорит мне правду, даже когда весь мир врёт. Рокуро стал для меня собственным голосом совести, облечённой в плоть. На следующее утро наставник Тамэтака пришёл ко мне с чаем, и я заметил, что он выглядит ещё более уставшим, чем обычно. Его руки, обычно твёрдые, когда он ставил чашку на столик, слегка дрожали, а глаза избегали моего взгляда. Он поставил чашку на столик и сказал, глядя куда-то в сторону. — У ворот резиденции этой ночью нашли ветки сакуры. Они были аккуратно связаны белой нитью и оставлены у самой калитки, как будто кто-то хотел, чтобы их заметили. Стражи обыскали окрестности, но никого не нашли. Я поднял на него глаза. Ветки сакуры. Кто мог оставить их? Кто знал, что я здесь, в этой заброшенной резиденции на окраине столицы, о которой даже большинство придворных забыли? Кто хотел передать мне весть в то время, когда все вокруг боялись даже произнести моё имя вслух? Я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то странное — не страх, не надежда, а скорее благоговение перед этим тихим, почти невозможным знаком. Ветки сакуры. В них была красота, которая не знала о войне и крови. В них была жизнь, которая цвела даже тогда, когда всё вокруг умирало. И эта красота была оставлена у моих ворот, как будто кто-то хотел сказать мне: «Мы помним. Мы знаем, кто ты на самом деле. Мы ждём». Но я знал, что в этом мире нет случайностей. Всё имеет значение, особенно когда ты заперт в клетке, и мир говорит с тобой только шёпотом и знаками. Этот дар — послание из мира, который я потерял. Кто-то, возможно, из верных сторонников принца Митихиро, передавал знак божественного покровительства и надежды. Но тогда для мальчика, чувствующего себя проклятым, эти ветки стали немым укором: Я — божественный император, но не могу защитить целые кланы. Для Сугавары: Ветки сакуры у ворот — угроза его контролю. Он видил в них не просто суеверие, а опасный символ, способный пробудить в мальчике мысли о его истинной, божественной природе, неподвластной воле регента. — Их сожгли? — спросил я, хотя уже знал ответ. Тамэтака кивнул, поклонился и вышел, оставив меня одного. Я слышал, как за дверью стихают его шаги, и как ветер гуляет по пустому двору. Позже, в тот же день, я снова приник к стене — на этот раз, когда стражи сменили караул. Они стояли у ворот и громко переговаривались, уверенные, что я не слышу. Я знал их голоса, потому что слышал их каждый день. Один из них, молодой, с хриплым голосом, говорил громче обычного, потому что думал, что я слишком далеко, чтобы понять его слова. Но я уже знал правду: я слышал всё, что они говорили, даже когда они шептались, и я читал по их губам, когда они думали, что я не смотрю. — ...какой-то бродячий монах, — говорил молодой стражник своему напарнику. — Пытался пройти к воротам, говорил, что хочет увидеть императора. Сказал, что у него есть послание для Тэнно, которое он должен передать лично в руки. Ну, мы его прогнали, конечно. Сказали, что здесь никого нет, что резиденция пустует, а он всё твердил про ветки сакуры и про то, что он должен передать что-то важное. — И что же он говорил про ветки? — спросил второй стражник, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с подозрением. — Да ничего, — ответил первый с пренебрежением. — Твердил, что это знак, что боги не оставили императора, и что он должен передать это лично. Я не стал слушать — вытолкал за ворота и пригрозил, что если он вернётся, то будет хуже. Он ушёл, но когда мы оглянулись, у ворот снова лежали ветки сакуры. Те же самые, связанные белой нитью. Мы их сожгли, конечно, как приказано. Я замер, прижимаясь лбом к холодной стене, и внутри меня всё оборвалось. Монах. Послание. Ветки сакуры. Кто-то пытался добраться до меня, пройти через все преграды, которые воздвиг Сугавара, но стражники прогнали его, не дав сказать ни слова. Я прижался к стене сильнее, пытаясь услышать больше, но они уже замолчали, и только ветер шумел во дворе, разнося сухие листья по камням. Я закрыл глаза и попытался представить этого монаха. В японской истории монахи часто были посланниками — они путешествовали между провинциями, неся вести, которые никто другой не мог передать. Они были вне сословной системы, их трогали реже, чем простых людей, потому что они принадлежали богам. И если монах рискнул прийти к воротам резиденции, значит, он считал свою миссию священной. Но стражники прогнали его, не дав исполнить долг, и теперь я никогда не узнаю, что он хотел сказать мне. Я отошёл от стены и подошёл к окну. Небо за ним было тёмным, без единой звезды, как будто даже свет боялся приближаться к этому месту. Ветки сакуры, которые нашли у ворот, уже сожгли, но я знал, что они останутся в моей памяти, как напоминание о том, что мир всё ещё существует за пределами моей клетки, и что кто-то пытается достучаться до меня, даже когда я не могу ответить. Я подумал о том, что в древности сакура была символом императорской власти. Богиня Аматэрасу, прародительница императорского рода, благословила сакуру как священное дерево. Говорили, что ветка сакуры, оставленная у ворот, означает, что человек признаёт в тебе императора, даже если весь мир отвернулся от тебя. И тот, кто оставил эти ветки, возможно, знал, кто я на самом деле, и хотел напомнить мне об этом. Но стражники сожгли их, как сжигают улики, как сжигают правду, которая не должна быть произнесена вслух. Я сел на циновку и обхватил колени руками. В углу комнаты стоял таз с водой, и я смотрел на своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, который стал глубже и старше, чем у одиннадцатилетнего мальчика. Я подумал о том, что даже если я когда-нибудь выйду из этой клетки, я никогда не смогу изменить то, что уже произошло. Я никогда не смогу вернуть тех, кто умер в ущелье Лисьей Реки. Я никогда не смогу стереть с себя ту кровь, которой меня облили без моего ведома. Этой ночью мне снова приснилось море. Но теперь оно было иным — в нём не было ни берега, усеянного черепами, ни лунного света, отражающегося в белых костях. Только бескрайняя вода, тёмная и тягучая, как старая кровь, которая текла сквозь сон, не зная берегов. Вода была красной — не алой, как на закате, а тёмно-багряной, как та, что, по слухам, залила ущелье Лисьей Реки после бойни. Она текла медленно, тяжело, словно уставшая от веков, и по ней плыли ветки сакуры — тонкие, изогнутые, с лепестками, которые уже начали увядать, но всё ещё хранили бледно-розовый цвет. Они плыли по красной воде, как ладьи, несущие мёртвые души в мир иной, как корабли, нагруженные немыми письменами, которые никто никогда не прочитает. Я стоял на берегу, и вода лизала мои босые ноги, оставляя на коже липкие красные следы. Я смотрел на ветки, которые проплывали мимо, и пытался дотянуться до них, но они были слишком далеко — каждый раз, когда я протягивал руку, течение уносило их дальше, в туманную даль, где небо сливалось с водой. И когда я уже почти коснулся одной из них, когда мои пальцы почти сомкнулись на тонкой коре, вода внезапно поднялась стеной и сомкнулась надо мной, и я проснулся от крика собственного голоса. Я долго лежал на циновке, чувствуя, как пот стекает по вискам и холодный ветер из щелей в стенах проникает под одежду. Где-то за окном кричала ночная птица — не ворон, а та, которую называют комори, птица, что поёт только перед рассветом. Её голос был чистым и печальным, как колокольчик в пустом храме. Я смотрел на потолок, где лунный свет просачивался сквозь трещины в крыше, и чувствовал, как дрожь постепенно покидает моё тело, уступая место тяжелой, холодной тишине. Я знал: это не был просто сон. Сны, которые приходят в такие ночи, когда небо над резиденцией затянуто тучами и даже звёзды не хотят смотреть на землю, — они всегда несут весть. В древности говорили, что боги говорят с людьми через сны, и что император, как потомок Аматэрасу, особенно чуток к этим посланиям. Но я не был уверен, были ли эти ветки — знак богов или знак проклятия. Или, может быть, и то, и другое, как сама сакура, которая цветёт и умирает в одно мгновение, и в этом заключена её красота и её трагедия. Поздней ночью, когда луна уже скрылась за тучами и даже ветер стих, я был разбужен грубыми руками, схватившими меня за плечи. Я не успел открыть глаза, как меня рывком подняли с циновки, и я услышал над собой хриплый голос одного из стражников: — Вставай. Приказ Сугавары-доно. Ты покидаешь это место. Я попытался вырваться, но руки сжались сильнее, и меня потащили к двери, не дав надеть обувь или верхнюю одежду. Холодный ветер ударил в лицо, когда я оказался во дворе, и я увидел, что ворота уже открыты, и у них стоят два закрытых паланкина с опущенными шторками. Вокруг суетились слуги и стражи — все в тёмных одеждах, без факелов, чтобы не привлекать внимания. — Тихо, — прошипел старший из стражников, тот, что держал меня за плечо. — Ни звука. Если кто-то узнает, что мы перевозим императора, нам всем отрубят головы. Меня подвели к паланкину, и когда шторка откинулась, я увидел, что внутри уже сидят два стражника — широкоплечие, с суровыми лицами, с мечами на поясах. Они смотрели на меня без всякого почтения, как смотрят на пленника, которого везут на казнь. Я отшатнулся и попытался вырваться из рук державшего меня стражника. — Это не подобает нашему достоинству, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Тэнно не может сидеть в одном паланкине со стражниками. Это нарушение всех правил этикета. Требую отдельный паланкин, как полагается моему сану... Один из стражников, сидевших внутри, усмехнулся и похлопал по месту рядом с собой. — Император? — переспросил он, и его голос сочился насмешкой. — Какой же ты император? Ты — демон, которого народ прозвал Асука-но-они. Ты пьёшь кровь по утрам и умываешься ею, говорят. А дрожишь, как мокрая курица. Где твоя демоническая сила, Тэнно? Второй стражник хрипло засмеялся, и я увидел, как его глаза блестят в темноте. — Демон, а боится темноты, — добавил он. — Слышал, в селениях матери пугают детей твоим именем. А ты сидишь тут и трясёшься. Может, нам и правда стоит бояться тебя? Или ты просто мальчишка, которого Сугавара использует как куклу? Меня толкнули в спину, и я почти упал внутрь паланкина, больно ударившись коленями о деревянный пол. Я попытался подняться, но стражник слева схватил меня за плечо и прижал к стенке, не давая выпрямиться. — Сиди, демон, — сказал он, и его дыхание было кислым и горячим. — Нам приказано доставить тебя целым и невредимым, но никто не говорил, что мы должны быть вежливыми. Так что сиди тихо, если не хочешь, чтобы мы рассказали всем, какой ты на самом деле трусливый. Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу от стыда и гнева. Они называли меня демоном — тем самым чудовищем, которое я ненавидел всем сердцем. И они смеялись над моим страхом, над моей беспомощностью, над тем, что я не могу им ответить. Внутри меня поднималась волна отчаяния, но я подавил её, потому что знал: если я покажу свою слабость, они только сильнее будут издеваться. — Ха, смотри, — сказал правый стражник, кивая на меня. — Он даже не может слова сказать. Сугавара-доно говорит, что ты — наше знамя, наша удача, наше божество. А ты просто жалкий мальчишка, которого мы везём в паланкине, как мешок с рисом. Шторка захлопнулась, и я остался в полной темноте, слыша только их дыхание и скрип шестов. Паланкин двинулся, и я чувствовал, как каждый толчок отдаётся в моих костях. Стражники сидели по обе стороны, и их тела были горячими и грубыми, прижимавшими меня к деревянной стенке. Я слышал их шёпот и иногда смех, когда они переговаривались между собой: — Демон, а боится, что его сожрут духи, — сказал один. — Демон, а не умеет колдовать, — ответил другой. — Только печать ставить. Может, он её кровью ставит? Говорят, он пьёт чай из черепов. Где же его чаша? — Оставь его, — сказал первый. — Демон, он и есть демон. И пусть дрожит. Завтра воины увидят его на возвышении и подумают, что он великий. А мы будем знать, что он — всего лишь кукла с печатью, которую в любой момент можно передать другой марионетке. Я закрыл глаза, пытаясь не слышать их слов, но они проникали в мою голову, как яд. Я думал о сакуре, о ветках, которые плыли по красной воде во сне. Но сейчас, в этой темноте, я чувствовал только холод и унижение, и мне казалось, что все мои мечты о сакуре — лишь иллюзия, которая разбивается о грубую реальность. Дорога была долгой и тряской. Паланкин то поднимался в гору, то опускался в низины, и я слышал, как носильщики переругиваются между собой шёпотом, проклиная ночную дорогу. Я пытался представить, куда меня везут, но все звуки были чужими, а воздух — влажным и тяжёлым, пахнущим болотом и гнилой травой. Я слышал, как где-то вдалеке лают собаки, и мне казалось, что я слышу крики ночных птиц — тех самых комори, которые всегда поют перед рассветом. Но рассвет всё не наступал, и тьма вокруг была такой густой, что я не видел даже собственных рук. Мы ехали, казалось, вечность, и я уже начал думать, что меня везут на казнь. Повозка была маленькой, тёмной, вонючей. Она пахла прелой соломой, лошадиным потом и чем-то кислым, то ли старой мочой, то ли гниющим деревом. Стены были сколочены из грубо обструганных досок, с щелями, в которые проникал холодный ветер, и в этих щелях я видел серое, свинцовое небо. Я сидел в углу, поджав ноги, прижав колени к груди. Моя одежда была тонкой, и холод пробирал до костей. Я дрожал, но не от холода — от страха. От голода. От унижения. Рядом со мной, с каждой стороны, сидели двое стражников. Они были крупными мужчинами в потёртых кожаных доспехах, с лицами, обветренными зимними ветрами. Они сидели неподвижно, с закрытыми глазами, но я знал, что они не спят. Они ждали. Они ждали, когда я сделаю что-то, что нарушит приказы Сугавары. Их дыхание было ровным, как у спящих, но их руки лежали на рукоятях мечей. Даже во сне они были готовы ударить. Я сидел неподвижно. Я боялся даже дышать слишком громко. Я смотрел на свои руки — маленькие, грязные, дрожащие. Я сжимал их в кулаки, но они всё равно дрожали. Я хотел есть. Я хотел пить. Я хотел встать и размять ноги. Но я не мог. Я слышал, как воины снаружи разговаривают, смеются, перекрикиваются. Их голоса были грубыми, как камни. Они ругались, они отпускали шутки, они говорили о женщинах и о войне. Я слышал, как они подходят к повозке, и каждый раз я сжимался, ожидая, что они откроют занавеску и заглянут внутрь. Но они не заглядывали. Они не смотрели на меня. Я был для них никем — вещью, которую везут из одного места в другое. Через несколько часов повозка остановилась. Раздались голоса, заржали лошади, зазвенела сбруя. Я услышал, как воины спрыгивают на землю, как они начинают разводить костёр. Запах жареного мяса проник в повозку, и мой желудок свело от голода. Я приподнялся, чтобы выглянуть наружу. Стражник открыл глаза. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он ударил меня тыльной стороной меча по плечу — не сильно, но достаточно, чтобы я отшатнулся. Боль была резкой, жгучей. — Сидеть, — сказал он. — Приказ господина. — Мы хотим есть, — сказал я. Голос мой был тонким, дрожащим, но я старался говорить твёрдо. — Мы голодны. Он усмехнулся. Его усмешка была страшнее удара. — Поешь, когда господин прикажет. А до тех пор — терпи. Императоры должны уметь терпеть. Или тебя этому не учили? Он закрыл занавеску, и я остался в темноте. Только узкая полоска света проникала через щель между досками — и в этой полоске я видел, как кружатся снежинки. Голод был таким сильным, что я не мог думать ни о чём другом. Я облизывал губы, пытаясь уловить хоть каплю влаги. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, и я не мог сглотнуть. Голова кружилась. В животе было пусто, но я чувствовал, как что-то горячее сжимает его изнутри. Я сидел в углу и смотрел на свои руки. Они дрожали — от холода, от страха, от голода. Я смотрел на свои пальцы — маленькие, тонкие, с обкусанными ногтями. Я смотрел на свои ладони — грязные, с чёрными полосками под ногтями. Я смотрел на свои запястья — худые, с выступающими косточками. Я хотел есть. Я хотел пить. Я хотел выйти на свет. Я хотел быть свободным. Ночью повозка остановилась окончательно. Воины разбили лагерь — я слышал, как они вбивают колья для палаток, как трещит костёр, как они разговаривают, смеются, жарят мясо. Свет костра проникал сквозь щели в повозке, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Я лежал на голой соломе. Солома была жёсткой, колючей, она впивалась в кожу через тонкую ткань одежды. Я лежал неподвижно, глядя в потолок, и считал удары своего сердца. Я был так голоден, что не мог уснуть. Так замёрз, что зубы стучали — я сжимал челюсти, пытаясь остановить этот стук, потому что боялся, что стражники услышат его и поймут, что я не сплю. Стражники спали — я слышал их ровное, глубокое дыхание. Они не боялись, что я сбегу. Они думали, что я слишком слаб и слишком напуган. Они думали, что мальчик, который дрожит от холода, не сможет даже встать, не то что убежать. Они ошибались. Я ждал. Я ждал, пока их дыхание станет совсем глубоким и ровным. Я ждал, пока костёр снаружи погаснет и останутся только красные угли. Я ждал, пока тишина станет полной — такой полной, что я мог слышать биение собственного сердца, глухое, частое, как барабанная дробь. Потом я медленно, бесшумно приподнялся. Каждая мышца болела, каждый сустав хрустел. Я чувствовал, как холодный воздух касается моей кожи через тонкую ткань. Но я не обращал внимания. Я смотрел на занавеску — она была рядом, я мог дотянуться до неё рукой. Я знал, что если меня поймают — меня убьют. Или, что ещё хуже, Сугавара накажет меня так, что я буду желать смерти. Но я больше не мог. Я не мог быть вещью. Я не мог быть символом. Я хотел быть просто мальчиком — даже если это означало быть мёртвым мальчиком. Я отодвинул занавеску. Ночь была холодной. Звёзды горели ярко, как искры в печи, рассыпанные по чёрному небу. Луна висела низко, почти касаясь верхушек сосен, и её свет серебрил землю, делая её похожей на замёрзшее озеро. В лагере было тихо — только лошади фыркали во сне, да где-то вдалеке кричала ночная птица. Я слышал, как угли в костре потрескивают, выбрасывая вверх искры, которые гасли в морозном воздухе, так и не долетев до звёзд. Я спрыгнул с повозки. Ноги коснулись мёрзлой земли — холод пронзил ступни до самых костей. Я не чувствовал боли — я чувствовал только это, это пронзительное, ледяное ощущение свободы. Я стоял на земле, босой, в тонкой ночной одежде, и смотрел на тёмный лес, который начинался в нескольких десятках шагов от лагеря. Лес казался чёрной стеной — густой, непроходимый, страшный. Сосны стояли плотно, как воины в строю, и ветер шевелил их вершины, создавая тихий, шёпотный звук. Но за этим лесом была свобода. Я сделал шаг вперёд. Мёрзлая трава хрустела под ногами. Я слышал этот хруст, и он казался мне таким громким, что, наверное, его слышали все. Но никто не просыпался. Никто не кричал. Никто не останавливал меня. Второй шаг...третий...четвёртый. Я бежал так быстро, как только мог. Ноги мёрзли — я не чувствовал их, они стали холодными, как камень. Камешки впивались в ступни, но я не чувствовал боли — я чувствовал только адреналин, только дикое, животное желание жить. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, но я бежал. Я бежал к свободе, к жизни, к тому, чтобы быть человеком, а не игрушкой. Ветви царапали лицо, оставляя на коже горячие, жгучие полосы. Я спотыкался о корни, падал, вставал и бежал снова. В лёгких горело, как будто я вдыхал огонь, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт мне грудь. В ушах звенело от бега, и я слышал только этот звон и собственное дыхание — хриплое, частое, отчаянное.