Станция конечная, звонок окончательный.

***

Снова праздник, снова ты и моя любовь не в тему. Снова падать с высоты, биться головой о стену. Ты прекрасна, ты молчишь, но я слышу твои слёзы, Мне всё ясно, ты кричишь: «К чёрту эти розы!» Знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя. И я теряю голос. Пропадаю в небе и снова рождаюсь после дождя В поисках белых полос. Для тебя никто я, и что я вообще могу изменить, Я для тебя не первый. Чтобы между нами осталась эта нелепая нить, Я разрываю нервы... Я разрываю нервы... Это легче, чем забыть, наслаждаться этой болью. Я люблю тебя любить, мазать раны сладкой солью. Всё прекрасно, всё пройдёт, остаются только шрамы, Но не лей ты этот яд на сквозные раны. Знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя. И я теряю голос. Пропадаю в небе и снова рождаюсь после дождя В поисках белых полос. Для тебя никто я, и что я вообще могу изменить, Я для тебя не первый. Чтобы между нами осталась эта нелепая нить, Я разрываю нервы... Я разрываю нервы... Я разрываю нервы...

***

Шото, когда-то маленький мальчик, уже взрослый парень, переживающий в своих кошмарах одни и те же события: то, как его мама, самый дорогой и близкий человек в его жизни, вылила ему на лицо кипяток, сравнив с отцом. Сейчас он понимает, насколько она была травмирована потерей старшего ребёнка, понимает, насколько она боялась этой силы, понимает, что план отца удался и вся жизнь уже спланирована и больше не принадлежит ему. Ранее я тешил себя иллюзией выбора, считал, что достаточно просто не быть как мой отец, но теперь знаю — быть героем не было собственным выбором, после смерти Полночь хочется, чтобы это ощущение иголок под кожей прошло, но оно зудит, а интуиция как будто шепчет: беги, это всё то, что тебе не нужно, беги, это всё то, что оставит от тебя лишь пепел, как тот, что остался от тела Даби, просто больше я не могу называть его Тоей, он больше не брат мне, не после того, что сделал, хоть и смерти в поединке ему не желал, просто так вышло. Чувство, будто видишь себя в отражении маленького беззащитного парня, единственное желание которого было в братьях и сёстрах, дружно и весело проводящих время вместе, создающих красивые представления друг другу с помощью своих причуд, а была лишь борьба за лучшее место под солнцем, когда-то давно ведь была спланирована жизнь именно Тойи, но потом оказалось, что его причуда вредит ему, ночи поисков в лесу, а тело так и не было найдено, тогда все решили, что, несмотря на неоспоримый вред самому себе, в приступе истерики парень сжëг себя и весь лес дотла, не сумев остановиться, в этом действительно была своя правда, но ложь была в том, что он выжил и стоял перед мной и отцом, насмехаясь, рассказывал всему миру нашу историю боли, которую все так хотели забыть. Да, шрамы заживают, время проходит, но некоторые душевные травмы просто не способны зажить, и Даби — тот самый пример, тело того молодого парня испещрено шрамами, следами той боли, что он пережил. Быть может, Шото и Тойя в другом мире или вселенной могли быть лучшими братьями друг для друга, но только не здесь. Вот так, стоя на крыше, Шото размышлял о своей жизни, которая, может, и не его вовсе, ведь всё за него давно было решено. Надежда семьи. Дар с небес «Двойная причуда». Герой номер один, тот, кто превзойдет Всемогущего. В итоге он будет тем, кто не оправдал ожиданий, будет тем, кто сбежит от возложенной на него ответственности и желаний, так он решил. Было тяжело решиться на всё, но сейчас отступать уже поздно. Идут гудки... Бззз.... Бззз... Бззз – Шото? Привет, знаешь, сейчас не самое подходящее время для звонка, ты время видел? Так что ты хотел? – Изуку, хотел сказать, что не буду работать героем и мы, вероятно, больше не увидимся, после всех этих событий, кажется, я больше не в состоянии выносить все эти ожидания и взгляды, ты, пожалуй, единственный, с кем я могу поделиться, ты всегда вселял в меня надежду и знаешь, после смерти Полночь окончательно убедился в том, что это не моя профессия и не мой выбор, а другого исхода жизненного пути просто не выдержу, так что не держи на меня зла или обиды, ты единственный, кого я мог назвать своим другом и делал это вполне осознанно, спасибо тебе и прощай... Бззз..... Бззз.... Бззз Снова раздаются гудки телефона после сброса, но Шото игнорирует их и просто сжигает телефон в руке, казалось бы, та самая причуда, которую он ненавидел большую часть жизни, воспринимая это за наследие отца, но он был не прав, после поединка с Даби он окончательно в этом убедился, и всё же он выглядел куда более счастливым, чем раньше, возможно, в Лиге ему было действительно лучше, чем дома, сейчас полностью свободный перед лицом возможной смерти, если он всë же решится, так счастлив он не был, кажется, никогда. Счастлив не от конкретного решения уйти из жизни, а от того, что решение принято самостоятельно и никто не сможет на него повлиять. Никто и никогда не поймет, какого это, когда в течении всей своей жизни ты не имеешь права сказать, что тебе нравится, что вызывает отвращения и на ком тебе жениться, в конце концов жизнь Шото была приписана от и до, в том числе брак ради причуды тоже имел место быть в его жизни, для получения новой наиболее сильной причуды в их семье, один только этот факт полностью убивает желание к существованию, которое тихо-мирно, но он вёл. Остался, пожалуй, последний человек, которому Тодороки высказал бы всё в лицо, а поскольку уйти из жизни он хотел самостоятельно, а не с помощью «дорогого» папаши, пришлось писать письмо, которое он обязательно прочтет, хоть и будет слишком поздно. ° Вообще я хоть и понимаю то огромное множество фактов и причин послуживших ситуации, оставившей мне этот уродский шрам на лице , всё ещё считаю себя виноватым в состоянии матери. Возможно это глупо или же по детски просто винить себя во всём, но увидевший человек хоть раз её взгляд на меня или на Тойю объяснял абсолютно всё. Кто то скажет, что вовсе не обязательно прощаться с жизнью вот так просто, но кто сказал, что это просто, страшно это чертовски страшно, аж дрожь берёт от того на что я осмелился накатал письмо отцу такое, что отходить будет годами, во всей этой ситуации жаль лишь Мидорию и Рей они явно не должны видеть того, что со мной произойдет, ну ничего страшного в целом у Мидории есть Бакуго он сможет привести его в чувство. Размышляя тут я считал, что неправильно будет называть Даби - Тоей, но теперь мне кажется разницы нет всё же это один и тот же человек в разные этапы своей недолгой жизни и именно я виноват в его смерти, именно я его убил, а он улыбался, возможно от облегчения, уже всё решено я сожгу себя , однажды Тоей пришлось пережить это из-за меня теперь я ( не ) переживу это за него. Всё это так чертовски сложно от этих мыслей голова раскалывается. И он просто сделал это поджёг себя, стоя на самом краю крыши. В этот момент вечер дышал холодным, сырым ветром, когда на самом краю высотной крыши, где бетонный карниз обрывался в бездонную пропасть спящего мегаполиса, вспыхнуло пламя. Это не было робким тлением — огонь, словно хищник, выпущенный на волю, в считанные секунды охватил человеческую фигуру, превратив её в живой, пульсирующий факел. Воздух вокруг задрожал и пошел волнами, искажая очертания далеких городских огней. Силуэт на краю казался нереальным, выхваченным из какого-то жуткого сна. Яростный, слепящий оранжево-красный свет, отбрасывал на серый рубероид крыши длинную, ломаную, безумно танцующую тень. Ветер на высоте был безжалостен: он не тушил пламя, а лишь раздувал его с новой силой, срывая с горящей одежды мириады золотых искр. Они уносились в закат, смешиваясь с только появившимися звездами и тут же гаснув в холодной вышине. Шото стоял на самом стыке тверди и пустоты. Огонь жадно обвивал его раскинутые руки, поднимался выше, коронуя голову бушующим, ревущим нимбом. Шлейф густого черного дыма тянулся за его спиной, словно траурный плащ, колышущийся на ветру. В этом зрелище было что-то первобытное и монументальное — абсолютное, звенящее одиночество стихии, пожирающей плоть на фоне равнодушного неонового свечения далеких улиц. Город внизу казался бесконечной россыпью крошечных светящихся точек, живущих своей размеренной, тихой жизнью, в то время как здесь, на вершине, бушевал маленький персональный апокалипсис. Фигура сделала едва заметное движение, словно пытаясь удержать равновесие или, напротив, окончательно проститься с ним. Носки обуви, уже объятые пламенем, зависли над бездной. Огонь продолжал свою разрушительную работу, плавя ткань и превращая всё, чего касался, в черный, рассыпающийся пепел, который тут же уносил ветер. Время словно замедлило свой ход, растягивая секунды в часы. Вдруг порыв ветра ударил в спину пылающего силуэта с особой силой. Фигура дрогнула, качнулась вперед, преодолевая невидимую границу безопасности. Равновесие было потеряно. Огненный человек сорвался с края карниза. В падении он казался сорвавшейся с небосвода кометой. Пламя за его телом вытянулось в яркий, ревущий шлейф, разрезающий вертикальное пространство ночи. Скорость росла, воздух свистел, раздувая огненный хвост, который оставлял в темноте мимолетный, быстро угасающий след из искр и пепла, стремительно устремляясь туда, где свет пламени должен был неизбежно встретиться с глухой, холодной землей. Дым поднимался не прямым столбом, а клубился, извивался, смешиваясь с вечерним туманом. Он был густым, маслянистым, с тошнотворным сладковатым запахом — смесью горелой органики и чего‑то химического, будто одежда была пропитана какой‑то дрянью. Этот запах пробирал до костей, оседал в горле противной плёнкой. Кожа местами почернела и покрылась пузырями, которые лопались с едва слышным шлёпком, обнажая красно‑бурые участки. В некоторых местах плоть уже обуглилась до черноты, потрескалась, как старая земля в засуху. Кое‑где проглядывали белёсые участки костей — они не горели, а лишь темнели, покрываясь нагаром. Огонь лениво перебирался с места на место: то вспыхнет на рукаве, то займётся клоком волос, то погаснет, оставив после себя только дымящуюся массу. Искры, редкие и тусклые, осыпались вниз, исчезая в пропасти между зданиями. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь: глухим шипением тлеющих остатков; сухим треском, когда очередной лоскут ткани окончательно прогорал; редким, почти незаметным звуком капающей жидкости — то ли воды с крыши, то ли чего‑то ещё. Ветер, холодный и резкий, подхватывал обрывки дыма, гнал их вдоль парапета, бросал в лицо невидимому наблюдателю. Он же шевелил обгоревшие пряди волос, заставляя их шевелиться, будто в последнем судорожном движении. На бетонной поверхности вокруг тела остались следы — тёмные пятна, будто кто‑то разлил чернила, и неровные потёки, застывшие чёрными дорожками. Они тянулись от тела к земле, словно жертва пыталась отползти, но не успела. Вдалеке, за линией крыш, догорал закат — кроваво‑оранжевый, неестественно яркий на фоне серого неба. Его отблески падали на сцену, придавая всему вокруг оттенок чего‑то нереального, кошмарного. Огонь, догорающий на теле, казался лишь слабым эхом этого зловещего свечения.