Глава 5

Дверь палаты приоткрылась с едва слышным скрипом. Радуга не повернула головы. Она уже привыкла к этим звукам: приходили врачи, заглядывала Флаттершай, иногда заходила Эпплджек с пирогом. Она научилась игнорировать их, погружаясь в свой внутренний вакуум. Но вошедший не заговорил сразу. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь писком монитора. Радуга чувствовала на себе чей-то взгляд — не тяжёлый и осуждающий, как у Соарина, и не полный жалостливой заботы, как у остальных. Этот взгляд был... другим. Она нехотя скосила глаза. В дверях стоял молодой пегас, совсем юный. Его шёрстка была песочного цвета, а грива — растрёпанной и выгоревшей на солнце. На одном из его крыльев белела свежая повязка. Он переминался с копыта на копыто, явно не решаясь войти дальше. — Привет, — наконец выдавил он. Его голос был тихим и немного дрожал. Радуга промолчала. Она просто смотрела на него пустым, безразличным взглядом. Пегас сделал робкий шаг внутрь. — Я... я не хотел тебя беспокоить. Медсестра сказала, что к тебе можно... но если ты спишь, я... — Я не сплю, — голос Радуги был сухим и ломким, как старая ветка. Она не повысила тон, но в нём слышалась стальная стена. — Чего тебе? Юноша вздрогнул, но не ушёл. Он сделал ещё шаг и остановился у изножья кровати. — Меня зовут Санрайз. Я... я тот новичок. Имя ничего ей не сказало. В её мире больше не было новичков и ветеранов. Были только те, кто летает, и она. — И что? — равнодушно спросила она, снова отворачиваясь к окну, за которым серое небо сливалось с серыми крышами Понивилля. Санрайз сглотнул. Он выглядел так, будто готовился к самому страшному выговору в своей жизни. — Я пришёл сказать спасибо. Я... я всё видел. Ты меня оттолкнула. Если бы не ты, я бы... — он запнулся, подбирая слова. — Я бы разбился. Радуга фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только горечь. — Поздравляю. Ты жив. А я — нет. Санрайз не обиделся на грубость. Он словно ждал её. — Это неправда, — твёрдо сказал он. — Ты здесь. Ты дышишь. — Дышать — это не жить, — отрезала Радуга, её голос стал острее. — Особенно для того, кто рождён для неба. Я теперь как камень. Как сломанная игрушка. Она резко повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде полыхнула искра былого огня — злая, колючая. — Ты хоть понимаешь? Ты сейчас стоишь тут на своих двоих... то есть, со своими крыльями. А я даже сесть без боли не могу! Я спасла тебя! И ради чего? Чтобы ты пришёл и стоял тут живой и здоровый, пока я гнию в этой койке? Санрайз выдержал её взгляд. Он не отступил. — Я знаю, что ты чувствуешь ярость, — спокойно произнёс он. — Я бы тоже злился. Но ты спасла меня не ради благодарности. Ты сделала это инстинктивно. Потому что ты — Радуга Дэш. — Радуга Дэш разбилась! — выкрикнула она, и монитор тревожно запищал быстрее. — Её больше нет! Есть только это... тело! Санрайз подошёл ближе и осторожно сел на стул рядом с кроватью. Он был так близко, что она могла видеть своё отражение в его испуганных, но решительных глазах. — Я видел твоё выступление на «Вондерболтс» в прошлом году, — тихо сказал он. — Я был в толпе. Я мечтал быть как ты. Не просто быстрым. А таким... живым. Таким настоящим. Радуга замерла. Никто давно не говорил с ней так. — Я знаю про Соарина, — продолжил Санрайз ещё тише. — Я слышал разговор в коридоре. Он... он трус. Он бросил тебя из-за страха за свою карьеру. Но ты... ты рискнула всем ради меня, незнакомца. Он протянул копыто и неловко коснулся металлического поручня кровати. — Ты можешь злиться на меня. Можешь ненавидеть этот мир. Но ты не можешь отрицать того, кто ты есть внутри. Пегасы могут потерять крылья, Дэш. Но они не могут потерять своё сердце. В палате снова стало тихо. Слова Санрайза повисли в воздухе, тяжёлые и правдивые. Радуга долго смотрела на него, а затем медленно закрыла глаза. Она не хотела плакать при нём, но горячая слеза всё же скатилась по её щеке и затерялась в бинтах на шее. Она ничего не ответила. Но впервые за много дней ледяная корка вокруг её сердца дала крошечную трещину. Санрайз понял это без слов. Он молча поднялся и так же тихо вышел из палаты, оставив Радугу наедине с её мыслями и одной-единственной слезой надежды.