Часть 2

Разговор случился в начале декабря в старостате Слизерина — уединенной комнате в подземельях. К этому моменту его тщательно скрываемая внутренняя война наконец-то стала очевидной для ближнего круга. У камина, в котором с треском горели и дымили сыроватые поленья, сидели Адриан Пьюси и Терренс Хиггс. Маркус стоял у темного окна, за которым колыхалась мрачная толща Черного озера. Он сжимал в кармане пергамент с жестким списком задач от Нотта-старшего на рождественские каникулы. — Маркус, ты сегодня на ужине чуть кубок руками не раздавил, когда Гриффиндор мимо проходил, — Пьюси лениво крутил в пальцах пустой бокал, внимательно наблюдая за капитаном. — И так всю осень. Ты зависаешь. Теряешь концентрацию. Мы — старшие здесь, парни смотрят на тебя. Что происходит? Флинт молчал. Прагматизм требовал жестко пресечь любые расспросы, но Хиггс, сидевший к нему ближе всех, понимающе усмехнулся: — Да брось, Адриан. Наш боевик просто засмотрелся на Браун. На Лаванду. В комнате мгновенно похолодало. Пьюси перестал крутить бокал, его лицо стало расчетливым и жестким. — Маркус, скажи, что Терренс бредит. Зачем она тебе? Она же шумная, глупая пустышка из семьи мещан. С ней ты только опозоришь ковен. — Закрой рот, Пьюси, — глухо, с предупреждающим рыком обронил Флинт, не поворачивая головы. — Она не глупая. В этом и была его главная, разрывающая изнутри проблема, о которой друзья даже не догадывались. С точки зрения магической крови Лаванда Браун подходила ему идеально. Она была чистокровной. Не полукровкой, не маглорожденной. Её родословная была чистой, без изъянов, но при этом свободной от того векового безумия, вырождения и проклятий, которыми были заражены семьи «Священных двадцати восьми». Рядом с ней его собственные мрачные, тяжелые семейные узы могли бы раствориться. Она была тем самым чистым, здоровым глотком воздуха, в котором нуждался его погрязший в темной магии род. Но была другая, куда более жестокая сторона реальности. — Даже если она чистокровная, Маркус, ты подумай головой, — уже мягче, но настойчиво продолжил Пьюси, подходя ближе. — Её отец — респектабельный парфюмер. У них легальный, чистый бизнес. Они подчеркнуто нейтральны. Они годами держатся в стороне от политики, ковенов и темных разборок. Как ты думаешь, они отдадут свою единственную, любимую, холеную дочь боевику? Ликвидатору из клана Ноттов, у которого руки по локоть в чужой крови будут сразу после выпуска? Да они костьми лягут, но не пустят тебя на порог. А сама Браун? Ты для неё — жуткое чудовище из подземелий. Ты ей никуда не уперся, Флинт. Вы из разных миров. Маркус ничего не ответил, но внутри него каждое слово Адриана отозвалось глухими ударами тяжелого молота, и тут же присыпалось солью, чтобы больнее. Друзья озвучили его собственный самый главный страх. Он сам прекрасно понимал: для такой яркой, живой и мирной девчонки, как Лаванда, он — ходячая смертная казнь. Её семья никогда не благословит этот союз, а сама она скорее сбежит во Францию, чем разделит с ним мрачные залы его родового поместья. Оставшись один, Флинт попытался выжечь эту глупость из головы, подчиняясь голосу холодного рассудка. Он внушал себе: Это табу. Забудь её. Она не твоя. Следующие две недели он изнурял себя тренировками. Он бегал по утрам вокруг обледеневшего квиддичного поля, пока легкие не начинали гореть от морозного воздуха. Он часами запирался в тренировочном зале, доводя боевые заклинания до автоматизма, заставляя свой разум концентрироваться только на формулах и траекториях проклятий. Он пытался разозлиться на её легкомыслие, на её розовые ленты, на её глупые девичьи журналы. Он убеждал себя, что контролирует свой разум. Но это никуда не девалось. Каждый раз, когда Лаванда случайно оказывалась в зоне его видимости, вся его выстроенная защита рушилась как карточный домик. Он мог сколько угодно тренироваться и повторять себе рациональные доводы Пьюси, но когда до его носа долетал едва уловимый шлейф ее духов, Маркус Флинт снова превратился в недвижимого экспонат. Обида, злость на собственную беспомощность и глухое, отчаянное чувство безнадежности скручивали его внутренности. Он не мог её получить. Но и отпустить уже был не в силах. Зима принесла с собой не только глухие метели, но и то, что окончательно выжгло в Маркусе остатки хладнокровия. В начале семестра по коридорам Хогвартса поползли слухи, от которых слизеринский стол стыл в гробовом молчании. Лаванда Браун начала встречаться с Роном Уизли. Для Маркуса это стало персональным кругом ада. Уизли. Шестой рыжий нищий из предателей крови, вечно ходящий в обносках со старших братьев, не способный связать двух слов без помощи Грейнджер. Этот парень, который не стоил и ломаного кната в чистокровных раскладах Лондона, теперь имел право находиться рядом с ней. Кровавая пелена застилала глаза Флинта каждый раз, когда он видел их вместе. Это происходило в коридорах, во дворе, в Большом зале. Уизли глупо гоготал, Лаванда висла на его шее, называла его приторным «Бон-Бон» и повязывала ему на шею яркие гриффиндорские шарфы. Для Маркуса это было физической пыткой. Внутри него просыпался дикий, первобытный берсерк, который требовал одного — размазать этого нищего по каменным плитам замка. Один раз, в коридоре у башни Прорицаний, Маркус наткнулся на них двоих. Уизли стоял, привалившись к стене, а Лаванда что-то увлеченно щебетала, поправляя воротник его джемпера. Её ладонь лежала на плече рыжего. От них веяло её неизменной земляникой и дешевым гриффиндорским парфюмом Уизли. Маркус замер в трех шагах. Пальцы в карманах мантии до хруста сжали волшебную палочку. Рукоять врезалась в кожу, обещая выпустить наружу самое темное, самое жестокое проклятие, которое он знал. Внутри все кипело от бешеной, удушающей ревности. Тварь внутри него выла, требуя разорвать Уизли на куски прямо здесь, на глазах у всех. Уизли почувствовал этот взгляд. Он обернулся, встретился глазами с Флинтом и мгновенно побледнел. Вся его напускная храбрость испарилась — перед ним стоял старший боевик Ноттов, от которого веяло чистой, осязаемой угрозой убийства. Рон инстинктивно сглотнул и сделал полшага назад, почти прячась за девчонку. Лаванда тоже повернулась. Она удивленно моргнула, переводя взгляд с тяжело дышащего, огромного Флинта на побелевшего Уизли. Она не понимала, что происходит. Для неё это была просто случайная встреча с угрюмым капитаном Слизерина. Маркус смотрел на неё сверху вниз. Кровавая пелена перед глазами мешалась со знакомым, парализующим цепенением. Он хотел выплюнуть какое-нибудь оскорбление в адрес Уизли, хотел показать свое превосходство, но при виде её растрепанных светлых кудрей внутри него всё снова обмерало. Он не смог выдавить ни звука. Грозный силовик подземелий просто стоял, как немой гранитный памятник собственной беспомощности, сокрушаемый фактом: она принадлежит этому нищему рыжему придурку, а он, Маркус Флинт, не имеет права даже заговорить с ней. — Пойдем, Рон, — Лаванда нахмурилась, дернув Уизли за рукав. Ей стало неуютно под этим тяжелым, нечитаемым взглядом. Они ушли. А Маркус еще долго стоял в пустом коридоре, глядя на стену. Сердце колотилось в самые ребра, а в голове стучала одна-единственная, горькая мысль: Уизли мог быть дураком, нищим и трусом, но он был нормальным. Он не был машиной для убийств из клана Пожирателей. И именно поэтому Лаванда Браун никогда, ни при каких обстоятельствах не посмотрит на Маркуса Флинта так, как смотрела на него. Ночью в спальне мальчиков Слизерина пахло горькой полынью и воском. Маркус сидел на краю своей кровати, невидящим взглядом уставившись на собственные руки. Его пальцы всё ещё мелко дрожали от избытка магии. В Большом зале за ужином Уизли имел глупость при всех приобнять Лаванду за талию и громко пошутить про её духи. Флинт тогда едва не разнёс стол прямым выбросом силы. Тень Адриана Пьюси отделилась от балдахина соседней кровати. Он подошел бесшумно, на ходу застегивая манжеты ночной рубашки, и сел на стул напротив капитана. Лицо Пьюси в полумраке казалось бледным и неестественно серьезным. — Убийство в состоянии аффекта, особенно сторонников Дамблдора, карается Азкабаном, — негромко, но отчетливо заметил Пьюси, глядя прямо в безумные, налитые кровью глаза Флинта. — Остынь, Марк. Тебя вздернут на министерской площади или сгноят в камере до того, как ты успеешь принять метку. Нотт-старший не станет вытаскивать дурака, который сорвался из-за гриффиндорской девчонки и прибил шестого Уизли прямо в коридоре. Маркус медленно поднял голову. В его груди клокотала такая удушающая, дикая ярость, что, казалось, стены подземелий сейчас начнут трескаться. Он судорожно сжал кулаки, пряча влажные ладони. Язык ворочался с трудом, словно онемевший от яда. — А если не на смерть? — хмыкнул Марк, и этот звук больше походил на хруст ломающихся костей. — Если он просто... неудачно упадет с метлы? Или забудет, как ходить? Пьюси внимательно вгляделся в его лицо, оценивая степень безумия своего командира. Чистокровный прагматизм Адриана кричал, что нужно уходить и не вмешиваться, но это был Флинт. Их щит и их лидер. — Помощь нужна? — тихо спросил Пьюси, наклоняясь ближе. В его голосе проступила опасная, фамильная готовность ковена идти до конца ради своих. Маркус закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнули светлые кудри Лаванды и её ледяные пальцы, коснувшиеся его руки во дворе. Он представил, что с ней будет, если её «Бон-Бона» найдут в луже крови, и как она будет плакать. Сама мысль о её слезах подействовала как ледяной душ, возвращая крохи контроля. — Я сам, — глухо отрезал Марк, открывая глаза. В них больше не было слепой ярости — остался только холодный, расчетливый боевик. — Я сам всё решу.