Глава 12: Я растворяюсь в тебе

You said time to tear down the walls,

You know not everything's your fault,

Put it away our mistakes have brought us here today.

You say just look how far you've come!

Despite all the things you've done,

You'll always be the one to catch me,

When I fall into you...

And I fade away,

I fall into you

And I fade...

Into You — Dead By Sunrise

***

— Деку. Деку, вставай уже!!! Голос доносился откуда-то сверху, тёплый, до жути знакомый, с той самой ленивой, чуть насмешливой интонацией, с которой обычно будят человека, заранее зная, что он не обидится. — Ну сколько можно спать! У нас сегодня единственный выходной за весь месяц, а ты дрыхнешь на диване, как будто у тебя нет ни единой заботы в мире. Он не сразу понял, что это обращено к нему. Сознание всплывало медленно, слоями, как со дна мутной воды, - и первым, что он почувствовал, была не тревога, а что-то почти забытое: тепло. Настоящее, неторопливое тепло, без сирен где-то на периферии слуха, без запаха гари, без привычного, въевшегося под кожу ощущения, что в любую секунду придётся вскакивать и бежать. Изуку прикрыл глаза рукой, всё ещё не открывая их до конца, и на мгновение позволил себе просто полежать - вдохнуть воздух, в котором пахло не пылью и не кровью, а чем-то домашним, ванильным, чуть подгоревшим. А потом он открыл глаза. И понял, что не узнаёт ничего вокруг. Потолок был высоким, светлым, без единой трещины. Стены - ровные, окрашенные в мягкий кремовый цвет, с картинами в аккуратных рамках. Диван под ним оказался мягче, шире, дороже всего, на чём он спал за весь этот бесконечно долгий месяц. На нём была не привычная рваная форма, а что-то чистое, целое, пахнущее свежим порошком. С кухни доносился звук шкворчащего масла и тихое, почти беззаботное мурлыканье песни себе под нос. Сердце заколотилось раньше, чем разум успел сформулировать хоть одну связную мысль. Он рывком сел, чувствуя, как холодный, липкий пот моментально выступает на спине, несмотря на всё это тепло вокруг. Слишком красиво. Слишком тихо. Слишком нормально - а именно "нормально" в его жизни давно стало словом, которому нельзя доверять ни на секунду. «Опять, - пронеслось у него в голове, и в этой мысли было куда больше усталости, чем страха. - Опять началось». Он уже знал этот сценарий наизусть - слишком хорошо, чтобы обмануться красотой декораций: они всегда оставались красивыми ровно до того момента, пока не переставали ими быть. Чем заканчивались такие сны, он помнил до тошноты, до дрожи в руках, - и от одной мысли о том, что сейчас может произойти, его замутило. Нужно было проснуться. Прямо сейчас, пока не стало хуже. Он вскочил с дивана - слишком резко, чуть не потеряв равновесие, - и первым делом бросился искать хоть что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, хоть одну трещину в этой слишком гладкой реальности. Гостиная плавно переходила в длинный, залитый мягким утренним светом коридор, и он, не раздумывая, шагнул туда - подальше от кухни, от голоса, от всего, что казалось невозможным. В конце коридора висело зеркало. Он остановился перед ним резко, почти врезавшись, - и то, что он там увидел, заставило дыхание застрять где-то в горле. Это был не он. Не тот шестнадцатилетний мальчишка, который сам себя уже почти перестал узнавать в последнее время, - худой, издёрганный, с потухшим взглядом человека, давно потерявшего то, ради чего вообще стоило просыпаться по утрам. Из зеркала на него смотрел взрослый мужчина. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. У самого глаза белела тонкая полоса шрама - тот же самый, что остался у него после той ночи на пустыре, когда пуля прошла по касательной и должна была его убить, а причуда, вопреки всему, что о ней было известно, стянула рану обратно, оставив после себя лишь эту единственную незаживающую метку. Здесь шрам выглядел точно так же, разве что чуть мягче на вид, словно боль от него давно улеглась. На нём была простая чёрная футболка, домашние шорты с незавязанным шнурком, еле держащиеся на бёдрах, - и тело под тканью тоже носило шрамы, но далеко не в том количестве, что он помнил по себе настоящему: словно здесь, в этой жизни, боли просто было меньше, а не так, будто она обошла его стороной вовсе. Лицо было его. Абсолютно, до последней чёрточки, его собственное - те же непослушные, торчащие в стороны кудри, только чуть длиннее, та же форма глаз, тот же взгляд, в котором до сих пор пряталось что-то бесконечно уставшее. Просто не хватало седины - той самой, что за этот единственный месяц наяву уже успела предательски пробиться у него на висках, слишком рано для его лет. Тот же он. Просто старше. Просто - живой, дольше, чем он сам себе в последнее время позволял на это надеяться. — Нет, нет, нет, - пробормотал он, пятясь от зеркала и одновременно не в силах отвести от него взгляд. - Нет, это не... это опять не по-настоящему. Он вскинул руку и с силой ущипнул себя за предплечье, до боли впившись ногтями в кожу, - ждал, что сейчас всё вокруг рассыплется, как рассыпалось уже десятки раз до этого, ждал темноты, ждал того, что должно было последовать. Ничего не рассыпалось. Он лишь зашипел от острой, вполне настоящей боли, отдёрнув руку, и на коже проступил свежий, ярко-красный след от собственных ногтей. — Что за хрень, - прошептал он, чувствуя, как паника, которую он с таким трудом держал в узде весь этот месяц, начинает выходить из-под контроля. - Что вообще, нахуй, происходит. Он стиснул зубы и, не раздумывая больше, потянулся внутрь себя - к тому единственному, что всегда, в любой ситуации, было его последней опорой и последним оружием. К Один за Всех. И не почувствовал ничего. Ни знакомого гула силы под кожей, ни привычного жара, разгорающегося где-то в груди перед активацией, - ничего. Пустота. Абсолютная, оглушительная пустота там, где годами жила часть его самого. — Где, - выдохнул он одними губами, глядя на собственные ладони так, будто видел их впервые в жизни, - где она? Он попробовал ещё раз, и ещё, судорожно, отчаянно, - но с тем же успехом мог бы пытаться зажечь спичку под водой. Причуды не было. Не была заблокирована, не истощена, не повреждена, - её просто не существовало, будто он снова стал тем самым безпричудным мальчишкой, каким был когда-то давным-давно, до встречи с человеком, изменившим всю его жизнь. Он не успел додумать эту мысль до конца. — О, ты наконец-то проснулся! Голос прозвучал сзади, из глубины коридора, - тёплый, радостный, до отвращения счастливый на фоне того ужаса, что разрастался у него внутри с каждой секундой. Изуку замер. Он не обернулся сразу. Не смог. Тело будто налилось свинцом, а перед глазами против воли замелькали кадры, которые он знал наизусть. Он помнил, что находил за спиной в таких снах. Помнил обугленные лица. Помнил маму, застывшую в неестественной позе на кухне точно такой же квартиры. Помнил Кацуки, помнил Очако, помнил их всех - каждый раз разными, каждый раз мёртвыми, каждый раз с одним и тем же безмолвным укором в остекленевших глазах. Он зажмурился на мгновение, будто это могло хоть что-то изменить, - а потом, стиснув зубы, заставил себя обернуться. Если это снова должно было случиться - лучше уж встретить это лицом, чем спиной. И не поверил своим глазам. В дверях кухни, всё ещё сжимая в руке лопатку, испачканную в тесте, стояла она. Не такая, какой он видел её в последний раз наяву, - но безошибочно, безусловно она. Те же короткие каштановые волосы, чуть отросшие, мягко обрамляющие лицо. Те же глаза - большие, тёплые, карие, светящиеся тем самым живым, почти детским восторгом, который он помнил лучше всего на свете. Тот же маленький, уютный рост. На ней была простая домашняя пижама - светлая, немного мятая после сна, с забавным рисунком мультяшной кошки на груди, - и это было настолько до боли обычно, настолько по-домашнему, что у него перехватило дыхание. — Наконец-то, соня, - Урарака широко улыбнулась, отложила лопатку куда-то в сторону и быстрым шагом направилась к нему через коридор. - Я уж думала, придётся выливать на тебя холодную воду, как в старые добрые времена. Завтрак почти готов, так что поторопись, а то весь мой кулинарный подвиг пропадёт зря. Она не стала дожидаться ответа - просто шагнула вперёд и обняла его, крепко, по-настоящему, обхватив руками поперёк спины и прижавшись щекой к его груди. От неё пахло тёплой сдобой, ванилью и чем-то невыразимо родным, и в это самое мгновение весь мир вокруг него - зеркало, пустота на месте причуды, чужая ослепительно красивая квартира - перестал иметь хоть какое-то значение. — Очако, - только и смог выговорить он - одними губами, едва слышно, будто боялся, что стоит произнести это чуть громче, и всё исчезнет. И тогда что-то внутри него не выдержало. Он не смог бы объяснить, в какой именно момент это случилось, - просто в горле вдруг стало невыносимо тесно, а глаза защипало так резко, что он не успел даже попытаться сдержаться. Плечи затряслись первыми, ещё до того, как он осознал, что плачет, - а потом хлынуло уже без остатка: тяжело, взахлёб, с тем некрасивым, судорожным всхлипыванием, каким плачут не от грусти, а от того, что внутри слишком долго копилось и наконец нашло, куда выплеснуться. Он обхватил её руками так крепко, что, наверное, сделал больно, зарылся лицом в её растрёпанные со сна волосы и разрыдался - по-настоящему, без остатка, впервые за очень, очень долгое время позволив себе перестать быть оружием, которым давно привык себя считать, а просто до смерти уставшим мальчишкой, которого наконец-то кто-то обнял. — Изуку? - её голос мгновенно потерял всю утреннюю беспечность, стал испуганным, встревоженным. Она попыталась отстраниться, заглянуть ему в лицо, но он лишь крепче прижал её к себе, не готовый отпустить ни на секунду. - Эй, эй, что случилось? Тебе плохо? Живот болит? Или это опять из-за той миссии на прошлой неделе, тебе что-то приснилось про неё? Изуку, скажи мне что-нибудь, пожалуйста, ты меня пугаешь… Он помотал головой, всё ещё не в силах унять сотрясающую его дрожь, и, наконец немного отстранившись, посмотрел на неё - мокрыми, красными глазами, в которых читалось столько всего разом, что и сотни слов не хватило бы это выразить. — Н-нет, - выдавил он наконец, и голос сорвался на середине слова. - Просто... просто я так рад, что ты рядом, Очако. Ты не представляешь, насколько. Он судорожно вдохнул, будто эти слова стоили ему всех оставшихся сил. — Я думал, что потерял тебя. Уже... уже почти смирился с этим. А ты здесь. Ты правда здесь. Урарака замерла на секунду, глядя на него с той особенной, растерянной нежностью, с какой смотрят на человека, чью боль не до конца понимаешь, но всем сердцем хочешь забрать себе, - а потом мягко улыбнулась, поднимая руку и осторожно стирая большим пальцем мокрую дорожку с его щеки. — Конечно, я здесь, глупый, - тихо сказала она. - Куда я вообще могла деться. Она ещё мгновение подержала ладонь у его лица, а потом вдруг фыркнула, резко втянув носом воздух, - и её глаза комично округлились. — Ой, чёрт, омлет! Она сорвалась с места так стремительно, что Изуку едва успел моргнуть, - метнулась обратно на кухню, откуда почти сразу донёсся её приглушённый возглас и звон сковородки. — Давай за стол, соня! - крикнула она оттуда, и в голосе её уже снова звенела та самая беззаботная теплота. - Пока я тут одна не съела всё, что успело не подгореть! Изуку остался стоять в коридоре ещё несколько долгих секунд - один, посреди чужой, невозможной, слишком прекрасной жизни, - вытирая рукавом мокрое лицо и пытаясь понять, дышит ли он ещё вообще. А потом, глубоко вдохнув, медленно шагнул на запах подгоревшего масла - туда, откуда его звали. Кухня оказалась ещё просторнее, чем он успел представить, стоя в коридоре, - высокие окна во всю стену, сквозь которые лился мягкий утренний свет, светлая деревянная столешница, аккуратные ряды посуды за стеклянными дверцами шкафов. За окном ярко, безмятежно светило солнце - настоящее, тёплое, ничем не приглушённое дымом или пылью, - и Изуку вдруг с каким-то тупым, отстранённым удивлением понял, что не видел его вот так, открыто, уже очень, очень давно. Он на секунду задержался взглядом на этом свете, будто боялся, что стоит моргнуть - и тот погаснет. Всё здесь дышало достатком, спокойствием и тем особым уютом, который появляется в доме только через годы, - будто это место обживали долго, бережно, вместе. Изуку остановился в дверях, всё ещё чувствуя себя незваным гостем в собственном же сне, и обвёл взглядом стол. На нём стояла тарелка с омлетом - пышным, золотистым, с аккуратно выложенным сверху из тонких полосок кетчупа сердечком. Рядом - свежий тост, стакан апельсинового сока, маленькая розетка с джемом. Всё выглядело до абсурда обычным, до абсурда домашним - а от этого казалось ещё более невозможным. Между этим завтраком и тем, что он в последнее время успевал урвать на бегу, наспех, стоя, не разбирая вкуса, - не было ничего общего, будто это были два совершенно разных языка одного и того же понятия. — Ну что застыл, - Урарака, уже сидевшая напротив со своей тарелкой, махнула вилкой в сторону свободного стула. - Остынет же. Я специально твой любимый сделала, между прочим, так что цени. Он молча опустился на стул, всё ещё до конца не веря, что дерево под ним настоящее, что запах перед ним настоящий, - и осторожно поднёс вилку ко рту. Вкус оказался до странного правильным, до боли знакомым с детства - и на глаза снова едва не навернулись слёзы. Он крепко зажмурился на секунду, заставляя себя просто дышать. — Слушай, а ты в курсе, что Цую вчера опять звонила? - Урарака продолжала как ни в чём не бывало, накалывая на вилку кусочек тоста. - Говорит, у них с агентством опять затянулась эта история с реорганизацией отдела спасательных операций, три недели уже разбираются, кто кому подчиняется. Она жаловалась, что начальство совсем от жизни оторвалось, требует отчётность в трёх экземплярах на каждый выезд. Изуку кивал, механически, почти не вникая в смысл слов, - потому что имена, которые она называла, звучали для него полузнакомо, будто он слышал их когда-то давно, мельком, а не как о людях, которых видел вчера или неделю назад. Отдел спасательных операций. Реорганизация агентства. Всё это принадлежало какой-то другой, чужой ему жизни - той, что он, судя по всему, здесь прожил целиком, но не помнил из неё ни секунды. — А ещё, - продолжала она, отпивая сок, - Момо снова предлагает встретиться всем классом в эти выходные, раз уж наконец-то у половины из нас совпали смены. Говорит, соскучилась ужасно. Ты как, не против? — Д-да, конечно, - выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Было бы... было бы здорово. Он опустил взгляд обратно в тарелку, чувствуя, как внутри снова закручивается что-то тревожное, - и в этот момент его взгляд случайно скользнул мимо, в сторону широкого деревянного серванта у стены, заставленного рамками с фотографиями. Он не сразу смог отвести от них глаза. На одной - смеющаяся компания повзрослевших лиц, которые он узнавал с трудом, но всё же узнавал: Иида, серьёзный даже на фоне общего веселья, но с настоящей, широкой улыбкой; Тодороки - сильно повзрослевший, изменившийся почти до неузнаваемости, но всё равно безошибочно узнаваемый по шраму, перечёркивающему пол-лица, и по неизменной бело-алой причёске; Мина, обнимающая сразу двоих за шею; Кацуки где-то с краю, как обычно, сидел с недовольным, хмурым лицом, будто само фотографирование было для него личным оскорблением. Взрослые лица, но безошибочно знакомые, - его класс, его 1-А, повзрослевший на несколько лет с тех пор, как он видел их в последний раз. На другой - Всемогущий, сильно постаревший, худой, но живой, с широкой, узнаваемой улыбкой, стоящий рядом с Очако на фоне какого-то незнакомого пейзажа, кажется, гор, залитых закатным светом. На третьей - снова Урарака, в купальнике, смеющаяся, с брызгами воды на лице, где-то на берегу, которого Изуку никогда в жизни не видел. А потом его взгляд зацепился за четвёртую рамку - и дыхание снова перехватило, на этот раз совсем по другой причине. Это был не снимок из отпуска. Это был кусок какого-то официального стенда - глянцевая печать, логотип комиссии героев вверху, а под ним пять портретов в ряд, подписанных именами и рейтингом. Топ-5 про-героев Японии. Первым, с уверенной, почти беспечной улыбкой, стоял Мирио. Вторым - Тодороки, серьёзный, собранный. Третьей - Леди Гора, широко улыбающаяся в объектив, - и у Изуку внутри неприятно, холодно кольнуло: та самая сука, чью руку он там, в его собственной, настоящей реальности, не просто оторвал - раскромсал голыми руками на несколько мелких кусков. Здесь она стояла живая, невредимая, целая, словно ничего из этого никогда не случалось. Четвёртым, с суровым, но узнаваемым до последней морщинки лицом, стоял он сам. Пятым, с фирменной презрительной ухмылкой, - Кацуки. Изуку медленно опустил вилку на стол, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног, хотя он и так сидел. — Я... в топе героев? - вырвалось у него вслух прежде, чем он успел сообразить, что думал это про себя. - Но как? У меня же нет причуды - как я вообще, нахуй, там оказался? Он выругался, даже толком не заметив этого, - привычка отвечать вслух, а не про себя, приросла к нему довольно прочно: слишком долго рядом не было никого, кроме Тени, перед которым можно было не следить за языком, потому что тот всё равно слышал его насквозь, вслух это было сказано или нет. Здесь, перед совершенно другим человеком - живым, обычным, ничего не подозревающим человеком, - эта привычка сработала не вовремя. Он ведь давно уже не тот мальчик, при котором можно было говорить что угодно, не боясь никого напугать. Псих на всю голову - вот кем он на самом деле стал, если называть вещи своими именами, - и подобные вещи в присутствии обычных людей стоило бы держать при себе. Он осёкся, только сейчас заметив, как странно Урарака на него смотрит - вилка замерла на полпути ко рту, брови чуть сведены. — Изуку, - медленно проговорила она, - ты головой ударился, что ли? Какая ещё "нет причуды"? Ты в своём уме вообще сегодня? Он открыл рот, чтобы ответить, - и тут же закрыл его снова, не найдя ни единого слова, которое не прозвучало бы как безумие. Он ведь точно знал: у него нет причуды, не было её никогда - до той самой встречи, что перевернула всю его жизнь. И сейчас - тоже не было. Он это чувствовал, чувствовал пустоту внутри так же ясно, как чувствовал вкус омлета на языке. Но здесь, судя по всему, это была не просто ложь. Здесь это было чем-то, чему сама Урарака искренне удивлялась, - будто вопрос прозвучал настолько нелепо, что не заслуживал даже полноценного ответа. — Прости, - пробормотал он наконец, потирая лицо ладонью. - Я... я, кажется, правда не очень хорошо соображаю сегодня. Урарака отложила вилку окончательно и внимательно на него посмотрела - уже без тени раздражения, только с искренней, тёплой тревогой. — Слушай, а что вообще с тобой сегодня творится? - тихо спросила она, подпирая щёку рукой. - Ты какой-то не такой с самого утра. Обычно ты у меня трещишь без остановки уже за завтраком - то про новую разработку какую-нибудь, то про статистику последних вызовов, а тут сидишь тихий, будто воды в рот набрал. С каких пор ты вообще так материшься, кстати? Я от тебя маты в жизни раза два слышала, не больше, - а тут только сел за стол и уже выругался. Я тебя таким редко вижу, если честно. Обычно если что-то не так - я сразу вижу это по тебе. Изуку опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях, - на те же шрамы, что он видел на себе в зеркале, теперь скрытые под чистым рукавом футболки, но всё ещё ощутимые кожей, память о боли, казалось, осталась даже здесь. — Просто... сон плохой приснился, - тихо сказал он, и в этих словах было куда больше правды, чем Урарака могла бы себе представить. - Очень плохой. Настолько, что я, кажется, до сих пор до конца не отошёл от него. Она долго молчала, изучая его лицо своим внимательным, тёплым взглядом, а потом протянула руку через стол и осторожно накрыла его ладонь своей. — Знаешь что, - мягко сказала она, - неважно, что именно тебе приснилось. Я здесь. И если тебе когда-нибудь захочется рассказать мне, что тебя мучает - что угодно, правда, - ты всегда можешь мне сказать. Не обязательно прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты помнил: тебе не нужно нести это в одиночку. Никогда. Изуку поднял на неё взгляд - и на секунду ему показалось, что она видит его насквозь, видит куда больше, чем он готов был озвучить вслух, - но вместо страха эта мысль отчего-то принесла странное, тёплое облегчение. — Спасибо, - тихо произнёс он, сжимая её пальцы в ответ. - Правда. Спасибо, Очако. Она улыбнулась - той самой лёгкой, солнечной улыбкой, знакомой ему ещё с самого первого дня, что они встретились, - а потом, будто спохватившись, кивнула на его почти нетронутую тарелку. — Ешь давай, а то весь остынет. Мы же так и не решили, чем сегодня займёмся - у нас, между прочим, целый выходной впереди, и я не собираюсь тратить его на то, чтобы смотреть, как ты грустишь над остывшим омлетом. Завтрак закончился быстрее, чем ему хотелось бы, - словно время здесь, в этой невозможной жизни, вело себя иначе, торопливее, чем во сне полагалось. Урарака унесла тарелки в раковину, о чём-то весело болтая через плечо, а Изуку, оставшись на секунду один, поднялся из-за стола и медленно вышел в гостиную, всё ещё жадно вбирая взглядом каждую деталь этого дома, опасаясь упустить хоть что-то, прежде чем всё исчезнет. И тогда он увидел картину. Она висела над камином - большая, в тяжёлой раме, явно писанная маслом, а не распечатанная где-то в фотоателье. На ней был он. Совсем юный - таким, каким он помнил себя настоящего, до всех этих месяцев ада, - в разодранной, но узнаваемой футболке с эмблемой Всемогущего, застывший в резком, победном выпаде, с занесённым для последнего удара кулаком. Перед ним, скрюченное, полурастворённое во тьме, не до конца состоящее из плоти, - что-то огромное, нечеловеческое, с рассыпающимися на глазах серыми конечностями и до боли знакомым, искажённым лицом, которое он узнал бы даже в кошмаре. Шигараки. Только куда крупнее, куда чудовищнее того, каким Изуку помнил его в последний раз, - словно там, в этой чужой реальности, всё зашло ещё дальше, ещё страшнее, прежде чем закончиться. Внизу, на узкой бронзовой табличке, вмонтированной в раму, было выгравировано всего несколько слов: «Величайшему герою в истории». Он замер перед полотном, не в силах отвести глаз от этой надписи. — Величайший герой, значит, - едва слышно повторил он одними губами, и в голосе его не было ни капли гордости - только огромная, всепоглощающая горечь. Потому что он помнил, как это было на самом деле. Помнил не благодарность и не аплодисменты - тысячи глоток, кричащих ему вслед «чудовище», чучело с его собственным лицом, горящее на площади под ликующий рёв толпы, которую он только что спас и которая в благодарность за это требовала его смерти в прямом эфире на всю страну. — Как давно это было? - спросил он вслух, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично, а не так, будто он и правда ничего не помнит. Урарака выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем, и подошла ближе, вставая рядом с ним перед камином. — Десять лет уже, - тихо сказала она, тоже посмотрев на картину, и в голосе её не осталось прежней утренней лёгкости - только привычная, давно обжитая тяжесть, с которой вспоминают то, что пережито, но так до конца и не отпустило. - Иногда кажется, что дольше. А иногда - что это было вчера. Изуку молча кивнул, будто это и правда освежило какую-то его собственную память, хотя на деле каждое её слово было для него совершенно новым, - и взгляд его снова зацепился за исполинскую, разросшуюся фигуру на холсте, за то, во что здесь успел превратиться Шигараки, прежде чем всё закончилось. «Значит, здесь ты продержался дольше, - подумал он, глядя на монстра, которому в его собственном мире не дали дорасти и до половины этого. - Значит, здесь у тебя было время стать вот этим - огромным, нечеловеческим, - прежде чем кто-то тебя остановил». В его реальности всё закончилось быстрее. Гораздо быстрее. Не потому, что версия его самого с этого холста была слабее, - а потому что он сам не оставил Шигараки ни единого шанса дорасти до подобного. — Ты какой-то бледный, - тихо заметила Урарака, коснувшись его плеча. - Опять ушёл в свои мысли. — Задумался, - коротко ответил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. Он давно научился врать так, чтобы это звучало почти правдой, - вот только сейчас, впервые за долгое время, ему стало по-настоящему стыдно за этот навык. Урарака вздохнула, опускаясь на подлокотник дивана рядом с ним, и её взгляд тоже надолго задержался на картине. — Знаешь, я до сих пор не уверена, что мы правильно сделали, повесив её именно тут, на самом видном месте, - призналась она. - Иногда захожу утром на кухню, вижу это - и весь день потом сама не своя. Но ты настоял тогда. Сказал, что не хочешь притворяться, будто этого никогда не было. Что хочешь помнить - и цену тоже. Она увлекла его за руку к дивану, и он послушно опустился рядом. — Признаться, иногда я думаю, - тихо продолжила она, - не о том, стоило ли вообще его останавливать. Тут и думать нечего: если бы не ты тогда, не осталось бы вообще никого, кто мог бы задавать подобные вопросы. Я думаю о другом. О цене. О том, что после той войны, считай, не осталось семьи, в которой хоть кто-то не носит на себе отметину - шрам, ожог, лёгкие, которые до сих пор не дышат как надо, кошмары, от которых по ночам не уснуть. Тодороки до сих пор через день ходит к врачу. Я сама два года заново училась нормально дышать после того дыма. И иногда мне снятся те, кого с нами вообще больше нет. Вот в такие ночи я не столько сомневаюсь - сколько просто грущу. По-настоящему. До озноба. Изуку повернулся к ней, ощутив, как этот вопрос будто снял с него какую-то невидимую тяжесть, - потому что, оказывается, даже здесь, в этой почти идеальной жизни, боль никуда не делась до конца, просто научилась жить рядом со счастьем, не разрушая его. — А если бы можно было повернуть время назад, - тихо спросил он, - и не проходить через это заново, ничего из этого не помнить, - ты бы согласилась? Она долго молчала, глядя не на него, а куда-то в сторону окна, где утренний свет мягко ложился на подоконник, - а потом снова повернулась к нему, и в её глазах было что-то удивительно взрослое, спокойное, будто она давно уже примирилась с тем, что счастье никогда не бывает абсолютным. — Нет, - сказала она, подумав, и покачала головой. - Не согласилась бы. Даже зная всё, что знаю сейчас. Потому что тогда, возможно, не случилось бы и вот этого утра, - а я, кажется, только сейчас по-настоящему понимаю: лишь зная цену, можно так ценить то, что есть. Каждое утро вот так, с тобой, с этим дурацким подгоревшим омлетом, - для меня это не просто "обычное утро". Для меня это чудо, которое я каждый раз боюсь спугнуть. Изуку не нашёлся, что ответить, - просто смотрел на неё, чувствуя, как в груди становится тесно уже совсем от других чувств. Она вдруг легко поднялась с дивана - и прежде чем он успел хоть что-то сообразить, забралась к нему на колени, устроившись удобно, привычно, якобы делала так сотни раз до этого, и обвила руками его шею. Утренний свет падал на неё сбоку, золотя растрёпанные пряди каштановых волос, мягко очерчивая линию скулы, и в это мгновение Изуку показалось, что он никогда в жизни не видел ничего прекраснее - не глянцевую, идеальную красоту, а именно эту, живую, домашнюю, с заспанными глазами и приоткрытыми в лёгкой улыбке губами, которая почему-то трогала куда сильнее любой картинности. — Как ни странно, - тихо сказала она, чуть склонив голову набок, и её тёплое дыхание коснулось его лица, - ты сегодня какой-то особенно милый. Даже когда несёшь всякую чушь про причуды и картины. Она подалась ближе, явно намереваясь его поцеловать, - и Изуку вдруг мягко, но решительно придержал её за плечи, останавливая. — Постой, - прошептал он, чувствуя, как предательски краснеют щёки. - А что если у меня вообще не получится? Н-ну... нормально тебя поцеловать. Ты уж прости заранее, если что. Я-я просто сегодня совсем уставший. Урарака замерла, глядя на него с искренним недоумением, а потом медленно улыбнулась - широко, тепло, с той самой смешинкой, что появлялась у неё, когда она понимала что-то раньше, чем он успевал договорить. — Изуку Мидория, - протянула она с деланной строгостью, - мы вместе уже почти год, а ты мне сейчас пытаешься сказать, что боишься меня разочаровать поцелуем? Он не нашёлся, что ответить, лишь опустил взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы её улыбка стала ещё мягче. — Тогда не бойся заранее, - шепнула она, беря его лицо в ладони, и в глазах у неё нежность мешалась с весёлыми смешинками. - Просто закрой глаза. И тогда она наклонилась сама - медленно, почти невесомо, как бы давая ему время передумать, - и коснулась его губ своими. Первый поцелуй вышел коротким, робким - едва ощутимое прикосновение, от которого у Изуку на мгновение перехватило дыхание, а сердце точно пропустило удар и застучало вдвое быстрее. Он не соврал ей насчёт страха, хоть и умолчал о его настоящей причине: он никогда, ни разу в жизни, ни с кем не целовался по-настоящему - слишком короткой и слишком выжженной оказалась вся его жизнь, чтобы в ней нашлось место для чего-то настолько простого и человеческого. И именно поэтому происходящее сейчас ощущалось не просто как нежность - оно ощущалось оглушительно, абсолютно новым, первым, будто вся прежняя тьма на секунду расступилась ради одного этого прикосновения. Урарака отстранилась совсем немного, вглядываясь в его лицо, словно проверяя, всё ли в порядке, - а потом, увидев в его глазах не испуг, а что-то совсем другое, потянулась снова. Второй поцелуй был мягче, дольше, увереннее - она чуть склонила голову, её пальцы ласково скользнули в его растрёпанные кудри, и Изуку, не раздумывая больше, обнял её за талию, притягивая ближе, отвечая настолько нежно, насколько вообще умел. Весь остальной мир - картина над камином, чужая квартира, тревога из-за пропавшей причуды - на несколько долгих секунд просто перестал иметь хоть какое-то значение, остались только тепло её ладоней на его щеках, тихий, счастливый вздох где-то у самых его губ и оглушительно колотящееся где-то в груди сердце, которое, кажется, впервые за очень долгое время билось не от страха. Когда она наконец отстранилась, оба тяжело дышали, а на её лице цвела та самая улыбка, ради которой, казалось, стоило прожить хоть сто таких снов подряд. — Это было... - выдохнула она тихо, не открывая глаз, прижимаясь лбом к его лбу, и голос её слегка дрожал от того же самого, что колотилось сейчас и в нём. - Это было просто идеально, Изуку. Правда. Где-то в глубине квартиры требовательно, старомодно зазвонил телефон - не мобильный, а тот самый, домашний, с проводом, что висел на стене в коридоре, и звук этот прорезал уютную тишину гостиной так резко, что оба вздрогнули. — Вот именно сейчас, - со стоном протянула Урарака, нехотя отрываясь от него и сползая с колен на диван, где тут же с удовольствием растянулась во весь рост, закинув руку за голову. - Возьмёшь? А я пока тут немного поваляюсь - имею право, между прочим, у меня сегодня выходной. — Конечно, - тихо сказал Изуку, поднимаясь и на секунду задержавшись, чтобы просто посмотреть на неё - раскрасневшуюся, растрёпанную, до нелепого счастливую, - прежде чем заставить себя выйти в коридор. Телефон продолжал требовательно звонить. Изуку снял трубку и поднёс её к уху. — Алло? И тогда он услышал этот голос. Тёплый. Мягкий. До боли, до дрожи в коленях знакомый - тот самый, что баюкал его в детстве, отчитывал за пропущенные носки на полу, срывался от гордости на каждом его выпускном. Такой голос он не рассчитывал услышать снова. Никогда - вот так, живой, весёлый, без единой запинки. — Изуку, солнышко, это я! - радостно защебетала его мама на другом конце провода. - Ну наконец-то тебя набрала, а то весь день сегодня туда-сюда моталась. Как вы там? Как Очако? У вас всё хорошо? Мир вокруг него на мгновение покачнулся и поплыл. Изуку стоял, прижимая трубку к уху так крепко, что побелели костяшки, и не мог выдавить из себя ни звука. Потому что там, в его настоящей, единственной реальности, эта женщина не могла вот так, легко и весело, спрашивать его о самочувствии. Там она лежала - неподвижная, безмолвная, опутанная проводами и трубками, в отдельной палате, куда он ни разу не смог прийти: слишком опасно было даже приближаться к тому крылу больницы, слишком многим он был обязан оставаться в тени, чтобы не навлечь беду на единственного родного человека, который у него ещё оставался. Он до сих пор не знал точно, вернётся ли она вообще, услышит ли когда-нибудь хоть одно его слово, или так и останется там, в этой вечной, беспросветной тишине комы, из которой не возвращаются. А сейчас она спрашивала его, как дела. — М-мам, - выдавил он наконец, и голос его дрогнул настолько предательски, что пришлось до боли прикусить щёку изнутри, лишь бы не разрыдаться прямо в трубку. - Привет. Да, всё... всё хорошо. У нас всё хорошо. — Ты чего голос такой странный? - тут же встревожилась она, и в этой мгновенной, безошибочной материнской тревоге было столько до боли знакомого, что у него защипало глаза. - Не заболел, случайно? — Нет-нет, - он сглотнул, стараясь, чтобы дыхание звучало ровно. - Просто... задумался. Извини. Дальше она болтала - как обычно, тепло, немного бестолково перескакивая с темы на тему: спрашивала, не забывает ли он нормально питаться, хвасталась, что вырастила на балконе какие-то новые цветы, интересовалась, не намечается ли у них с Очако наконец-то что-то серьёзное, со смущённым смешком уточняла, не пора ли ей уже готовиться к внукам. Изуку слушал, вцепившись свободной рукой в косяк двери, и с каждым словом ему становилось всё труднее удерживать голос ровным, а слёзы - там, где им положено быть, за сомкнутыми веками. Он отвечал коротко, через силу, тщательно выбирая каждое слово, будто шёл по тонкому льду, - и всё это время где-то внутри него, на самом дне, разрывалось что-то невыносимо огромное. — Ну ладно, солнышко, не буду тебя больше задерживать, - сказала она наконец, и в голосе её послышалась та самая тёплая, чуть грустная улыбка, которую он мог представить с закрытыми глазами. - Я вас на этой неделе очень жду в гости, хорошо? Соскучилась ужасно, столько же не виделись. Ты только приезжай обязательно, ладно? И Очако с собой возьми - я и по ней ужасно соскучилась, она мне почти как родная дочь уже, знаешь. — Приедем, - выдохнул он одними губами, чувствуя, как по щекам одна за другой покатились предательские слёзы. - Я обещаю... — Я тебя очень люблю, сынок, - тихо сказала она напоследок. - Очень-очень. Голос у него сорвался почти полностью, когда он ответил, и он даже не пытался этого скрыть. — И я люблю тебя... мам. В трубке раздались короткие гудки. Изуку долго стоял в пустом коридоре, прижимая мёртвую уже трубку к уху, будто надеясь, что если продержать её так подольше, голос вернётся снова. Потом медленно опустил руку - и то, что копилось в нём все эти минуты, наконец нашло выход: не всхлип, не крик, а что-то среднее и куда более страшное. Горло свело так, что нормально выдохнуть не вышло, и он, зажмурившись, беззвучно открыл рот в долгом, немом крике - весь этот ужас, всю эту боль, - не издав при этом ни единого звука, как если бы кричать в полный голос ему было больше не положено. Только потом, отдышавшись, вытер лицо рукавом и заставил себя вернуться в гостиную. Урарака, всё ещё лежавшая на диване, приподнялась на локтях, стоило ему появиться в дверях, - и её лицо мгновенно изменилось. — Эй, - тут же вскинулась она, забыв всю свою ленивую негу, и в голосе её зазвенела неподдельная тревога. - Ну ты чего? Что случилось? Она вскочила с дивана, не дожидаясь ответа, и обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в него так, словно хотела увидеть причину боли напрямую в его глазах, а потом, не найдя нужных слов, просто крепко обняла - всем телом, прижимая к себе так, будто хотела закрыть его собой от всего на свете. — Соскучился по маме, - тихо признался он, уткнувшись лицом ей в плечо. - Очень сильно. Хочу... хочу её увидеть. — Тогда обязательно съездим, - тут же мягко пообещала она, гладя его по волосам. - На этой неделе, слышишь? Я тоже по тёте Инко соскучилась, столько дней толком не виделись из-за этой запарки на работе. Съездим - и не будем ничего откладывать. Изуку молча кивнул, не в силах ничего добавить, - и по его помрачневшему, погасшему лицу вдруг медленно скатилась ещё одна одинокая слеза. Урарака, всё ещё не разрывая объятий, потянула его за собой на диван - так, что он, не удержав равновесия, повалился следом за ней, оказавшись сверху, опираясь на локти по обе стороны от её лица. — Если честно, - вдруг тихо заговорила она снизу, глядя на него так нежно, что у него на мгновение перехватило дыхание, а пальцы её невесомо прошлись по его щеке, стирая последний влажный след, - я иногда до сих пор не могу до конца поверить, что мы вот так, вместе. Помнишь тот вечер, когда мы снова столкнулись после всего - на той встрече выпускников, на которую тебя ребята чуть ли не силой за шиворот притащили, потому что сам ты идти не хотел? — Помню, - соврал он тихо, хотя на самом деле не помнил ровным счётом ничего, - просто чтобы не прерывать её, чтобы дать ей договорить. — Ты весь вечер рассказывал что-то Тодороки про новую разработку, размахивал руками, как всегда, когда увлекаешься, - продолжала она, и в её голосе появилась та особенная мягкость, с которой обычно вспоминают самое дорогое, - а я стояла в стороне и весь вечер так и не решилась к тебе подойти. А потом ушла - рано, тихо, толком ни с кем не попрощавшись, потому что вдруг стало до отвращения обидно на саму себя за эту трусость. И уже почти дошла до метро, как за спиной раздались твои шаги - ты меня догнал, немного запыхавшийся, немного неловкий, и спросил, не хочу ли я как-нибудь встретиться, просто поговорить, без всякого повода. И я до сих пор так рада, что тогда не сказала "может быть" - что просто сразу сказала "да". Она чуть приподняла голову с подушки, чтобы коротко, невесомо коснуться его губ своими - один короткий, тёплый поцелуй, - а потом снова откинулась назад, и в её глазах, тёплых, немного блестящих, было столько нежности, что у Изуку снова перехватило горло. — Я безумно тебя люблю, Изуку, - прошептала она. - Знаешь это? Он не мог ответить сразу - не потому, что не знал, что сказать, а потому, что внутри него в это мгновение творилось что-то слишком большое, слишком тяжёлое, чтобы уместиться в простые слова. Он смотрел на неё - на женщину, которую едва помнил такой, но которую, оказывается, любил здесь всей душой, целую жизнь, - и думал о том, что где-то там, в его настоящем мире, за пределами этого сна, не осталось почти ничего похожего на это тепло. Только руины, только имена погибших, только тишина в комнате, где раньше жил смех, только мать, что не могла даже открыть глаза. Но здесь - здесь существовала целая галактика, в которой у него была она. В которой всё получилось. В которой он, судя по всему, не потерял почти никого из тех, кого любил, а те немногие потери, что всё же случились, не сломали ни его самого, ни то счастье, что у них осталось. «Значит, где-то это всё-таки возможно, - подумал он, и впервые за весь этот бесконечный сон потянулся к ней сам, первым, не дожидаясь, пока она сделает шаг ему навстречу, - наклонился и осторожно, медленно поцеловал её снова, будто боялся, что стоит отстраниться, и всё исчезнет. - Значит, хотя бы где-то, хотя бы в одной из миллиарда вселенных, мы все счастливы. Она счастлива. Я счастлив». Начался поцелуй медленно, нежно, - а потом что-то в нём будто сорвалось с места: Изуку прижался к ней жадно, почти отчаянно, вложив в это движение всё, что не поместилось бы ни в одно слово, - и Урарака ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы. Когда они наконец прервались, оба тяжело дышали, и лбы их так и остались соприкасаться. От переполнявшей его мысли на глаза снова навернулись слёзы - но на этот раз он не пытался их сдержать, просто позволил им медленно скатиться по вискам, теряясь в волосах, пока Урарака, целуя его в мокрую от слёз щёку, ничего не говорила, просто была рядом. — Я тоже, - выдохнул он наконец, и голос дрогнул, сорвался почти до шёпота. - Я тоже тебя люблю, Очако. Больше всего на свете. Больше, чем ты вообще можешь себе представить. Она улыбнулась и притянула его к себе за шею, чтобы поцеловать ещё раз - медленно, глубоко, будто хотела вложить в этот единственный поцелуй все слова, которые не поместились бы ни в какую фразу, - а потом Изуку сам мягко перекатился на спину, увлекая её за собой, так что она оказалась сверху, устроившись у него на груди, - и она со счастливым, сонным смешком не стала сопротивляться, только поудобнее устроила голову у него под подбородком. — Останься так подольше, ладно? - прошептала она, и голос её уже начинал таять, растворяться в подступающей дремоте. - Никуда не торопись сегодня. Просто... побудь со мной. — Я никуда не денусь, - тихо пообещал он, закрывая глаза и вдыхая тёплый, до боли родной запах её волос. - Обещаю. Он крепче обнял её, чувствуя, как её дыхание постепенно замедляется, становится глубже, ровнее, - а собственные веки внезапно налились непреодолимой, сладкой тяжестью, будто эта странная, невозможная жизнь наконец согласилась принять его целиком, без остатка, без единого вопроса. Сон внутри сна смыкался над ним медленно, слой за слоем, как тёплая вода, - и, не разжимая рук, всё ещё чувствуя под ладонью стук чужого, живого сердца, Изуку Мидория впервые за очень, очень долгое время уснул по-настоящему спокойно.

***

Сидзуока . Три-четыре часа ночи.

Он открыл глаза - и вместо кухни, вместо солнца, вместо запаха ванили и подгоревшего масла на него обрушилась вонь. Сырость, плесень, что-то приторно-гнилостное, въевшееся в стены настолько глубоко, что его не могли перебить ни сквозняк, ни время. Небо за пробоиной в потолке было ещё совсем чёрным, только у самого горизонта, там, где раньше стояли многоэтажки, а теперь торчали обугленные рёбра каркасов, начинала едва заметно сереть тонкая полоса - не рассвет ещё, а только его вежливое, робкое обещание. Изуку рывком сел на груде тряпья, служившей ему постелью, и первую секунду ничего не понимал вообще. Тело всё ещё помнило тепло чужих объятий, вкус подгоревшего омлета, мягкость дивана под спиной, - а вместо этого была ледяная бетонная пыль, впившаяся в ладони, и запах, от которого к горлу мгновенно подкатила тошнота. В дальнем углу комнаты, там, где обвалившаяся балка перегораживала проём, на долю секунды мелькнул силуэт - маленький, до отвращения знакомый. Мио. Она стояла и молча смотрела на него, и рот её был чуть приоткрыт, точно хотела что-то сказать, но так и не смогла. Изуку моргнул - и силуэт исчез, растворился в темноте так же беззвучно, как появился, оставив после себя только бешено колотящееся сердце и липкий, ледяной пот на спине. — Нет, - выдохнул он, и голос сорвался в какой-то чужой, звериный хрип. - НЕТ, НЕТ! Только не это, блять, только не обратно… Он вскочил на ноги слишком резко, покачнулся, впился пальцами себе в волосы, будто мог таким образом вырвать реальность за корень и заменить её на ту, другую, - и в следующую секунду что-то внутри него сорвалось с цепи. Зелёная искра пробежала по коже, собираясь в основании позвоночника, и он с рёвом занёс руку для удара по ближайшей стене - и в последнюю долю секунды, уже на одном лишь голом рефлексе, чуть придержал силу. Он помнил прекрасно, во что превращались целые кварталы, стоило ему вложить в удар хоть немного больше, чем следовало, - а сравнивать с землёй остатки и без того полуразрушенного города посреди ночи ему сейчас хотелось меньше всего. Кулак всё равно прошёл сквозь то, что осталось от бетонной перегородки, как сквозь картон. Пыль и щебень посыпались вниз. — НЕ НУЖНА МНЕ ЭТА ХУЙНЯ! - заорал он в пустоту - и тут же сорвался в короткий, рваный смех, дикий, совершенно безумный, якобы сама идея того, что он ещё способен злиться, показалась ему в этот момент нелепой. - СЛЫШИТЕ?! ХОТЬ КТО-НИБУДЬ МЕНЯ СЛЫШИТ?! МНЕ АБСОЛЮТНО НАСРАТЬ НА ЭТУ ПРИЧУДУ! ПОЕБАТЬ НА ЭТОТ СГНИВШИЙ МИР! ДА ЧТОБ ВЫ ВСЕ ТУТ СДОХЛИ! СДОХНИТЕ ВСЕ, ТВАРИ! ВСЕ ДО ЕДИНОГО! Молнии затрещали вдоль его рук, зелёное свечение заплясало по коже, срываясь короткими, злыми вспышками, - он бил снова и снова, по стене, по обломкам, по всему, что попадалось под кулаки, и с каждым ударом голос его не срывался на крик, а, наоборот, становился всё тише, всё безжизненнее, будто ярость в нём медленно выгорала дотла, оставляя после себя одну лишь пустоту. Тень возник рядом - не более чем сгусток темноты чуть плотнее остальной, с еле различимыми очертаниями человеческой фигуры, - бесплотный, без рук, способных ухватить, без веса, способного хоть на что-то надавить. Единственным его оружием оставался голос, и он вложил в него всё, что у него вообще было. — Изуку! - рявкнул он, и в этом рёве прозвучала не столько злость, сколько чистая, неприкрытая паника. - Изуку, твою мать, посмотри на меня! Изуку его словно не услышал вовсе - следующий удар точно так же обрушился на стену, размашистый, бездумный, без единой заминки. — ОСТАНОВИСЬ! - заорал Тень уже в полный голос, и на этот раз крик его прозвучал не откуда-то снаружи, а будто прямо внутри черепа, оглушительно, изнутри - там, где ему, единственному из всех, было позволено кричать по-настоящему громко. И только тогда, на этом втором крике, Изуку начал замирать - медленно, будто через силу, будто каждая мышца в его теле сопротивлялась этому до последнего. Замах застыл на середине движения, молнии всё ещё гудели вдоль предплечья, - а потом что-то в нём разом обмякло, будто из тела разом выдернули весь стержень. Он закрыл лицо руками. — Не могу, - прошептал он, и голос дрогнул так сильно, что последнее слово превратилось в едва слышный всхлип. - Не могу больше, не могу, не могу… Слёзы хлынули почти сразу же - без предупреждения, без нарастания, - и он сполз спиной по обрушенной стене вниз, на корточки, вжимаясь лопатками в холодный бетон, казалось, хотел раствориться в нём насквозь, исчезнуть отсюда целиком. Зелёное свечение под кожей мигнуло раз, другой - и погасло совсем, оставив после себя только дрожь в измученных мышцах. Тень опустился рядом на корточки - вплотную, так близко, как только позволяла его бесплотная природа, - и остался там, не в силах ни коснуться, ни обнять, ни хоть чем-то унять эту дрожь руками, которых у него попросту не было. — Ну всё, всё, - тихо сказал он, и в голосе его самого прорезалось что-то похожее на слёзы, хотя плакать он, конечно, физически не мог. - Тихо. Выдыхай давай, ну. Раз - вдох, два - выдох, я тут, никуда не смотрю, только на тебя. Ровным его голос назвать было сложно - подрагивал он у Тени сейчас ничуть не меньше, чем у самого Изуку, будто вся эта боль просто не умела литься в одну сторону. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем всхлипы начали стихать. Изуку вытер лицо тыльной стороной ладони - грубо, зло, будто злился на собственные слёзы, - и когда он снова заговорил, голос его прозвучал уже иначе: тише, ровнее, с той пугающей, отточенной холодностью, что появлялась у него всё чаще в последние недели. — Где мы, - произнёс он, не как вопрос даже, а скорее как констатацию того, что пора уже перестать распускать нюни. - И сколько меня не было. После Йокогамы. После класса. Тень помолчал секунду, будто сам не хотел озвучивать ответ. — Сидзуока, - сказал он наконец. - Ты вырубился в воздухе где-то над побережьем, сразу как мы ушли за море, - и разбился бы насмерть при падении, если бы твоё же Чувство Опасности не сработало на голом рефлексе и не смягчило хоть немного. Дальше ты дотащил себя сюда сам, на автопилоте, - а я всю дорогу орал тебе в голову, куда ползти, пока ты не рухнул уже здесь, у самого входа в квартал. Второй день уже идёт, Изуку. Скоро светать начнёт третий. — Два дня, - тупо повторил Изуку. — Да, - подтвердил Тень, и в голосе его прорезалось что-то вроде нервного, недоверчивого смешка. - Ты за это время не съел ни крошки и не выпил ни капли, если что. Я вообще не понимаю, как ты сейчас разговариваешь со мной связными предложениями, а не хрипишь на полу пластом. Организм у тебя, конечно, отбитый на всю голову, не спорю, но не настолько же. Изуку моргнул, будто эта информация только сейчас начала доходить до него в полном объёме, - а в следующую секунду он уже был на ногах и почти бегом рванулся в дальний угол комнаты, туда, где у стены лежал его потрёпанный рюкзак. Он рухнул на колени перед ним и принялся лихорадочно выгребать содержимое наружу - бутылку воды, полупустую банку консервов, батончики, смятую аптечку, - и, не разбирая, что хватает первым, сорвал крышку с бутылки и стал пить жадно, взахлёб, обливая подбородок и грудь, будто вода могла заполнить собой что-то куда более глубокое, чем просто пересохшее горло. — Спокойнее, - тихо предупредил Тень, наблюдая за ним с явной тревогой. - Спокойнее, а то тебя же и вывернет сейчас. И вообще, нам ещё, чтобы ты знал, не один день на своих двоих топать - так что растягивай, а не жри всё разом. Изуку не ответил - только на секунду опустил бутылку, судорожно выдохнул и снова принялся пить, а следом, почти не жуя, начал запихивать в себя содержимое банки прямо руками. Ел он так, будто боялся, что еда вот-вот исчезнет, - торопливо, неопрятно, совсем не по-человечески, - и только когда банка опустела, а тело перестало сотрясаться от голодной дрожи, он наконец откинулся спиной на стену и позволил себе выдохнуть. А потом его пальцы снова нырнули в рюкзак - и на этот раз нашли то, что искали по-настоящему: добрый десяток пачек сигарет, набитых на самое дно, вперемешку друг с другом, - запас, которого хватило бы человеку в здравом уме на несколько месяцев, а ему самому, судя по темпам последних недель, дай бог на пару. Он вытряхнул одну трясущимися пальцами, сунул в рот и щёлкнул зажигалкой - раз, другой, третий, прежде чем та наконец занялась, - и глубоко, до самого дна лёгких, затянулся. Выдох получился долгим, дрожащим, с той особенной, почти нежной болью, с какой прощаются с последним, что ещё держит тебя на этом свете. Тень опустился рядом на корточки - устроился так же, как садился Изуку, зеркально повторяя каждое движение, будто разучился существовать отдельно от него даже в мелочах, - и долго молчал, наблюдая, как дым тонкой серой лентой поднимается к дыре в потолке. — Что тебе снилось, - спросил он наконец, тихо, без нажима. - И что вообще с тобой происходит. Не ври мне, я всё равно почувствую. Изуку выпустил дым сквозь зубы, не глядя на него. — А с чего ты вообще взял, что дело в каком-то сне, - буркнул он. — Чувствую, - просто ответил Тень. - Я же ты, придурок. Что ты чувствуешь - чувствую и я, только с меньшей громкостью. А сейчас в тебе что-то настолько огромное ворочается, что я едва разговариваю нормально, не разваливаясь на части следом за тобой. Изуку затянулся снова, дольше, глубже, - и уже потянулся за второй сигаретой, хотя первая ещё дымилась в его пальцах, зажатая между указательным и средним. — Это был не сон, - сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, будто издалека. - Точнее... я не знаю, что это было. Помнишь, что говорили про Один за Всех, когда причуда переходит через слишком многих носителей подряд? Что она копится, меняется, мутирует? — Ну, - настороженно протянул Тень. — Кажется, она домутировала до того, что меня закинуло, блять, в другое измерение, - Изуку невесело хмыкнул, прикуривая вторую сигарету от окурка первой. - Не знаю, как ещё это объяснить. Там было всё то же самое - тот же город, тот же я, - только всё было по-другому. Совсем по-другому. Он рассказывал урывками, неровно, то и дело замолкая, чтобы затянуться, - про квартиру, слишком светлую и слишком целую для этого мира, про маму, которая говорила с ним по телефону так, будто никогда не впадала ни в какую кому, про класс, повзрослевший, но живой, про то, что тут, в этой другой реальности, он победил Шигараки быстрее, не дав тому вырасти в того монстра, каким он видел его на картине над камином. — А ещё там была Очако, - вдруг сказал он, и голос его на этом слове дрогнул совсем иначе - не от боли, а от чего-то настолько нежного, что даже сам он смутился собственной интонации. - Живая. Счастливая. Мы там... в общем, мы там были вместе. Тень как-то странно на него покосился. — Насколько именно вместе? - подозрительно уточнил он. Изуку неопределённо повёл плечом, пряча взгляд в облаке дыма. — Ну. Целовались, - признался он наконец, слегка покраснев, что смотрелось особенно дико на фоне запёкшейся на его костяшках крови и трёхдневной щетины. Тень несколько секунд смотрел на него с абсолютно каменным лицом - а потом расхохотался. Громко, взахлёб, запрокинув голову, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Меня, между прочим, не было рядом, пока ты там прохлаждался, - выговорил он сквозь смех, - но вот прямо сейчас, пока ты мне это рассказываешь, я всё это ловлю вместе с тобой, один в один, как будто сам там стоял. Так что колись давай, поганец: небось ещё и полапал её там как следует, а, чемпион? — Заткнись, - беззлобно огрызнулся Изуку, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх, хотя щёки при этом заливались самым предательским румянцем. — Наша Урарака тебе бы такое точно не спустила, - веселился Тень дальше, явно наслаждаясь его смущением. - Она бы тебе за такую руку уже пальцы пересчитала. А та, видать, помягче была. Изуку зашипел сквозь зубы и с абсолютно серьёзным лицом потянулся туда, где у нормального человека полагалось бы быть горлу. — Была бы у тебя шея, - процедил он, - я бы её сейчас с огромным удовольствием сломал. — А это, - хмыкнул Тень, ничуть не испугавшись, - было бы довольно занятным способом самоубийства, тебе не кажется? Он всё ещё улыбался, но как-то слишком быстро посерьёзнел - веселье будто было лишь короткой передышкой перед тем, что предстояло сказать дальше. — Слушай, а ты вообще понимаешь, что это значит, если ты не заливаешь, - медленно проговорил Тень, будто сам только сейчас додумывал мысль до конца. - Один за Всех закинул тебя не в какой-то там сон. Он закинул тебя в другую вселенную. Целиком. Пусть на пару часов, пусть непонятно как - но целиком. За всю историю этой причуды, через всех восьмерых, что были до тебя, такого не делал никто и никогда. И я, если честно, вообще не знаю, где у этой штуки потолок. Изуку долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Лучше бы её вообще не было, - произнёс он наконец, и голос его прозвучал так плоско, так безжизненно, что даже Тень отшатнулся. - Знаешь, что я думаю иногда? Если бы я тогда не грохнул Шигараки настолько быстрее, чем положено, - может, всё сложилось бы иначе. Может, я бы просто остался тем, кем был. А вместо этого… Он затянулся, задержал дым в лёгких на пару секунд дольше необходимого. — Кента, - начал он перечислять, тихо, монотонно, будто читал список, который давно вытвердил наизусть. - Хару. Ренджи. Сачи. Мио. Такуми. Все они мертвы. Все, кто хоть чуть-чуть был мне дорог после всего, что случилось, - сдохли один за другим, пока я, блять, пытался их защитить. А те, кого я не смог защитить, я в итоге убивал сам, потому что либо они, либо я, и выбор каждый раз был, сука, до отвращения очевиден. Он замолчал, и в этой тишине что-то мелькнуло на периферии зрения - силуэт мальчишки, тощего, в толстовке не по размеру, стоящий у самого выхода из комнаты и молча смотрящий на него потухшими, неживыми глазами. Изуку зажмурился, помотал головой - и когда открыл глаза снова, там уже никого не было. Тень молчал непривычно долго - для существа, обычно не упускавшего случая съязвить, это само по себе было тревожным знаком. — А про класс ты почему-то молчишь, - сказал он наконец тихо, без всякой издёвки. - Про Йокогаму. Я же чувствую - тебя всего перекосило, стоило только вспомнить о ней даже мельком. Руки Изуку, лежавшие на коленях, мелко, предательски задрожали - и вовсе не от холода. — Не хочу об этом, - глухо сказал он. — Каччана ты там чуть не задушил голыми руками, - тихо, но не отступая, продолжил Тень. - Оджиро без хвоста остался. А Очако… она тебя умоляла остаться, а ты просто отставил её в сторону, как что-то хрупкое, и улетел. Сказал им всем не искать тебя больше. — Я в курсе, что я сделал, - процедил Изуку, и желваки заходили под кожей. - Мне не нужно, чтобы мне об этом напоминали. — Кто-то должен, - ровно сказал Тень. - Иначе ты так и будешь считать, что вся твоя вина - только в тех, кого ты не уберёг. А есть ещё и те, кого ты целых и невредимых бросил истекать кровью в снегу - за тебя же. Изуку долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты, зажатой между дрожащими пальцами, а потом заговорил снова - тише, будто силы на злость у него уже попросту не осталось. — А хуже всего вот что, - тихо сказал он вместо этого, глядя прямо перед собой в закопчённую стену. - Не то, что я натворил. А то, что теперь, когда я знаю точно: где-то есть я, у которого всё получилось иначе, - я вообще перестал понимать, ради чего тяну эту лямку дальше. Раньше было просто. Строю идеальный мир, жертвы неизбежны, цель оправдывает средства, и точка. А теперь я всё чаще думаю - а вдруг я просто вру себе красиво. Вдруг никакого идеального мира в конце и не будет вовсе. Будет только вот это, - он обвёл рукой закопчённые стены, темноту, пыль, - без конца, по кругу, пока меня наконец кто-нибудь не убьёт или пока я не убью всех, кто вообще способен хоть как-то мне помешать. Тень молчал, и в этом молчании было куда больше сочувствия, чем нашлось бы в любых словах, - просто потому что предложить ему было нечего: всё, что он мог бы сказать, Изуку уже давным-давно перепробовал сам. — Знаю, - сказал он наконец. - Поверь, я знаю это лучше, чем кто-либо ещё вообще способен знать. Но у меня для тебя плохие новости. Изуку поднял на него усталый, вопросительный взгляд. — Тебе скоро будет ещё хуже, - тихо закончил Тень. — В смысле хуже, - медленно переспросил Изуку, гася окурок о подошву ботинка. — В смысле хватит уже тут куковать, - сказал Тень, и весь его насмешливый тон испарился без следа. - На тебя со всех сторон стягиваются цели. Ты сам предупреждал класс, ещё в Иокогаме, - весь мир, армии всякие, лучшие герои планеты. Ну вот. Судя по всему, они уже в пути, а то и на месте. Так что пора шевелиться, а не сидеть тут дальше и дымить. Изуку медленно поднялся на ноги, чувствуя, как внутри, где-то за грудиной, снова начинает разгораться то самое холодное, методичное спокойствие, которое приходило к нему всегда, когда паниковать было уже некогда, а действовать - жизненно необходимо. Идеальный мир не строится сам по себе. Он это давно понял, принял, смирился, - жертвы были неизбежны, и этот бой, что бы ни случилось, он проиграть просто не мог себе позволить. Вопрос был не в том, готов ли он сражаться. Вопрос был в том, с кем именно ему предстоит драться - и достаточно ли он вообще на это способен, если их окажется больше одного за раз. Он не знал ни имён, ни лиц, ни причуд. И именно это незнание сейчас пугало его куда сильнее, чем сама перспектива боя. Он раскопал телефон на самом дне рюкзака, и экран, тускло моргнув, показал пять жалких процентов заряда - и ни одной полоски сети. Ни одной. Он потряс телефон, отошёл к пробоине в стене, поднял повыше - без толку. Вышки в этом районе, судя по всему, легли вместе со всем остальным. — Отлично, - процедил он, убирая телефон обратно. - Просто отлично. — Надо было бы порыться тут, - предложил Тень. - В таком доме что-нибудь да должно было завалиться. Радио на батарейках, например. Люди в таких развалюхах вечно держат целый склад ненужного хлама на всякий случай. Идти пришлось через весь первый этаж - и уже на третьем шаге Изуку понял, что дом этот был двухэтажный, некогда, наверное, вполне уютный, а теперь до половины лишённый крыши: там, где раньше была вторая спальня, зияла рваная дыра, через которую внутрь беспрепятственно лился дождь. Именно дождь, не снег, - здесь, южнее, в стороне от того снежного фронта, что накрыл Йокогаму, небо просто беспросветно сочилось мелкой, унылой моросью вот уже который час, и от этого весь первый этаж превратился в череду мутных, вонючих луж, в которых плавал мусор, обрывки обоев, разбухшие от воды книги. Таким был, похоже, весь дом целиком - если вообще судить о разрушениях по одному этому дому. Удар, что он обрушил там, над Йокогамой и Дейкой, оказался настолько чудовищным, что докатился, если верить обрывкам новостей, едва ли не до половины страны разом; нетронутыми остались, кажется, только самые дальние острова - Кюсю и что-то там ещё южнее, - куда сила его тогда просто не дотянулась. Здесь же, в Сидзуоке, зданиям если и повезло устоять, то устоять наполовину, покорёженными, с выбитыми окнами и обвалившимися перекрытиями, как этот дом. В третьей по счёту комнате он нашёл тела. Двое - оба взрослые, судя по остаткам одежды, - лежали там уже давно, слишком давно: то, что осталось от лиц, невозможно было бы назвать лицами при всём желании, и определить хотя бы пол этих несчастных Изуку не взялся бы, даже если бы очень постарался. Запах ударил в нос раньше, чем глаза успели различить очертания в полумраке, - густой, сладковато-гнилостный, въевшийся в отсыревшие стены комнаты так плотно, что казалось, будто сама эта комната пропиталась им насквозь, до самого фундамента. Изуку постоял на пороге ровно секунду - достаточно, чтобы желудок неприятно скрутило, - а потом молча закрыл за собой дверь и пошёл дальше. — Не первый раз уже, - тихо заметил Тень, шагая рядом. - И, боюсь, не последний. — Я в курсе, - коротко отозвался Изуку. Радио нашлось в четвёртой комнате - на покосившейся, наполовину обвалившейся полке, среди рассыпавшихся катушек ниток и какого-то шитья. Маленькое, пластиковое, с треснувшим корпусом и болтающейся на одном проводке антенной. Изуку щёлкнул тумблером - тишина. Потряс - тишина. Приложил к уху - тишина, ни единого шороха помех. — Дохлое, - констатировал он. — Так почини, - невозмутимо предложил Тень. - Руки-то у тебя откуда только не растут. Идея с причудами - это, конечно, хорошо, но иногда обычная отвёртка решает вопрос куда быстрее. Отвёртка, как ни странно, нашлась быстро - в ящике кухонной столешницы, среди прочего мелкого хлама: моток изоленты, пара батареек неизвестного возраста, ножницы, огрызок карандаша. Изуку разложил всё это на сухом пятачке пола, сел, скрестив ноги, и принялся за дело - осторожно, привычно, с той методичной сосредоточенностью, с которой в детстве разбирал и собирал заново каждую сломанную игрушку, попадавшую ему в руки. — Значит, план такой: сначала слушаешь радио, потом мы тебя тренируем, - между делом заговорил Тень, наблюдая, как он поддевает отвёрткой заднюю крышку корпуса. - А хоть какая-то идея есть, с чего вообще начинать эту твою прокачку? Или будем тыкаться вслепую? — Понятия не имею, - честно признался Изуку, сдувая пыль с внутренностей приёмника. - Наверное, для начала стоит просто попробовать активировать её на полную и посмотреть, что вообще изменилось после мутации. Раз уж меня закинуло в целую вселенную, должно же было остаться хоть что-то ощутимое. — А ты вообще уверен, что это была именно вселенная, а не просто сон? - вдруг спросил Тень. - Обычный, дурацкий сон, который твоя же голова слепила из того, чего тебе больше всего хотелось. Изуку на секунду замер, отвёртка неподвижно зависла над платой. — Уверен, - сказал он наконец, тихо, но твёрдо. - Мне такое не могло присниться. Знаешь, сколько мне вообще в последний раз снилось хоть что-то хорошее? Месяцами - ничего. А тут вдруг настолько счастливый сон, что аж тошно вспоминать, насколько нереально это было для моей же собственной башки. Я себя, если ты не заметил, в последнее время психически стабильным не считаю. А там всё было связным. Цельным. Слишком цельным, чтобы это можно было просто взять и выдумать. — Логично, - согласился Тень, помолчав. - А ты вообще помнишь, как это было? В момент, когда тебя туда занесло? Может, там был какой-то триггер. Изуку задумался, сращивая пальцами оборванный проводок, низко склонившись над раскуроченным нутром приёмника. — Ты сейчас, если со стороны посмотреть, - вдруг протянул Тень с усмешкой, - один в один какой-нибудь отец троих детей, которому жена в кои-то веки всучила сломанный фен или там детский конструктор. Седой, усталый, с таким лицом, будто это не радио у тебя в руках разваливается, а вся жизнь разом. Изуку сразу фыркнул - а в следующую секунду улыбка сама собой сползла с его лица. Отец. Не Всемогущий - настоящий, тот, кого он почти не помнил, тот, что однажды просто ушёл и больше не вернулся, оставив их с мамой вдвоём разбираться с этим миром, будто так и было задумано с самого начала. Договорить он не успел. Пальцы вдруг замерли на проводке сами по себе, и по коже вдоль позвоночника пробежал уже знакомый, ледяной холодок. Стены комнаты на мгновение будто дрогнули, потекли по краям, - и в этом мутном, поплывшем пространстве начали проступать фигуры. Много фигур. Не только знакомых. Женщина без лица из соседней комнаты стояла теперь прямо перед ним, вытянув руки. Рядом с ней - старик, которого Изуку никогда в жизни не видел, но почему-то точно знал, что тот тоже мёртв, тоже его. Дальше, за спиной, зашевелилась целая толпа - десятки, сотни силуэтов, безликих, безымянных, и из этой массы разом полез гул голосов, наслаивающихся друг на друга, неразборчивых, оглушительных, - обрывки фраз, стоны, чей-то далёкий детский плач, кто-то звал его по имени, кто-то просто хрипел. — Нет, - выдохнул Изуку, роняя отвёртку, зажимая ладонями уши - хотя это едва ли могло помочь против звука, что рождался не снаружи, а внутри собственного черепа.  - Нет, только не сейчас, пожалуйста, не сейчас… — Эй. Эй, я тут, - тут же среагировал Тень, и голос его, обычно насмешливый, сейчас звучал жёстко, требовательно, стараясь перекричать этот внутренний хор. - Изуку. Смотри на меня. Не на них - на меня. Считай вслух, ну же. Раз. — Р-раз, - выдавил Изуку сквозь зубы, зажмурившись до боли. — Два. — Два. Голоса не исчезали - но начали, по мере счёта, отступать куда-то на задний план, глохнуть, будто кто-то медленно выкручивал громкость в обратную сторону. Фигуры на периферии зрения истончались, теряли очертания. — Три. Четыре. Пять, - продолжал Тень, ровно, настойчиво, снова и снова, пока дрожь в руках Изуку понемногу не начала стихать. К тому моменту, как счёт добрался до тридцати, комната снова была просто комнатой - сырой, обшарпанной, пустой, если не считать разложенных на полу деталей приёмника. Изуку открыл глаза, тяжело дыша, и вытер тыльной стороной ладони выступивший на висках пот. — Живой? - тихо спросил Тень. — Более-менее, - выдохнул Изуку и, помолчав секунду, снова потянулся за отвёрткой. - Это участится, да? С каждой мутацией? — Наверное, - не стал врать Тень. - Но раз ты только что сумел досчитать до тридцати, а не расколол себе череп об стену, - значит, ещё не всё потеряно. Изуку долго молчал, глядя на собственные трясущиеся руки. — А регенерация, - спросил он наконец. - Я же ей всё это время пользовался как попало, совсем не разбираясь, что делаю. Откаты теперь тоже будут чаще? И хуже? Тень ответил не сразу. — Да, - сказал он наконец, без обычной насмешки. - Будут. И чаще, и хуже - у тебя откатывает разом по всем фронтам, не только по силе и скорости, а теперь ещё и по этой хрени с параллельными мирами сверху. И я тебе прямо скажу: в бою это будет мешать так, что мало не покажется. Такой откат может свалить тебя в самый неподходящий момент - и никакая сила тебе тогда уже не поможет. Пальцы у Изуку всё ещё подрагивали, но он упрямо продолжил ковыряться в проводках - и через несколько минут молчаливой, сосредоточенной возни маленький динамик вдруг ожил, харкнув сухим треском помех. Изуку замер, вслушиваясь, медленно подкручивая колёсико настройки, - и сквозь шум и хрип наконец прорезался голос, ровный, дикторский, безжизненно зачитывающий сводку: «…по последним данным, иностранные специалисты прибыли в район назначения…» Больше приёмник ничего внятного не сказал - голос утонул обратно в помехах, сколько Изуку ни крутил колёсико. Но и этого хватило. Он медленно опустил радио на пол и посмотрел на свои дрожащие, покрытые давними шрамами ладони. — Значит, уже здесь, - тихо сказал он. Радио дало ему факт - но фактов было катастрофически мало для того, чтобы хоть как-то подготовиться. «Прибыли в район назначения» ничего не говорило ни об именах, ни о количестве, ни о том, чего вообще от этих людей ждать. Изуку поднялся, перешагнул через разложенные на полу инструменты - и замер, глядя на пустой значок сети в углу экрана. — Вышки тут, скорее всего, не работают, - сказал он вслух, прикидывая. - Но я два дня провалялся без сознания. Толком не знаю, что тут вообще уцелело, а что нет. — Так узнай, - пожал плечами Тень. - Вылети, проверь по-быстрому. Заодно посмотришь, что вокруг творится. Он так и сделал: выбрался через пролом в стене, оттолкнулся от земли и одним коротким, экономным прыжком поднялся высоко над крышами, обходя квартал широкой дугой. Сверху город выглядел ещё хуже, чем изнутри - покосившиеся остовы домов, вырванные с корнем столбы, обрывки проводов, болтающиеся в воздухе, как гнилые нити. Ни одной целой вышки сотовой связи: все до единой либо рухнули, либо стояли переломленными пополам. И ни одной живой души. Ни огонька, ни звука, ни единого движения внизу - город лежал таким же мёртвым и пустым, каким он когда-то видел Иокогаму, только тише, без даже намёка на то, что здесь вообще кто-то когда-то жил. Он вернулся быстро, стараясь держаться пониже крыш и подальше от открытого неба, и снова забрался в дом через пролом. — Мертво, - выдохнул Тень, стоило ему приземлиться, прежде чем сам Изуку успел хоть что-то сказать. - Ни вышек, ни людей. Совсем никого. — Ага, - глухо подтвердил Изуку, отряхивая ладони. — Тогда лети в другой город, - тут же предложил Тень. - Раз тут глухо - значит, надо туда, где не глухо. Изуку помедлил, вытирая пыль с ладоней. — Не знаю, что творится в других городах, - сказал он наконец. - А судя по тому немногому, что я успел выцепить, - люди сейчас массово стягиваются в Токио и на Кюсю. Толпы, лагеря, всё как при эвакуации. Соваться сейчас в такое место - последнее дело. Меня там узнают в первую же секунду. — Логично, - согласился Тень, помолчав. - Значит, физически туда лучше не соваться. Но сигнал-то тебе всё равно нужен. — Значит, буду ловить его отсюда, - Изуку опустился на корточки рядом с разобранным приёмником. - Кюсю далеко - слишком далеко для того, что я могу собрать руками. А вот Токио - другое дело. Отсюда до него от силы сотня с небольшим километров. Если получится вытянуть хоть слабый край сигнала оттуда, не подставляясь самому, - этого хватит. — Добыть сигнал руками, - недоверчиво повторил Тень, будто пробуя фразу на вкус. - Ты вообще представляешь, как это работает? — Обычным - нет, - Изуку покачал головой, уже сдирая изоленту с куска провода. - Но если сделать направленную антенну - вроде тех, что монтируют на крыши для дальнего приёма, - шансы растут в разы. Обычная антенна телефона ловит сигнал одинаково слабо со всех сторон. Направленная собирает его в узкий луч и фокусирует в одну точку. Даже кустарная. Он выдернул из погнутого корпуса приёмника моток тонкой проволоки и принялся сгибать её петлёй, прикидывая длину на глаз. — А это, - Тень кивнул на кусок ржавой жести, отвалившийся, судя по всему, от той самой пробитой крыши и подтащенный Изуку ногой поближе, - тоже часть гениального плана, или ты просто решил заодно прибраться? — Отражатель, - коротко пояснил Изуку, выгибая жесть в подобие неглубокой параболы. - Если её правильно согнуть, жесть отражает и фокусирует радиоволны почти как настоящая тарелка. Не идеально, но идеально мне и не нужно. Мне нужен один процент лучше, чем ничего. Он примотал изолентой проволочную петлю к центру самодельного «блюдца», закрепил его на обломке трубы - и прикрутил всё это к телефону через зажим из найденной тут же бельевой прищепки. — Послушай, - хмыкнул Тень, разглядывая получившуюся конструкцию, - если бы кто-то сфотографировал тебя прямо сейчас, никто в жизни не поверил бы, что этими же самыми руками ты полчаса назад крошил бетон, как картон. Выглядишь как чокнутый радиолюбитель, доживший до конца света с проволокой да жестянкой наперевес. — Между отбитым и работающим не всегда есть разница, - хмыкнул Изуку, поднимаясь на ноги с конструкцией в руках. - Идём наверх. Мне нужна высота и прямая видимость в нужную сторону, иначе всё это бесполезно. Наверху, у самого края обвалившихся перекрытий, там, где через пробитую крышу открывался клочок серого, сочащегося дождём неба, Изуку прикинул направление по светлеющей на востоке полоске неба - той самой, что он ещё ночью заметил в проломе потолка, - и, отсчитав от неё нужный угол, начал медленно, по сантиметру, разворачивать самодельную антенну в сторону северо-востока, туда, где, по его прикидкам, должен был лежать Токио. — И как ты вообще поймёшь, куда наводить, - не унимался Тень. - На глаз, что ли? — На глаз, - подтвердил Изуку, не отрываясь от процесса. - И на память. Токио отсюда примерно в той стороне, я по старым картам представляю направление плюс-минус. Плюс рельеф: сигнал огибает горы хуже, чем равнину, так что если взять чуть правее… Он чуть довернул конструкцию - и телефон в его руках вдруг тихо, неуверенно звякнул, поймав одну-единственную дрожащую полоску сети. Изуку замер, боясь дышать, чтобы не сбить угол. — Ну ты и псих, - выдохнул Тень с чем-то похожим на искреннее восхищение. - Оно реально сработало. — Инженерное дело, - тихо, устало улыбнулся Изуку. - С этого я и начинал. Задолго до причуды. Этого хватило. «Не через новости, - тут же подумал он, глядя на пять драгоценных процентов заряда. - Слишком долго. Слишком много данных. Мне нужно что-то лёгкое». Он открыл публичный трекер авиаперелётов, где любители авиации следят просто ради развлечения, и вбил в поиске воздушное пространство над Японией. Карта загрузилась почти мгновенно: лёгкая, простая, никаких видео, никаких длинных статей - просто силуэты самолётов на схематичной карте страны. Гражданское небо было почти пустым - ни одна вменяемая авиакомпания не станет гонять рейсы над территорией, где после его выходки в Дейке и в остальных городах уже фактически идёт локальный конец света, а со дня на день грозит начаться и вторая, настоящая война. Коммерческое небо вымерло. А значит, всё, что оставалось на этой карте, не было случайностью. Один-единственный борт, идущий с пометкой «BLOCKED», уже стоял на земле - где-то в районе Токио, судя по последней отметке. Изуку прищурился, разглядывая маршрут. Смешанная маркировка, промежуточные точки в трёх разных странах разом - типичный почерк какой-нибудь наспех сколоченной международной группы поддержки, борт, которым перебрасывают сразу нескольких человек из разных стран одним рейсом, ради скорости и секретности. И вот тут открытие радостью не отдавало. «Они прилетели все разом, одним бортом, - понял он, чувствуя, как внутри опускается что-то тяжёлое. - Значит, по одному только вектору я их не разложу. Кто угодно из десятка стран мог сесть на этот самолёт». Он закрыл трекер, лихорадочно соображая, и уже потянулся было к новостной ленте - но вовремя одёрнул себя. Читать десятки статей на пяти процентах заряда было чистым самоубийством. «Думай, - велел он себе. - Топ-герои - это не солдаты. Это ещё и знаменитости. У каждого агентство, у каждого фанаты, у каждого расписание выступлений на месяцы вперёд. Если топовый герой вдруг разом замолкает и отменяет всё подряд - это не проходит незамеченным. Фанаты сами всё разболтают, быстрее и подробнее любых новостей». Вместо тяжёлых новостных сайтов он открыл лёгкий, почти текстовый форум - из тех, где фанаты со всего мира годами обсуждали рейтинги, статистику и малейшие изменения в графиках любимых героев. Именно там, в паре свежих тем, набитых паникующими смайликами и капслоком, нашлось то, что нужно: два имени, чьи агентства за последние сутки без объяснений отменили всё - интервью, патрулирования, плановые появления. Оба - в числе пятнадцати сильнейших героев мира. Оба, судя по коротким справкам, которые он успел выцепить одним быстрым поиском, обладали причудами, откровенно, до отвращения проблемными именно для него: немец по прозвищу Айзен, топ-1 Германии, умел переносить своё тело сквозь любые отражающие поверхности, атакуя из зазеркалья с совершенно непредсказуемого направления, а русская героиня по прозвищу Нэсти, топ-2 России, управляла кровью - своей и чужой, вплоть до способности разорвать цель изнутри одним лишь усилием воли. Судя по одному только составу этого борта - трое-четверо человек минимум на одной «международной группе поддержки», - Айзеном и Нэсти дело наверняка не ограничивалось. Но чтобы выцепить остальные имена, нужны были либо время, либо заряд, - а ни того, ни другого сейчас у него не было. Оставшихся предстояло вычислять позже, по одному. Экран тревожно мигнул, теряя очередной процент. И тут, тем же самым методом, зацепилось третье имя - но не молчанием агентства, а наоборот, свежим, буквально часовой давности роликом с улицы: репортёр в Нью-Йорке успел выхватить в объектив невысокую женщину в форме, торопливо шагавшую к машине, и на бегу задал ей пару вопросов про Японию. Та лишь коротко, устало огрызнулась что-то про то, что скоро сама всё увидит, махнула рукой камере - и захлопнула дверцу машины, явно спеша куда-то, откуда, судя по всему, ей только предстояло вылететь. — Звезда и Полоса, - тихо прочитал он подпись под роликом. - Америка. — О, - протянул Тень, и в его голосе впервые не было ни капли привычной насмешки. - Вот эту я знаю. — А я почему не знаю? - нахмурился Изуку. — Да видел ты её, скорее всего, просто забыл, - пожал плечами Тень. - Она по телеку не первый год мелькает, ещё с тех времён, когда тебе было дело только до Всемогущего да до собственных тетрадок. Причуда у неё - будь здоров. И, поверь мне, ты её точно не вывезешь. — Почему? — Потому что её причуда, - мрачно пояснил Тень, - позволяет установить одно-единственное абсолютное правило в отношении цели в радиусе действия. Любое. Хочешь - "ты не можешь двигаться". Хочешь - "ты умираешь", и точка. И оно просто срабатывает. Без вариантов, без сопротивления, без всяких "если". Против такой хуйни бесполезны и скорость, и сила, и регенерация, и вообще всё, чем ты располагаешь. Изуку долго молчал, чувствуя, как под рёбрами разрастается что-то холодное и очень трезвое. — Судя по ролику, она ещё даже не вылетела, только собирается, - сказал он наконец. - Значит, время ещё есть. — Немного, - согласился Тень. - Но есть. А те двое, что молчат, - те, скорее всего, уже здесь, вместе с этим бортом. Изуку рывком поднялся на ноги, и молнии тут же снова заплясали вдоль его пальцев - привычные, послушные, будто соскучились по его гневу не меньше, чем он сам по цели, ради которой стоило бы их применить. — Тогда надо перехватить её раньше, чем она вообще приземлится, - процедил он. - Встретить в порту, пока она… — Э, нет, - перебил его Тень. - Погоди-ка. Пока она ещё не вылетела - или наоборот, - у тебя есть время не бежать сломя голову кому-то навстречу, а как следует прокачаться. Разобраться, что вообще с тобой происходит после этой твоей мутации, на что теперь способна твоя причуда, какие у неё пределы. И вот прямо сейчас мы этим и займёмся. Изуку посмотрел на свои дрожащие, покрытые давними шрамами ладони - а потом кивнул, медленно, тяжело, будто соглашаясь не столько с Тенью, сколько с самим неизбежным, вязким грузом всего, что ждало его впереди.

***

— В смысле «полный пиздец»? - осторожно переспросил Всемогущий. - Шота, объясни толком, что случилось. — Не по телефону, - отрезал Айзава. - Ты не представляешь, через что мне только что пришлось пройти ради этой картины - несколько часов на лесах со сломанной спиной, два вырубленных охранника и один чуть не сорванный чих на весь стадион. Это не тот разговор, который я собираюсь скомкать за пять минут. Собери всех. Это должны услышать все разом, и лучше сегодня. Всемогущий помолчал секунду - тяжело, устало, будто заранее знал, что ответ ему не понравится. — Через час у нас в переговорной, - сказал он наконец. - Соберу, кого смогу. — Через час, - подтвердил Айзава и сбросил вызов. Комната встретила его тем же самым - длинный стол, карты на стенах, воздух, всё ещё пропахший каким-то напряжением, будто оно не выветрилось с самого утра, а просто осело в углах. Только людей за столом теперь было меньше, и все они были свои. Всемогущий сидел во главе стола, ссутулившись сильнее обычного. Старатель занял место у окна в своей коляске, единственным глазом упёршись куда-то в темноту за стеклом. Ястреб развалился на стуле, закинув ногу на ногу, но пальцы его, обычно расслабленные, сейчас нервно постукивали по подлокотнику. Бест Джинс устроился с прямой спиной, экономя каждое лишнее движение. Мирко не села вовсе - стояла, прислонившись к стене, скрестив руки, и протез на её руке тихо, ритмично постукивал по локтю. Айзава вошёл последним, всё ещё пахнущий чужим табаком с арены и своим - из кармана, и без предисловий опустился на свободный стул. — Ну, - первой не выдержала Мирко. - Выкладывай уже, чего мы тут все сидим на измене. Он выложил всё то же самое, что уже проговаривал в коридоре по телефону, - но здесь, при живых людях, а не в трубку, слова звучали тяжелее, весомее, подобно обретали вес от одного только количества слушающих. Айзен и зеркала. Нэсти и кровь, что бьёт в обход любой брони. Сильвен и годы жизни, которые можно забрать одним касанием. Анубис и метки, слепые для слепого. Аудитор, который читает слабости человека быстрее, чем тот успевает моргнуть. — И вот что я заметил, - закончил он тем же, чем закончил и для Всемогущего. - По отдельности каждый из них кошмар. А вместе, слаженно, против одной цели - пока не умеют. Сегодня дрались двое на двое, не пятеро на одного. Тишина, повисшая после этого, была густой, вязкой - каждый молча примерял услышанное на себя, на мальчика, которого когда-то тренировал, спасал, ругал за испорченную форму. — Пятеро сильнейших людей планеты, - глухо произнёс Старатель, - против одного пацана, который ещё год назад боялся опоздать на пары. — Он больше не тот пацан, Энджи, - тихо напомнил Айзава, и в голосе его была не укоризна, а боль. - Мы сами это видели в Иокогаме. — Плевать, кем он стал, - резко сказала Мирко, отталкиваясь от стены. - Он всё ещё наш. Мы его растили, мы его выпускали в это дерьмо, а теперь стоим тут и слушаем, как пятеро иностранцев готовятся его прикончить, потому что кому-то в кабинете так удобнее. Меня от этого, блять, конкретно тошнит. — Тошнит - не тошнит, а сделать мы, по факту, ничего не можем, - тихо сказал Бест Джинс, и голос его звучал устало, но твёрдо. - Нас отстранили. Официально. Президентским приказом. — Официально, - повторил Ястреб, и в его тоне впервые за вечер прорезалось что-то холодное, расчётливое. - А неофициально у нас теперь есть полное досье на угрозу, которого нет ни у кого больше в этой стране. Просто вопрос в том, что мы с ним сделаем. Все взгляды одновременно обратились к Айзаве. — У меня уже есть пара мыслей, - коротко сказал он. - Обсудим прямо сейчас, пока никто не хватился, где именно мы все находимся. Всемогущий медленно кивнул, и по этому кивку было видно, чего ему это стоило - не разрешение, а окончательное решение переступить черту, которую ему велели не переступать. — Тогда, - сказал он тихо, - давайте начнём.

***

Осака . Много лет назад.

Рейко было пять лет, когда она впервые услышала слово «дедукция» - и, разумеется, не поняла его, но само звучание ей понравилось: твёрдое, взрослое, как будто внутри него что-то щёлкало, вставая на место. — «...и тогда сыщик Кота посмотрел на грязь под окном, - читал дядя, водя пальцем по строчкам, хотя Рейко и без того сидела достаточно близко, чтобы видеть картинки, - и сразу понял: вор был не выше вот этого забора. Потому что следы обрывались там, где даже кошка не допрыгнула бы выше». Рейко сидела на кровати, обхватив колени руками, в ночной пижаме с вышитыми на воротнике котятами, - тёмные, почти чёрные волосы, коротко подстриженные, обрамляли по-детски мягкое, симпатичное личико с серыми, не по-детски внимательными глазами, - и смотрела на дядю снизу вверх с тем абсолютным, ничем не замутнённым обожанием, каким пятилетние дети смотрят только на тех немногих взрослых, что действительно, по-настоящему находят время сесть рядом. — А как он понял, что это вор, а не просто кто-то гулял? - спросила она, требовательно дёргая его за рукав. — Хороший вопрос, - Кэндзи Савада опустил книгу на колено и посмотрел на племянницу с той серьёзностью, с какой обычно разговаривают со взрослыми коллегами, а не с пятилетними детьми, - и именно поэтому Рейко так любила эти вечера: дядя никогда не сюсюкал, никогда не упрощал. - Потому что окно было разбито изнутри наружу. Значит, кто-то не входил через него, а выходил. А честные люди через окна не выходят, Рейко. Они пользуются дверью. Рейко торжественно кивнула, будто эта информация меняла всю картину мира, и, помолчав, спросила снова - тем особым тоном, каким спрашивала это уже, наверное, в десятый раз за месяц: — А я смогу так же? Когда вырасту? — Сможешь что? — Разгадывать. Находить. Быть, - она наморщила лоб, подбирая слово побольше, - самой лучшей. Кэндзи улыбнулся - устало и тепло одновременно, как человек, который уже понял, что спорить с этим ребёнком бесполезно, и давно перестал пытаться. — Мне в этом сильно помогает причуда, - сказал он, слегка коснувшись виска. - «Ясный след» - не самая громкая причуда на свете, но для моей работы отличная: она подсвечивает то, что глаз обычно упускает. Не будь её, я, наверное, вообще не пошёл бы в детективы. Так что не знаю, честно говоря, смогу ли я приписать себе всю заслугу. — А я всё равно смогу, - тут же заявила Рейко, без малейшей тени сомнения. - Даже без причуды. Вот увидишь. Дядя тогда рассмеялся - не обидно, не снисходительно, а как смеются, когда слышат что-то одновременно нелепое и трогательное, - и взъерошил ей волосы, прежде чем вернуться к книге. Он не мог знать - тогда ещё никто не мог знать, - что эти слова окажутся не детской похвальбой, а первым камнем в основании, на котором она построит всю свою последующую жизнь. Кэндзи Савада приезжал к брату почти каждую неделю - иногда с женой, чаще один, - и всегда находил время именно для Рейко, а не просто «заходил в гости». У него с женой детей не было и, как давно стало понятно врачам, уже не будет, - и он, кажется, перенёс всю нерастраченную нежность на племянницу так естественно, словно иначе и быть не могло. Родители Рейко - оба успешные, оба вечно на работе, оба любящие дочь по-своему, издалека, через дорогие подарки и короткие пожелания спокойной ночи через дверь, - были благодарны ему за это больше, чем когда-либо признавались вслух. Рейко росла в достатке. Просторный дом, лучшая школа района, все книги, каких только можно пожелать. Но обожание своё она берегла не для родителей, а для человека, который приходил не потому что должен был, а потому что хотел. Причуда у неё так и не пробудилась - ни в четыре года, ни в пять, ни в шесть. Врачи разводили руками и говорили аккуратные, обтекаемые фразы про «индивидуальные особенности развития», а родители Рейко расстраивались всё сильнее с каждым годом молчания. Сама же Рейко, к удивлению всех, расстроенной не выглядела вовсе. — Значит, я стану первой, - сказала она однажды за ужином, лет в семь, спокойно, будто зачитывала прогноз погоды. - Первой по-настоящему успешной женщиной в мире без причуды. Раз уж мне так выпало. Родители тогда переглянулись - с той смесью гордости и тревоги, что появляется у взрослых, когда ребёнок произносит что-то слишком взрослое для своего возраста. В школе её не любили. Не били, не дразнили открыто - хуже: избегали, как заразы. Кто-то однажды пустил слух, что «безпричудие» - это болезнь, которую можно подхватить, если долго сидеть рядом, и хотя даже семилетние дети понимали, что это глупость, глупость эта почему-то прижилась лучше любой правды. Рейко садили за последнюю парту саму, к ней не подходили на переменах, её не звали на дни рождения. Она не плакала об этом дома. Она садилась в углу класса с книгой и решала, что все они - все эти дети, что визжали и носились по коридорам, - в будущем ничего не добьются. А она добьётся. Обязательно. К десяти годам Рейко превратилась в маленькую, аккуратную, безукоризненно вежливую отличницу, которая проводила перемены с учебником, а вечера - с дополнительными занятиями, которые сама же себе и назначала. Улыбалась она редко. Смеялась - ещё реже. Именно тогда Кэндзи впервые задал ей вопрос, которого она от него не ждала. — Рейко, - сказал он, застав её однажды за очередным учебником в субботу, когда все нормальные десятилетние дети были на улице, - почему у тебя нет друзей? Она подняла на него взгляд, в котором не было ни капли обиды - только лёгкое, искреннее недоумение, как будто он спросил, почему она не пытается летать. — А зачем они мне, - ответила она ровно. - Если я поддамся всему этому - гулянкам, болтовне ни о чём, - я никогда не стану успешной. У меня нет причуды, дядя. Это значит, что мне придётся быть в десять раз умнее, в десять раз усерднее любого из них, просто чтобы меня вообще воспринимали всерьёз. У меня нет времени на друзей. — А просто гулять? Просто быть ребёнком? — Не вижу в этом смысла, - сказала она, и в голосе её не было бравады - только холодная, отрепетированная убеждённость. - Без причуды я - никто. Мне нужно развивать голову, раз тело мне ничего не дало. Это единственный путь стать хоть чего-то достойной. Кэндзи долго молчал, глядя на неё - десятилетнюю девочку, говорящую словами, каких не постыдился бы иной взрослый на важных переговорах, - и что-то в его лице тогда дрогнуло, тревожно, узнаваемо, как если бы он увидел в ней отражение чего-то, чего сам боялся всю жизнь. — Знаешь, - сказал он наконец, - я тут посчитал. Мы с тобой в последний раз просто гуляли... кажется, весной. Полгода назад. — И что? — А то, - он захлопнул её учебник, не дав возразить, - что хватит. Собирайся. Мы едем. — Куда? — Неважно куда, - сказал он, уже протягивая ей руку. - Важно, что не сюда. Дядя привёз её к реке - на самую обычную, ничем не примечательную набережную на окраине города, где по выходным гуляли пенсионеры с собаками и редкие рыбаки терпеливо ждали улова, которого почти никогда не было. — И что мы тут забыли, - буркнула Рейко, скрестив руки на груди и оглядывая пейзаж с тем видом, с каким инспектор осматривает место, не стоящее его времени. — Будем разговаривать, - невозмутимо ответил Кэндзи, усаживаясь на скамейку и похлопывая по месту рядом с собой. - Садись. У меня будет к тебе одна теория, а ты, раз уж так любишь дедукцию, попробуй её опровергнуть. Рейко села - неохотно, но села. — Ты считаешь, что успеха добиваются трудом, - начал он. - Умом, усидчивостью, часами за учебником. Собственно говоря, ты не совсем неправа. Но это только половина уравнения, Рейко. А вторую половину ты в упор не замечаешь. — Какую ещё половину? — Связи, - сказал он просто. - Людей. То, кого ты знаешь, кто готов сказать за тебя слово, кто откроет тебе дверь, которую иначе пришлось бы ломать годами. Я раскрываю дела не только потому, что умею смотреть на след под окном. Я раскрываю их, потому что за пятнадцать лет обзавёлся десятками людей, которые звонят мне первыми, когда что-то происходит. Информаторы. Старые коллеги. Даже бывшие подозреваемые, которым я когда-то помог остаться на свободе, а не сесть. Труд без связей - это телега без колёс, Рейко. Она никуда не едет, сколько её ни толкай. Рейко долго молчала, обдумывая услышанное с той же серьёзностью, с какой обдумывала любую новую теорему. — То есть ты хочешь сказать, что мне нужно... нравиться людям? - спросила она наконец, произнося это слово так, якобы оно было написано на чужом языке. — Не нравиться, - поправил Кэндзи. - Уметь с ними разговаривать. Уметь понять, чего человек хочет услышать, и дать ему это. Это не то же самое, что дружба, Рейко, хотя со стороны выглядит похоже. Это инструмент. Просто ты почему-то решила, что единственный инструмент на свете - учебник. Он не мог знать, что именно эти слова она услышит слишком буквально - и слишком хорошо усвоит. Но усвоить - это одно, а применить - совсем другое, и первую попытку она сделала уже в тот же день, ещё толком не понимая, что вообще делает. Пожилую женщину они увидели чуть дальше по той же набережной. Женщина стояла на коленях у самой кромки воды, вглядываясь в мутное мелководье с таким отчаянием, что даже Рейко, обычно равнодушная к чужим драмам, замедлила шаг. — Кольцо, - всхлипнула женщина, не поднимая головы, когда Кэндзи вежливо поинтересовался, всё ли в порядке. - Мужа. Единственное, что осталось. Уронила, доставая платок, и оно... оно там, среди камней, я вижу его, но руки не достают, а зайти глубже я уже не могу, ноги не те... Рейко посмотрела на воду, потом на женщину, потом снова на воду - и, прежде чем успела как следует обдумать, зачем ей это вообще нужно, уже стягивала обувь. — Рейко? - удивился Кэндзи. — Я меньше и легче, - коротко сказала она, уже заходя в холодную воду. - Логично, что доставать буду я. Кольцо нашлось быстро - блеснуло между двух камней, - но чтобы дотянуться, пришлось протиснуть руку в узкую щель, и острая кромка одного из камней содрала кожу на запястье длинной, неглубокой, но обильно закровившей царапиной. Рейко даже не поморщилась - просто разжала пальцы, показывая находку, и вышла на берег, зажимая запястье другой рукой. Женщина, увидев кольцо, разрыдалась уже в голос - и, не спрашивая разрешения, порывисто обняла мокрую, поцарапанную девочку, шепча слова благодарности так быстро и сбивчиво, что половину было не разобрать. Рейко стояла в этих объятиях неподвижно, странно скованная, - и что-то внутри неё, какое-то незнакомое, неудобное тепло, отозвалось на это совсем не так, как она рассчитывала. Это было неприятно. Это было лишним. Это не укладывалось ни в одну из её аккуратных теорий об эффективности. — Ты в порядке? - тихо спросил Кэндзи позже, уже когда женщина, ещё раз всхлипнув напоследок, ушла своей дорогой, прижимая кольцо к груди. — В порядке, - буркнула Рейко, разглядывая царапину на запястье с искренним недоумением, будто та принадлежала кому-то другому. - Просто оцарапалась. Ерунда. — Я не про запястье, - мягко уточнил он. Рейко не ответила. Она и сама не знала, что ответить. — Видишь, - сказал Кэндзи, присаживаясь рядом с ней на траву, - тебе не нужна была причуда, чтобы кому-то помочь. Тебе нужно было только руки и желание. — Просто я была ближе всех и легче всех, - тут же возразила Рейко, поспешно, словно боялась, что если не найдёт логичного объяснения, то придётся признать что-то, к чему она была ещё не готова. - Это было эффективно. Только и всего. Кэндзи посмотрел на неё долгим, немного грустным взглядом - взглядом человека, который видит, как ребёнок методично закрывает дверь перед тем единственным, что могло бы его по-настоящему спасти, - но спорить не стал. — Как скажешь, - произнёс он тихо. - Идём, домой пора. Мама, наверное, уже поглядывает на часы. Дом встретил их тёплым жёлтым светом из окон гостиной и запахом чего-то давно остывшего на плите - должно быть, ужина, который никто уже не собирался разогревать в такой час. Мама ждала у самой двери, будто караулила их появление ещё с прогулки, и стоило Рейко переступить порог, как та охнула, зажимая рот ладонью. — Рейко! Боже, что случилось, покажи немедленно… — Ничего страшного, - отрезала Рейко, отдёргивая руку прежде, чем та успела до неё дотронуться. - Оцарапалась о камень. Само пройдёт. Она сказала это тем же ровным, деловым тоном, каким объявляла оценки за контрольные, - и в этом тоне было что-то настолько взрослое и настолько окончательное, что женщина, так и не договорив, лишь беспомощно опустила руки, глядя, как дочь уже поднимается по лестнице, коротко пожелав всем спокойной ночи через плечо, не оборачиваясь. Внизу, на кухне, ещё пахнущей укропом и остывшим бульоном, повисла та особая тишина, что бывает в доме сразу после того, как ребёнок уходит спать, а взрослые остаются один на один со своей тревогой. — Кэндзи, - тихо позвала она, оборачиваясь к нему, всё ещё стоявшему у входа со свёрнутым зонтом в руках. - Когда ты в последний раз видел, чтобы она улыбалась? По-настоящему. Не эта её вежливая гримаса для взрослых на семейных фотографиях - а просто радость. Так, как улыбаются нормальные дети её возраста. Он задумался - долго, слишком долго для человека, который надеялся сходу вспомнить хоть один такой случай, - и так и не смог ответить, что само по себе было ответом красноречивее любых слов. — Отвези её ещё куда-нибудь, - попросила она, и в голосе её прозвучала та особая, беспомощная усталость, что бывает у людей, слишком занятых собственной работой, чтобы исправить проблему самим, но достаточно любящих ребёнка, чтобы хотя бы её заметить и мучиться от этого по ночам. - Пожалуйста, Кэндзи. Она слушает тебя так, как не слушает никого из нас. Мы для неё - расписание и деньги на книги. А ты - единственный, кого она вообще подпускает близко. — Обязательно, - пообещал он, и в этом коротком слове прозвучало куда больше решимости, чем уместилось бы в целой речи. Она смотрела ему вслед, пока за ним не закрылась входная дверь, а потом ещё долго стояла на кухне одна, глядя на остывший ужин, и думала о том, что где-то она, должно быть, упустила момент, когда её дочь перестала быть просто ребёнком и превратилась в маленького, аккуратного, безукоризненно вежливого солдата собственной же необъявленной войны. Наверху, в своей комнате, Рейко сидела на кровати, разглядывая перебинтованное запястье с тем же отстранённым любопытством, с каким изучала бы чужую, а не собственную рану. Комната была маленькой крепостью порядка посреди дома, полного будничного тепла: ровные стопки учебников, разложенные по предметам и по степени срочности; расписание на стене, расчерченное её же аккуратным почерком по часам, без единого пробела; ни одной мягкой игрушки, ни одного постера - только карта успеваемости за прошлый год, приколотая над столом, будто трофей. Единственным, что выбивалось из этой стерильной методичности, была старая фотография - она сама, лет пяти, на руках у Кэндзи, оба смеются чему-то, что уже давно стёрлось из памяти обоих. Она думала о его словах - о связях, о том, что труд без людей вокруг никуда не едет, - и что-то в этой мысли раздражало её сильнее, чем она готова была признать вслух. Она думала о женщине с кольцом, о её объятиях, пахнувших дождём и старыми духами, о том странном, неуместном тепле, что пробралось тогда куда-то под рёбра и до сих пор не выветрилось до конца, как заноза, которую не вытащить, потому что не находишь её пальцами. За окном моросил мелкий, ленивый дождь, стекая по стеклу неровными, извилистыми дорожками, а где-то вдалеке протяжно гудел последний вечерний поезд. Запястье вдруг тупо, глухо заныло - не сильно, скорее странно, будто под кожей что-то откликнулось на её же мысли, будто рана вспомнила о себе сама. Рейко машинально прижала два пальца к внутренней стороне руки, туда, где чувствовался пульс, - просто проверить, не поднялась ли температура, не воспалилась ли царапина, ничего больше. Ничего не произошло. Пульс как пульс, ровный, обычный, чуть учащённый после долгого дня. Она пожала плечами, отпустила руку и, зевнув, легла спать - и уснула почти сразу же, глубоко и без сновидений, как умеют спать только уставшие за день дети.

***

Она проснулась от резкой, рвущей боли в запястье - такой острой, что на мгновение показалось, словно под кожу вогнали раскалённую иглу и медленно проворачивают её там, задевая кость. Рейко рывком села в темноте, зажимая запястье другой рукой, и тут же почувствовала, как что-то тёплое, густое потекло из носа - сначала тонкой струйкой, потом сильнее, заливая губы, подбородок, ворот пижамы. — Что за… - она провела ладонью под носом и уставилась в темноте на мокрые от крови пальцы с нарастающей паникой. Заразилась чем-то? Подхватила заразу в той реке, в той грязной, мутной воде, - других объяснений в голову спросонья не приходило. Она сползла с кровати, путаясь в одеяле, и, зажимая нос рукавом, уже быстро запачканным насквозь, побежала вниз, туда, где всегда находилось решение любой проблемы, - к маме. У неё всегда была под рукой аптечка, и то самое ледяное спокойствие, которого сейчас отчаянно не хватало самой Рейко, дрожащей и перепуганной посреди тёмного коридора. На кухне горел ночник - тусклый, жёлтый, отбрасывающий длинные, кривые тени от посуды на сушилке. Мама стояла у раковины, спиной к двери, в домашнем халате, с полотенцем в одной руке. — Мам, - позвала Рейко, влетая в кухню, задыхаясь. - Мам, у меня кровь идёт, помоги перевязать, пожалуйста, и… мам? Тишина. — Мам? - голос дрогнул, впервые за вечер потеряв всю свою деловую ровность, сорвавшись в тонкий, детский писк. Она обошла её кругом, заглянула в лицо снизу вверх - и увидела застывшие, широко открытые глаза, смотрящие в пустоту где-то за плечом Рейко, и приоткрытый рот, замерший на середине какого-то невысказанного слова, будто её выключили посреди фразы. Не моргала. Не дышала - или, во всяком случае, Рейко не могла разглядеть ни единого движения груди под тонкой тканью халата. Рейко отшатнулась, зажимая рот окровавленной ладонью, и бросилась к чёрному ходу, во двор, туда, где допоздна возился с чем-то у распахнутого капота отец, - последняя надежда, последний взрослый в её маленьком, рушащемся на глазах мире. Он тоже не двигался. Стоял, склонившись над двигателем, с гаечным ключом, зажатым в неподвижных пальцах, освещённый одним-единственным жёлтым фонарём у гаража, - живая статуя посреди двора. И только выбежав к нему, Рейко заметила по-настоящему странное: дождь, моросивший весь вечер, исчез не сам по себе - он застыл. Крошечные капли висели в воздухе неподвижными, поблёскивающими в свете фонаря бусинами, будто кто-то в одно мгновение превратил падающую воду в стекло. Она задела плечом одну такую каплю, пробегая мимо, - и та не разбилась, не потекла, а просто скатилась по рукаву, как тяжёлая, холодная бусина, и упала под ноги целой, неповреждённой. — Папа! - закричала она, дёргая его за рукав рубашки обеими руками, всем своим весом, - но с тем же успехом можно было дёргать за рукав каменное изваяние. Она замерла посреди двора, окровавленная, среди тысяч этих неподвижных, стеклянных капель, и в голове её, сквозь нарастающую панику, начала медленно, страшно проступать одна-единственная мысль: если не двигаются оба родителя разом, если весь дом, вся улица, весь квартал стоят в такой абсолютной, противоестественной тишине, что даже дождь будто перестал падать, - значит, дело не в них. Значит, что-то произошло с ней самой. Рейко бросилась обратно в дом, к большому зеркалу в прихожей, - и застыла перед ним, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног, а к горлу подкатывает что-то холодное и тяжёлое. Отражения не было. Само зеркало было на месте - серебристая, чуть подёрнутая пылью гладь, обрамлённая знакомой деревянной рамой, - но в нём отражалась только пустая прихожая позади неё: вешалка с плащами, тумбочка с ключами, лестница наверх. Не она. Нигде не она. Пустое место там, где полагалось быть десятилетнему, перепуганному, залитому кровью ребёнку. И тогда Рейко наконец разрыдалась - не сдержанно, не по-взрослому, не так, как училась разговаривать с одноклассниками, а так, как плачут дети, когда мир вокруг перестаёт подчиняться хоть каким-то правилам вообще. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с кровью из носа в липкую, солоноватую массу, - и почти сразу к этому добавилось новое, ещё более страшное ощущение: тёплая, густая влага потекла и из ушей, стекая по шее двумя параллельными дорожками, пачкая воротник насквозь. — Мама, - всхлипывала она, снова и снова возвращаясь на кухню, снова тряся неподвижную фигуру за плечо так, что от толчков волосы женщины качались, будто живые, хотя сама она оставалась неподвижной, как манекен. - Мама, пожалуйста, ну пожалуйста, очнись, я не понимаю, что происходит, мне страшно… Прошло, наверное, несколько минут - хотя для перепуганного, истекающего кровью ребёнка они растянулись в вечность, - прежде чем Рейко, всхлипывая, обессиленно опустившись на колени посреди кухни, вдруг вспомнила: запястье. Она же трогала его перед сном. Проверяла пульс. Дрожащей, окровавленной рукой она снова прижала два пальца к тому же месту на запястье - не зная зачем, просто цепляясь за единственную деталь, что как-то отличалась от обычного вечера, единственную ниточку, ведущую хоть к какому-то объяснению. И тогда что-то внутри её черепа взорвалось - глухо, оглушительно, будто по голове изнутри ударили тяжёлым, раскалённым молотом, - и мир вокруг неё смазался, потемнел, поплыл кровавыми пятнами по краям зрения, а потом и вовсе схлопнулся в абсолютное, беспросветное ничто. Рейко Савада упала на холодный кафельный пол собственной кухни, среди собственной крови, растекающейся под щекой тёмным, неровным пятном, - и больше не открывала глаза ещё очень, очень долго.

***

Первым, что она осознала, было отсутствие запаха. Что-то плотно облегало её лицо - прозрачная маска, подключённая к тихо шипящей трубке, - и сквозь неё до Рейко доходил только сухой, безвкусный воздух, ничем не пахнущий вовсе: ни лекарствами, ни больницей, ничем. Только потом она разглядела белый потолок над собой, капельницу сбоку, тихий, равномерный писк какого-то прибора рядом. Она попыталась поднять руку, чтобы стянуть маску, - и рука послушалась не сразу, будто отвыкла от собственного тела. Дверь палаты распахнулась резко, впуская медсестру с подносом, - и та застыла на пороге с таким лицом, будто увидела призрака. — Она… она очнулась! - выдохнула медсестра, попятившись обратно в коридор, роняя что-то с подноса на пол со звоном. - Доктора! Кто-нибудь, срочно, немедленно! И родителям, звоните родителям! Рейко, всё ещё оглушённая, сама сняла маску - дышать без неё оказалось совершенно естественно - и села, свесив ноги с кровати. Голова слегка кружилась, тело казалось чужим, непослушным на самых краях движения, будто она долго куда-то ехала и теперь заново привыкала стоять на твёрдой земле. Через несколько минут в палату один за другим начали вбегать люди. Врачи, переговаривающиеся тревожным, деловым полушёпотом. Медсёстры, толкающие какое-то оборудование на колёсиках. А следом, спотыкаясь друг о друга в дверях, задыхающиеся, растрёпанные, - её родители. И тут началось то, чего Рейко совсем не ожидала, к чему не была готова вообще никак. Мама бросилась к ней первой - и не просто обняла, а буквально вцепилась в неё, вжалась лицом ей в плечо и разрыдалась так, как рыдают не от радости, а от чего-то куда более первобытного, казалось, из неё разом вырвалось что-то, что копилось невыносимо долго. Следом подоспел отец, обнимая их обеих сразу, и по щекам его - его, который никогда, ни разу в жизни не плакал у Рейко на глазах, - тоже текли слёзы, крупные, неудержимые. Рейко стояла в кольце этих рук совершенно неподвижно, не понимая, что вообще происходит. Она не помнила, чтобы падала. Не помнила, чтобы болела. С её точки зрения между «лечь спать» и «открыть глаза в этой палате» прошла едва ли одна ночь - а родители обнимали её так, будто оплакивали и хоронили годами. — Почему вы плачете, - тихо спросила она, чувствуя себя до странного лишней на этом празднике чужого горя. - Что случилось? Я просто... уснула? Ответом ей было ещё одно судорожное объятие вместо слов. Только тогда, поверх плеча матери, она наконец заметила то, что должна была заметить сразу, стоило ей открыть глаза: горы цветов, давно увядших и заменённых свежими не по одному разу; связки воздушных шаров с полинявшей надписью «С днём рождения», обвисших, потерявших половину гелия; целую армию мягких игрушек вдоль подоконника - слишком много для одного дня, слишком много для одной обычной ночи. Врач - высокий, немолодой мужчина с усталым, изборождённым лицом человека, давно переставшего чему-либо удивляться, - подошёл ближе и присел на край её кровати, жестом попросив родителей на секунду отступить. — Рейко, - сказал он, и голос его был мягким, но взгляд - острым, изучающим, будто он всё ещё пытался решить задачу, которую сам себе так и не смог решить за долгие месяцы. - Ты пережила два инсульта подряд, один за другим, и после второго впала в кому. Ты не приходила в сознание три года. Мы делали тебе стандартные тесты на причуду каждые несколько месяцев, пока ты лежала здесь, - обычная процедура для необъяснимых случаев вроде твоего, - и каждый раз результат был отрицательным. Абсолютно чистый. При этом двойной инсульт у здорового десятилетнего ребёнка не случается сам по себе, тем более без всякой причуды, которая могла бы это объяснить. Медицина не знает, как это возможно. Ни тогда, ни сейчас. Он помолчал, вглядываясь в её лицо так внимательно, что ей стало не по себе. — Может быть, ты сама что-то объяснишь нам? Ты помнишь хоть что-нибудь из того дня? Головокружение, боль, что-то необычное? Рейко открыла было рот - и тут же снова закрыла его, не издав ни звука. — Я нашла её на кухне, - вдруг сказала мама, и голос у неё был совсем не тем ровным, привычным голосом, каким она обычно разговаривала за завтраком, а тонким, сорванным, будто она всё ещё стояла на пороге той самой ночи. - Кровь шла отовсюду - из носа, из ушей, изо рта, - я никогда в жизни не видела столько крови сразу, тем более у собственного ребёнка. А потом прямо на моих глазах у неё начался приступ, и я даже не успела ничего сделать, просто держала её, кричала, звала «скорую»… Она замолчала, зажимая рот ладонью, будто заново переживая тот момент. Рейко сидела, глядя то на врача, то на маму, то на застывшее, ожидающее лицо отца позади них, - и внутри неё, сквозь весь этот туман непонимания, вдруг с пугающей ясностью проступила одна-единственная мысль. Она чуть было не открыла рот. Чуть было не сказала: «Я коснулась запястья. Я думаю, у меня причуда. Я думаю, я остановила время». Но слова застряли где-то в горле, так и не прозвучав, потому что следом, в ту же секунду, пришла другая мысль - холодная, чёткая, не по-детски трезвая: если она скажет это вслух, если хоть один врач в этой комнате услышит про то, что она умеет останавливать время ценой собственной крови и чужих трёх лет, - её заберут. Не домой. Не к дяде, не к маме с папой, не в её аккуратную комнату с расписанием на стене. Заберут туда, где такие, как она, становятся не дочерьми и не племянницами, а инструментами - объектами испытаний, самой сильной причудой в стране, за которой будут наблюдать, которую будут изучать, которую будут использовать, но никогда больше не назовут по имени. А у неё была цель. Не быть инструментом. Не быть оружием на службе у кого-то. Она хотела стать успешной сама, своим умом, - хотела однажды стать политиком, человеком, чьё слово имеет вес именно потому, что оно взвешено, а не потому, что за ним стоит чья-то сила. Вот в чём был весь смысл её многолетнего упрямства, её ночей за учебниками, её решения добиться всего без причуды: она хотела доказать, что способна на это сама. И если тест уже показал отрицательный результат - если сама медицина уже объявила её безпричудной, - то зачем ей вообще было это опровергать? — Я не помню, - сказала она наконец, тихо, и голос её прозвучал ровно, спокойно, без единой запинки, будто эта ложь родилась в ней не только что, а вынашивалась годами. - Совсем ничего не помню. Легла спать - и вот, очнулась здесь. Врач вздохнул, устало потерев переносицу, и на его лице отразилось нечто среднее между разочарованием и смирением человека, привыкшего к необъяснимому. — Ну что ж, - сказал он. - Значит, останется загадкой. Не первой в моей практике, - я, честно говоря, надеялся, что хоть эта не останется. Рейко молча кивнула, чувствуя, как внутри неё, где-то очень глубоко, только что была принята первая по-настоящему взрослая ложь в её жизни - и как легко, до странного легко она далась. Позже, когда врач вышел, а родители наконец немного успокоились, в палату влетел Кэндзи - без стука, растрёпанный, с покрасневшими глазами, - и, не говоря ни слова, крепко обнял племянницу, зарываясь лицом ей в волосы. — Ты проснулась, - пробормотал он срывающимся голосом. - Слава богу, ты проснулась. Рейко, всё ещё не до конца понимая, сколько на самом деле прошло времени и сколько ещё ей предстоит узнать, машинально опустила взгляд на собственное запястье - и увидела там лишь тонкую, давно затянувшуюся бледную полоску шрама, там, где ещё, казалось бы, вчера была свежая, кровоточащая царапина. И тогда, глядя на этот шрам, она окончательно поняла: причина случившегося - она сама. И что теперь эта тайна принадлежит только ей одной. Родителям она ничего не сказала - ни в тот вечер, ни в следующий. Держалась той же версии, что и с врачом: не помню, уснула и очнулась здесь, вот и всё. С каждым разом, впрочем, повторять эту фразу становилось только легче. Дело было не только в страхе перед врачами и лабораториями. Рейко успела всё продумать - холодно, методично, так, как решала бы любую другую задачу. Родители любили её, да, но любовь не всегда означает благоразумие: узнай они правду, они вполне могли решить, что скрывать такую силу - преступление перед обществом, что причуду нужно зарегистрировать, показать специалистам, а её саму - отдать в героическую академию, «применить дар по назначению», как поступали тысячи других родителей до них. И тогда прощай политика, прощай собственный, тщательно выстроенный путь - вместо него ей навязали бы чужую форму, чужой псевдоним и чужую жизнь, потому что кто-то посчитал бы это «правильным» и «ответственным» решением. Она не собиралась отдавать своё будущее на откуп чужому благоразумию, даже если это благоразумие исходило от людей, которые её любили. Правда всплыла только спустя неделю, дома, за ужином, когда все уже успели немного выдохнуть и притвориться, что жизнь возвращается в привычную колею. — Рейко, - вдруг сказала мама, откладывая палочки и глядя на неё в упор с той прямотой, какая появляется только у людей, слишком долго копивших вопрос внутри. - Ты ведь соврала тому врачу. Правда? — Я правда ничего не помню, - тут же ответила Рейко, не поднимая взгляда от тарелки, слишком быстро, слишком гладко для человека, которому нечего скрывать. — Это было не похоже на обычный приступ, Рейко, - тихо добавил отец, и в голосе его не было упрёка - только тяжёлая, вымученная усталость. - Такого инсульта у здорового ребёнка твоего возраста в принципе не бывает. Ни разу, ни у одного. Врачи сами это признали. — Я не знаю, что вам сказать, - повторила она, чувствуя, как внутри всё сжимается плотнее и плотнее. - Я не помню. Тогда заговорил Кэндзи - тихо, без нажима, но так, что спорить с этим голосом было почти невозможно. — В ту ночь вообще много всего странного случилось, Рейко, - сказал он. - У нас, в Осаке, вдруг хлынул ливень, какого не было ни до, ни после. А в некоторых городах Японии - да что там Японии, по всему миру - начались наводнения, цунами, землетрясения такой силы, что сейсмологи до сих пор не могут это толком объяснить. Климат словно взбесился на целый месяц вперёд. Мы тогда даже не связывали это с тобой - было не до того. Но потом, когда всё улеглось, я начал складывать даты одну к другой, и они совпадали. Слишком точно, чтобы быть совпадением. Мама и отец переглянулись и одновременно, тяжело кивнули, подтверждая каждое его слово. — И это ещё не всё, - продолжил Кэндзи. - Двойной необъяснённый инсульт у ребёнка - это достаточно серьёзно, чтобы полиция открыла дело, и я добился, чтобы это дело вели мои люди, а не случайные ребята из районного участка. Мы перерыли весь дом - каждую комнату, каждый угол, с собаками, с экспертами, с полным протоколом, каким обычно прочёсывают место убийства, не меньше. Искали хоть что-нибудь: следы взлома, чужие отпечатки, малейшие частицы постороннего ДНК, утечку газа, испорченные продукты - что угодно, что объяснило бы случившееся хоть с какой-то стороны. Ничего. Ни единого следа. Дом был заперт изнутри так же, как ты его заперла перед сном, ни одна форточка не тронута. Я лично проверял каждый отчёт по три раза, Рейко, - и я не из тех, кто закрывает дело, пока не сходятся все концы. Ты не могла просто «оказаться» рядом с мамой на кухне вся в крови и с инсультом, - щелчком пальцев такое не случается. Он подался вперёд, и голос его смягчился, потерял всю следовательскую твёрдость. — Пожалуйста, расскажи нам. Если ты правда ничего не помнишь - мы поймём и это. Но если помнишь хоть что-то, хоть каплю, - не молчи. Мы не отвернёмся от тебя, что бы это ни было. Рейко долго молчала, переводя взгляд с одного родного лица на другое, - и наконец, впервые за неделю, почувствовала, что держать это в себе дальше просто не хватит сил. Она рассказала всё, что помнила: как поцарапала запястье, как коснулась его двумя пальцами перед сном, проверяя пульс, как проснулась от боли и крови, как весь дом застыл вокруг неё, как в зеркале не было отражения, как коснулась запястья снова - и провалилась в темноту. По её собственным ощущениям, добавила она, во всём этом застывшем мире она провела от силы пару секунд - ну, может, полминуты, - настолько коротким и стремительным всё это ей запомнилось. Повисла долгая, тяжёлая тишина - та, что наступает, когда услышанное слишком чудовищно, чтобы просто принять его на веру. — Покажи, - вдруг сказал Кэндзи, и в его голосе прозвучало что-то от прежнего, профессионального любопытства детектива, столкнувшегося с загадкой, которую отчаянно хочется разгадать своими глазами. - Вон яблоко на столе, за твоей спиной. Переставь его ко мне так, чтобы никто из нас не увидел, как ты это делаешь. — Кэндзи! - тут же вскинулась мама. - Прекрати, она не игрушка для... — Хорошо, - тихо сказала Рейко, уже прижимая два пальца к запястью прежде, чем мать успела договорить. На один короткий, оглушительный миг ничего не изменилось - а потом яблоко просто оказалось на другом конце стола, у самой руки Кэндзи, будто оно всегда там и лежало. Рейко про себя досчитала до пяти - ровно, спокойно, привычным уже жестом отмеряя секунды, - и не успела дойти до конца счёта, как что-то тёплое защекотало над верхней губой. Кровь. Мама охнула, зажимая рот ладонью, а Рейко молча вытерла нос тыльной стороной ладони, глядя на алый след с тем же отстранённым спокойствием, с каким разглядывала бы чужую, а не собственную кровь. Мама, побледневшая ещё сильнее, вдруг схватила её за руки - крепко, почти до боли. — Ты больше никогда, - произнесла она, чеканя каждое слово, - слышишь меня, Рейко, никогда в жизни не будешь её использовать. И никому, ни единой живой душе, кроме нас троих, не расскажешь о ней. Пусть весь мир думает, что ты безпричудная, - тест же и так это подтвердил. Это... - голос её дрогнул, - это проклятие, а не причуда. Ты меня поняла? — Поняла, - тихо ответила Рейко. Кэндзи, всё это время сидевший рядом, задумчиво потирал подбородок. — У меня есть теория, - сказал он наконец. - Если ты и правда останавливаешь время вокруг, но сама при этом продолжаешь существовать в своём собственном темпе, - то, возможно, дело именно в накоплении. Чем дольше длится остановка, тем больше настоящего, реального времени копится внутри тебя одной, пока весь остальной мир стоит на месте. Организм просто не выдерживает такой нагрузки. Три года комы - это, возможно, была цена за то, сколько именно секунд ты продержала мир замершим. Отец, до этого молчавший, мрачно кивнул, будто это объяснение окончательно уложило для него всю картину, - а потом перевёл взгляд на тонкую красную полоску, всё ещё влажную у Рейко под носом. — Посмотри на себя, - тихо сказал он. - Пять секунд, Рейко. Всего пять секунд - и у тебя уже кровь. А ты только что сама нам сказала, что там, внутри, тебе казалось - прошла от силы пара секунд, может, полминуты. Только вот на деле ты пролежала неподвижно всю ночь, а очнулась и вовсе только через три года. Твои собственные ощущения там ничего не стоят, Рейко, - и это самое страшное. Вот тебе и ответ, откуда взялись три года комы и два инсульта. И скорее всего, именно из-за того, что тогда ты продержала мир замершим так долго, откат у тебя теперь наступает куда быстрее, чем мог бы, - организм словно запомнил ту перегрузку и срывается при первой же возможности, не дожидаясь настоящего предела. Ты не представляешь, сколько бы ты продержалась ещё, задержись ты так хоть на минуту дольше. Эта причуда рано или поздно тебя убьёт, если ты продолжишь ей пользоваться, - не через тридцать лет, не в старости. Может, в следующий же раз. Рейко долго молчала, глядя на собственные окровавленные пальцы, пытаясь вместить в себя одновременно и радость от того, что она снова дышит, снова видит родных лиц, - и леденящий, абсолютный ужас от осознания того, чем на самом деле оказалась спрятанная внутри неё сила. А где-то на самом дне этого ужаса, куда более холодно и трезво, чем следовало бы, шевельнулась ещё одна мысль: родители никому её не отдадут. Никуда не сдадут, ни в какую академию, ни в чьи руки, - её тайна теперь надёжно заперта внутри этой комнаты, среди троих людей, которые скорее умрут, чем выдадут её. А значит, её цель, её план, её путь к тому, чтобы стать кем-то без единой причуды за спиной, - никто больше не остановит. Это уже было хорошо. — Больше никогда, - тихо повторила она за матерью, и на этот раз в её голосе не было ни капли детского упрямства - только настоящий, взрослый, окончательный страх. - Клянусь. Я больше никогда её не трону. — Поклянись мне, - тихо попросил Кэндзи, беря её за руку - за ту самую, со шрамом на запястье. - Не только маме. Мне. Обещай. — Клянусь, - повторила Рейко, глядя ему прямо в глаза. - Дядя, клянусь. Никогда. Через пару дней Рейко уже сидела за учебниками с прежним, отчаянным упорством - только теперь к этому упорству добавилась паника человека, который вдруг понял, что часы на его собственной жизни идут не так, как у всех остальных. Три года. Три потерянных, украденных года, за которые весь мир вокруг неё успел уйти вперёд, пока она сама лежала неподвижным телом на больничной койке. — Мне нужно наверстать, - бормотала она, обложившись учебниками, когда Кэндзи в очередной раз заглянул в её комнату. - У меня нет времени. Три года, дядя. Три. — Поехали, - сказал он вместо ответа, протягивая ей руку точно так же, как тогда, у реки. - Развеемся. — Я никуда не поеду, - отрезала она, не поднимая головы от книги. - У меня и так каждый час на счету, а ты предлагаешь мне его просто выбросить. Он не стал спорить. Просто молча подошёл, забрал у неё из рук книгу, отложил в сторону - и, не обращая внимания на возмущённое сопротивление, буквально подхватил её на руки, как маленькую, и понёс к машине. — Кэндзи! Отпусти немедленно, это унизительно! — Переживёшь, - невозмутимо отозвался он, усаживая её на пассажирское сиденье и захлопывая дверь прежде, чем она успела выбраться обратно. Центральная площадь в тот день гудела, как растревоженный улей: продавцы жареных каштанов зазывали покупателей, где-то за фонтаном настраивал колонки уличный музыкант, стайки голубей срывались с брусчатки под ногами прохожих и снова садились чуть поодаль. Высокие жилые кварталы обступали площадь со всех сторон плотным кольцом окон, балконов, сохнущего на верёвках белья, - целый маленький, самодостаточный мир, шумный и до отвращения живой. Кэндзи шёл рядом, засунув руки в карманы пальто, и что-то увлечённо рассказывал - про очередное своё расследование, про хитрого свидетеля, которого удалось расколоть одной-единственной, точно рассчитанной фразой, произнесённой в нужный момент. Он жестикулировал, изображая, как тот побледнел, как выдал себя мелкой дрожью в голосе, - и в другой день, в другом настроении, Рейко, пожалуй, слушала бы это с искренним, жадным интересом. Сегодня она лишь то и дело поглядывала на наручные часы, якобы те могли ей подсказать, сколько драгоценных минут учёбы уже потрачено впустую. — Зачем ты вообще меня сюда притащил, - не выдержала она наконец, резко останавливаясь посреди площади так, что какая-то женщина с коляской едва не врезалась в неё сзади. - Это было совершенно лишним, Кэндзи. Мне не нужна эта твоя забота. Мне нужно время, а не голуби и жареные каштаны. Кэндзи остановился следом, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом - и впервые за весь день в этом взгляде не было ни капли привычной мягкости. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя сейчас? - спросил он тихо. - Не будущего политика. Не будущую самую успешную женщину страны. Я вижу тринадцатилетнюю девочку, которая уже сейчас разговаривает как измотанный, одинокий старик. Ты просидишь так всю жизнь, Рейко, - за учебниками, за расчётами, за вечным «потом, когда-нибудь», - и ничего этим по-настоящему не добьёшься. Не построишь семью. Не узнаешь, каково это - иметь кого-то рядом просто так, без всякой выгоды, без пользы, только потому что тебе с этим человеком легче дышать. Будешь однажды невероятно успешной, невероятно уважаемой - и абсолютно, беспросветно одинокой. Рейко смерила его долгим, холодным, совсем не детским взглядом - таким, каким смотрят не на любимого родственника, а на досадную помеху на пути к цели. — Тогда, может, вам с тётей стоило удочерить какую-нибудь другую девочку, - сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти скучающе, будто она озвучивала не оскорбление, а очередной логический вывод. - Раз уж ты так упорно продолжаешь просаживать на меня своё время и силы. Это было бы куда эффективнее для вас обоих - и для меня, если уж на то пошло. Кэндзи молчал несколько долгих секунд, и Рейко успела увидеть, как что-то в его лице медленно, необратимо гаснет, - не гнев, а что-то куда хуже гнева, что-то похожее на боль человека, только что понявшего, что все годы его любви, возможно, разбились о стену, которую он сам, своими руками, помог выстроить. Он открыл было рот, чтобы ответить, - взгляд его на мгновение метнулся куда-то ей за спину, будто он собирался сказать что-то важное, - но так и не успел. Крик прорезал площадь раньше, чем кто-либо успел понять, что происходит. Он появился буквально из ниоткуда - высокий, худой мужчина с безумными глазами и оскаленной, торжествующей улыбкой, - и там, где касались его руки, мир просто переставал существовать. Не разрушался, не горел - стирался, растворялся в ничто, будто кто-то невидимой резинкой прошёлся по самой ткани реальности. Скамейка. Фонарный столб. Кусок брусчатки под ногами. А следом - люди, кричащие, бегущие, толкающие друг друга в панике, - и он гнался за ними со смехом, широким, счастливым, совершенно безумным смехом человека, для которого это было не убийством, а игрой. — СДОХНИТЕ! - вопил он, размахивая руками, и целые витрины магазинов, целые этажи домов исчезали одним движением его пальцев. - ВСЕ СДОХНИТЕ! Кэндзи среагировал раньше, чем Рейко успела хотя бы вдохнуть, - схватил её за плечи и с силой, о какой она никогда не подозревала в этих спокойных, аккуратных руках детектива, швырнул её через невысокое ограждение набережной - вниз, в канал, огибающий площадь по краю. — Дядя! Она успела увидеть только одно, уже падая, уже входя в холодную воду с головой: злодей, надвигающийся прямо на него, стирающий на своём пути асфальт, ограждение, саму землю под ногами, - и как Кэндзи, не отступив ни на шаг, встал прямо перед ним, закрывая собой то место, где секунду назад стояла его племянница. Под водой, оглушённая холодом и течением, Рейко успела подумать только одно: причуда. Активировать причуду. Остановить это. Спасти его. И тут же, словно эхом, в её голове зазвучали три голоса разом - мамин, папин, дядин, - слившиеся в одну-единственную мольбу: никогда больше её не трогай, поклянись, обещай. Она заколебалась. Всего на секунду. На одну-единственную, ничтожную секунду замешательства между «спасти» и «сдержать слово». И этой секунды хватило. Когда она вынырнула, отплёвываясь, хватая ртом воздух, - она увидела лицо дяди в последний раз. Он смотрел прямо на неё, туда, где она вынырнула из воды, - и улыбался, губы его шевелились, произнося что-то, чего она так и не расслышала сквозь плеск воды и собственный крик, - а в следующее мгновение серая, стирающая волна накрыла его целиком, и там, где секунду назад стоял человек, не осталось ровным счётом ничего. Ни тела. Ни тени. Ни единого следа того, что он вообще когда-либо существовал. Её вытащили из канала спасатели уже позже, когда всё было кончено, - злодея ликвидировали прямо на месте, но слишком поздно: почти вся площадь, весь окружавший её квартал многоэтажек лежали теперь пустым, ровным, стёртым пространством, будто их вырезали из мира одним взмахом гигантских ножниц. Рейко Савада оказалась единственной, кто вышел из этого живой. Она сидела на больничной койке рядом с родителями, завёрнутая в одеяло, всё ещё мокрая, всё ещё дрожащая, и слушала, как полицейский напротив - молодой, неловкий, явно не привыкший произносить подобные слова - выражал их семье официальные соболезнования по поводу утраты. Рейко смотрела перед собой пустыми, опустошёнными глазами, склонив голову, и не произносила ни слова. Она знала, что могла активировать причуду. Могла остановить время, могла вытащить дядю, могла успеть. Но испугалась - испугалась собственного обещания, собственной клятвы, - и эта секунда страха стоила ему жизни. «А ведь, - думала она тогда, глядя в одну точку на больничном полу, - причуда - действительно проклятие. Лучше бы её вообще не было. Лучше бы я никогда о ней не узнала - тогда, может быть, мне не пришлось бы сейчас сидеть здесь и упрекать себя за собственную трусость». Она поняла в тот момент нечто такое, что уже не забудется никогда: впервые в жизни она просчиталась. Просчиталась настолько катастрофически, что теперь будет расплачиваться за эту ошибку до конца своих дней. И тогда, сидя на больничной койке с мокрыми, спутанными волосами и пустым, немигающим взглядом, Рейко Савада дала себе ещё одну клятву. Не вслух, не перед родителями, не перед кем бы то ни было ещё. Она поклялась себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволит себе просчитаться снова. Что отныне каждый её шаг будет продуман заранее, до последней детали, до последней вероятности, - и что она будет добиваться только того результата, которого действительно хочет, чего бы это ни стоило. Даже если платить за это придётся не только своей ценой.

***

Токио. Настоящее время.

Генерал Такэда что-то методично раскладывал по пунктам, указывая карандашом на разложенную карту, а голос его - ровный, лишённый интонаций, как у человека, давно привыкшего командовать, а не убеждать, - плыл где-то на самой периферии сознания Савады, не задевая её вовсе. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на столе, - идеальная картина сосредоточенного внимания, - а на самом деле была далеко отсюда, в комнате тринадцатилетней девочки с мокрыми, спутанными волосами, только что осознавшей, что осталась совсем одна. Только сейчас, десятилетия спустя, она наконец до конца поняла, насколько прав был тогда Кэндзи - и насколько выборочно, насколько удобно для себя она когда-то усвоила его слова. Из всего, что он пытался ей объяснить, она взяла ровно то, что оказалось полезным для дела: как находить связи, как располагать к себе людей, как выстраивать разговор так, чтобы получать нужное. Этому она научилась в совершенстве. А вот главное - то, что он на самом деле имел в виду, когда говорил про семью, про близость, про жизнь не только за учебником, - она так и не услышала по-настоящему. Не оторвалась. Не остановилась. И поняла это она только сейчас, сидя за этим столом, десятилетия спустя. За всю свою жизнь она ни разу по-настоящему не задумалась о семье, о любви в любом её проявлении. Секс, тактильность, привязанность к другому человеку не ради пользы, а просто так, - всё это оставалось для неё чем-то настолько же чуждым и неинтересным, как, скажем, коллекционирование марок: теоретически существующим занятием, которым занимаются другие люди, но никак не она сама. Она выросла достаточно симпатичной, чтобы этот вопрос вообще вставал, - мужчины обращали на неё внимание регулярно, некоторые упорно, некоторые красиво, - но она использовала их с той же холодной прагматичностью, с какой использовала всё остальное в своей жизни: пока человек был полезен, он оставался рядом; переставал быть полезным - и она прощалась с ним без малейшего сожаления, будто закрывала уже решённую задачу в тетради. К двадцати пяти годам она уже демонстрировала блестящие результаты, была невероятно богата и узнаваема - её имя мелькало в деловых изданиях, её мнения цитировали, её боялись и уважали в равной степени. И всё равно этого было мало. Всегда мало. Даже смерть собственных родителей - тех самых людей, что когда-то так сильно переживали за неё, любили её так, как умели, несмотря на всю занятость и всю дистанцию между ними, - не вызвала в ней ни единой слезы, ни единой сбивчивой мысли о том, что стоило бы, наверное, погоревать чуть дольше. Все рано или поздно умирают, думала она тогда, стоя на похоронах с сухими глазами, - какой смысл плакать о том, что и так неизбежно? Да, она добилась всего, чего хотела. Абсолютно всего, о чём мечтала та десятилетняя девочка с учебником на коленях. Но что теперь? Что дальше, когда цель уже достигнута, а внутри по-прежнему пусто? — Госпожа Савада. Голос Такэды прорезал её мысли резко, как скальпель, и она вздрогнула - едва заметно, но достаточно, чтобы это увидели все, кто сидел за столом. — Вы вообще меня слушаете? Пятеро - Нэсти, Сильвен, Айзен, Хасан, Эдвард - смотрели на неё со странной, недоумённой смесью любопытства и настороженности, какую обычно приберегают для человека, впервые за долгое время показавшего трещину в собственной безупречной броне. — Д-да, - выдавила Савада, запнувшись на этом коротком слове так, как не запиналась, наверное, лет тридцать. - Да. Я вас слушала. Такэда смерил её долгим, изучающим взглядом - и, видимо, решив, что сейчас не время и не место разбираться, коротко кивнул. — Прекрасно. Раз каждый понял свою часть плана - все свободны. Пятеро поднялись, один за другим направляясь к выходу, уже переговариваясь между собой вполголоса - и Савада, всё ещё наполовину оставаясь мыслями в той больничной палате, машинально отметила про себя, насколько легче, насколько живее звучали сейчас их голоса по сравнению с тем самым первым днём, когда они вообще впервые оказались в одной комнате, - настороженные, колючие, готовые сцепиться по любому поводу. Нэсти о чём-то шептала Сильвену, наклонившись к его плечу теснее, чем того требовал обычный разговор, а он слушал её с той особой, мягкой сосредоточенностью, с какой слушают не коллегу, а кого-то куда более важного, - и это между ними, судя по всему, только набирало обороты с каждым днём. Хасан, шагавший рядом, беззлобно подначивал их обоих, явно наслаждаясь ролью то ли свидетеля, то ли соучастника, - а с Нэсти он и вовсе успел сойтись до той лёгкой, почти братской близости, что обычно нарабатывается годами, а не парой совместных миссий. Эдвард, всегда державшийся чуть в стороне, теперь как минимум вставлял ироничные ремарки в общий разговор, и, судя по короткому смеху Хасана, они попадали точно в цель. Даже Айзен, всё ещё самый сдержанный из всех, всё ещё предпочитавший идти на полшага позади остальных, - за последние дни явно перестал шарахаться от их компании так, как шарахался в первый день знакомства и в день учебного боя; он не смеялся вместе с остальными, но и не уходил, а один раз даже коротко, почти незаметно усмехнулся какой-то реплике Хасана, прежде чем снова взять себя в руки. За ними закрылась дверь, и в переговорной остались только Такэда и Савада. — Генерал, - тихо начала она, поднимаясь со своего места, - прошу прощения. Мне с самого утра нехорошо, и, боюсь, я упустила часть вашего плана относительно моего участия. Не могли бы вы повторить, что конкретно от меня требуется дальше? Такэда долго молчал, глядя на неё с плохо скрываемым разочарованием - так смотрят на некогда безупречный инструмент, вдруг давший сбой в самый неподходящий момент. — Леди Наган очнулась, - сказал он наконец, коротко, без единого лишнего слова. - Отправляйтесь к ней и переманите её на нашу сторону. Её причуда сейчас не так уж принципиальна - дайте ей винтовку, снайперскую оптику, что угодно из арсенала, и она справится не хуже, а может, и лучше многих. Нам нужны её опыт и её хладнокровие, а не обязательно её способности. Савада коротко кивнула, уже разворачиваясь к двери. — Савада, - окликнул её Такэда, и голос его на этот раз прозвучал жёстче, окончательнее. - Сегодня - в первый и последний раз. Ещё одна подобная рассеянность - и я найду вам замену. Вы меня поняли? — Поняла, генерал, - ровно ответила она, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь. Она постояла с секунду в пустом коридоре, прижав ладонь к вискам, словно пытаясь силой вытолкнуть из головы всё то, что всплыло там за последний час, - а потом, выпрямившись, направилась к выходу из здания, туда, где её уже ждала машина. Главная больница Токио, где среди прочих раненых лежала сейчас Леди Наган, а вместе с ней - Всемогущий, Бест Джинс, Ястреб и остальные старые, знакомые до последней морщины лица, - была всего в двадцати минутах езды.

***

Столовая была рассчитана явно не на пятерых - длинные ряды столов уходили вдаль под высоким потолком, а у дальней стены за стеклянной стойкой суетились повара, специально приставленные обслуживать высоких гостей: раскладывали по подносам рис, жареную рыбу, суп мисо, тушёные овощи и добрый десяток других блюд, названия половины из которых никто из пятерых даже не пытался прочитать. Но стоило им увидеть котёл с карри - густым, тёмным, исходящим паром, пахнущим специями, каких ни один из них в жизни не пробовал, - как выбор для всех пятерых решился сам собой, без единого слова обсуждения. — Блять, - выдохнула Нэсти, зажмурившись после первой же ложки, и на мгновение забыла даже прожевать как следует. - Блять, нет, вы это чувствуете? Я не знаю, что это за специя, но я хочу, чтобы её похоронили вместе со мной. — Слишком рано для похорон, - невозмутимо заметил Хасан, накладывая себе добавку с такой скоростью, будто боялся, что котёл может исчезнуть. - Сначала доедим, потом уже решим, кого хоронить. Он зачерпнул полную ложку, отправил в рот - и на пару секунд просто застыл с совершенно блаженным выражением лица, зажмурившись почти так же, как Нэсти секундой раньше. — Ладно, - признал он, не открывая глаз. - Беру свои слова про поспешность обратно. Готов умереть прямо здесь. — Вы оба невыносимы, - фыркнул Эдди, хотя сам при этом уже методично, без единого лишнего движения, доедал третью порцию, поглядывая на котёл с нескрываемым сожалением, что тот всё-таки не бездонный. Айзен ел молча, чуть в стороне от общего стола, - аккуратно, ровно, слишком ровно для человека, который просто наслаждается едой. Он не морщился, не жмурился, не издавал ни единого звука одобрения, хотя, судя по скорости, с которой пустела его тарелка, вкус явно не оставлял его равнодушным. Он просто ничего не говорил. Сегодня он вообще говорил на удивление мало - и это молчание, тяжёлое, неестественно ровное, зависло над столом достаточно долго, чтобы Сильвен, разливавший в этот момент воду по стаканам, не выдержал и попробовал зайти с другой стороны. — Айзен, - произнёс он аккуратно, безобидно, как человек, пробующий воду носком ботинка, - а тебе как карри? — Съедобно, - коротко ответил тот, не поднимая взгляда от тарелки. Повисла короткая, неловкая пауза. Нэсти переглянулась с Хасаном. — Ладно, - решилась она, отложив ложку и явно набравшись духа. - Раз уж мы тут все такие открытые и тёплые сегодня, может, вы двое, - она перевела взгляд с Айзена на Эдди и обратно, - наконец нормально поговорите? А то на вас уже смотреть больно. Вы уже день ходите по разным углам одной и той же комнаты, как два кота, которых заставили жить в одной квартире. — Мне не о чем с ним разговаривать, - ровно сказал Айзен, не отрываясь от еды. — А мне тем более, - подхватил Эдди, не поднимая глаз от блокнота, куда он что-то методично заносил между ложками карри. - У нас был содержательный обмен мнениями. Мы оба остались при своих. Не вижу повода продолжать. — Господи, вы оба такие душные, - простонала Нэсти, откидываясь на спинку стула. - Ладно, забыли. Живите в своей холодной войне, мне-то что. Хасан посмотрел на неё, потом на застывшую спину Айзена, потом на Эдди, с преувеличенным вниманием разглядывающего собственный блокнот, - и коротко, обречённо покачал головой, но спорить не стал. Некоторые сражения не выигрываются с наскока, и он, кажется, уже смирился, что это - одно из них. Сильвен тем временем возился с чайником, а рядом, на краю стола, уже дожидалась своей очереди тарелка с моти - мягкими рисовыми колобками с начинкой из сладкой бобовой пасты, - которые он купил ещё с самого утра в лавке неподалёку, да так и не признался никому, что попросил продавщицу написать ему на бумажке, как это вообще называется и с чем едят. Нэсти, доев наконец свою порцию карри до последней ложки, перебралась поближе к нему и устроилась на краю стола, болтая ногами и явно наслаждаясь ролью бесполезного, но обаятельного наблюдателя, - хотя от тарелки с моти при этом руки не отводила, то и дело таская по одному колобку и отправляя их в рот с совершенно невинным видом. Голубые глаза щурились на него с ленивым весельем из-под выбившихся из тугого хвоста прядей, и она сидела достаточно близко, чтобы её колено то и дело задевало его локоть, когда он тянулся за очередной ложкой заварки, - и ни разу не отодвинулась, хотя места за столом было предостаточно. — У тебя вид человека, который заваривает чай в последний раз в жизни, - протянула она, наблюдая, как он вымеряет время по секундной стрелке наручных часов. - Расслабься, Силв. Если переборщишь на пару секунд, никто не умрёт. — Ты просто никогда не пробовала мой чай, если он настаивался на пару секунд дольше нужного, - отозвался Сильвен, не отрывая взгляда от чайника, хотя каждой клеточкой чувствовал, что она разглядывает не заварку, а его самого. Бледные пальцы с ранней сединой на костяшках - память о цене собственной причуды - двигались точно, почти механически. - Иначе бы так не шутила. — Ну хватит уже пугать, - фыркнула она, соскальзывая ближе, пока их плечи почти не соприкоснулись, и заглянула в его кружку с преувеличенным подозрением. - Дай хоть попробовать, что там за катастрофа получится. Он молча протянул ей свою собственную, ещё дымящуюся кружку - первую из всех, - и она застыла на секунду, прежде чем взять её обеими руками, будто это было что-то куда более значимое, чем просто чай. — Тебе всегда первой, - сказал он тихо, снова берясь за заварочный чайник. Она отпила, не сводя с него глаз поверх края кружки, и что-то в её лице на мгновение смягчилось - без обычной насмешки, без брони. — Слишком сладко, - соврала она, хотя щёки её при этом предательски порозовели. - Тебе точно нужно ещё практиковаться. Хасан наблюдал за этим со своего места, подперев щёку кулаком, и уголок его рта дрогнул в тёплой, чуть грустной улыбке, которую он тут же спрятал, вернувшись к карри. Если бы кто-то спросил его напрямую, нравится ли ему эта невыносимая, вечно скалящаяся женщина, он бы, не моргнув, всё отрицал, - но сейчас, глядя, как Сильвен, вроде бы весь погружённый в чайник, помнит про её кружку раньше, чем про свою собственную, Хасан вдруг с неприятной, тянущей ясностью понял, что опоздал. Не сегодня и не вчера - гораздо раньше, ещё до того, как вообще успел это заметить в себе самом. И что он такой в этой комнате далеко не один, кто смотрит на неё именно так - просто у Сильвена, в отличие от него, каким-то образом хватило смелости хотя бы налить ей чай первой. Он ничего не сказал. Просто отправил в рот ещё ложку карри и подумал, что, пожалуй, это будет его собственный секрет чуть дольше, чем секрет про печати. Эдди покосился на него краем глаза - ровно настолько, чтобы заметить, как быстро та тёплая, чуть грустная улыбка растворилась обратно в привычной невозмутимости Хасана, - и, не отрываясь от блокнота, произнёс вместо всякого комментария на этот счёт: — Эй, Хас. Добавки взять не хочешь? Карри Хасану, если начистоту, понравился даже больше, чем он показал минутой раньше своим сдержанным «слишком рано для похорон», - но вот попросить добавку сам он почему-то стеснялся, якобы это могло подпортить его репутацию человека невозмутимого. — Давай, - тут же оживился он, поднимаясь. - А ты сам не лопнешь? — Я всегда очень много ем и не толстею, - невозмутимо пояснил Эдди, так и не подняв взгляда от блокнота. - Порода такая. Сильвен, стараясь не улыбаться, разлил чай по кружкам и раздал всем присутствующим - себе, Нэсти, Хасану, - а следом молча поставил кружку и перед Айзеном, устроившимся чуть поодаль за тем же столом, у окна. Свет из окна падал ему на лицо сбоку, очерчивая резкие скулы и коротко стриженные тёмные волосы с проседью на висках; серые, стального оттенка глаза на секунду остановились на кружке с явным недоумением, а лицо, как всегда, осталось совершенно непроницаемым. Он удивлённо покосился на кружку, потом на Сильвена, но промолчал и, чуть погодя, всё же принял её обеими руками - неожиданно бережно для человека, весь день державшегося как отбитый кусок льда, - а вот к тарелке с моти так и не притронулся, будто не был уверен, что имеет на это право. — Кстати, - протянула Нэсти, слизывая с пальцев остатки бобовой пасты и щурясь на Сильвена с явным умыслом, - а кто вообще научил нашего французика заваривать чай вот так?Школьным курсом французского здесь и не пахнет, это уже уровень какого-то секретного ордена. — Я сам, - невозмутимо отозвался Сильвен, разливая последнюю порцию. - Работал барменом. Пару лет, ещё до Академии, если точнее - и в какой-то мере параллельно с ней тоже. За столом повисла короткая, изумлённая тишина. — Погоди, - Хасан выпрямился, тыча в его сторону вилкой. - Ты? Топ-1 Франции? Человек, способный состарить меня на полвека одним касанием голой руки, просто разливал коктейли за стойкой? — Именно так, - подтвердил Сильвен, ничуть не смутившись. — С такой причудой? - недоверчиво уточнил Хасан, будто ослышался. - Тебе не приходило в голову, что это как нанять снайпера мыть окна? Никого из них, впрочем, не смутило, что двадцать два года - это вообще-то довольно юный возраст для «пару лет уже как подрабатывал за стойкой»; кажется, все давно смирились с тем, что у людей в этой комнате детство обычно заканчивалось задолго до совершеннолетия. — А платили тебе там нормально, деньгами? - хмыкнула Нэсти. - Или ты, как обычно, брал годами чужой жизни вместо чаевых? — Обычными деньгами, - невозмутимо отозвался Сильвен, пожимая плечами, и в этом жесте не было ни капли обиды - только давняя, уже привычная усталость. - А приходило, Хас, ещё как приходило. Но снайперу тоже нужно на что-то платить за квартиру. Стипендия покрывала обучение и почти ничего сверху, а готовить чай и коктейли я, как выяснилось, умею куда лучше, чем большинство людей, которых я встречал за той стойкой, - руки помнят движения, если делать их достаточно часто. Он на мгновение замолчал, разглядывая собственные бледные пальцы с сединой на костяшках, будто прикидывая, стоит ли продолжать. — У меня есть младший брат, - сказал он наконец, тише. - Марсель. У него причуда куда удобнее моей - располагает к себе людей одним прикосновением, что-то вроде живого обаяния в чистом виде. Родители обожают его открыто, а меня - как-то вскользь, между делом, словно я приложение к нему, а не отдельный человек. В Академию я попал только на редкую стипендию для одарённых без связей, а дальше выживал сам: подрабатывал то в баре, то курьером, то ещё где придётся, лишь бы хватало на комнату и еду. Учился по ночам, потому что днём работал. Так и жил несколько лет. — И что родители? - тихо спросила Нэсти, вся веселость на мгновение сошедшая с её лица. — Не пришли даже на церемонию, когда я стал топ-1, - Сильвен слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. - У Марселя в тот день было какое-то мероприятие поважнее. За столом снова стало тихо - но теперь тишина была другой, без неловкости, скорее той, что наступает, когда людям вдруг нечего добавить, кроме сочувствия, которое неловко облекать в слова. — Видишь ли, что забавно, - произнёс наконец Эдди, гораздо мягче, чем обычно. - Ты уже давно успешнее обоих своих родителей вместе взятых. Топ-1 Франции, имя, которое ты сделал себе сам, без единой их связи или подсказки. А они этого, судя по всему, даже не заметили. — Не заметили, - согласился Сильвен спокойно, без горечи, будто констатировал давно известный факт погоды. - Но я заметил. И, честно говоря, этого мне в итоге хватило. Нэсти, не говоря ни слова, потянулась и легонько толкнула его плечом - без обычных подколок, просто чтобы напомнить, что она рядом, - и Сильвен, не глядя на неё, чуть склонил голову ей навстречу, будто и не удивился этому жесту вовсе. — Слушайте, а вот у меня вопрос, который меня весь день гложет, - сказала вдруг Нэсти, отставив кружку и слизнув с губы каплю чая. - Всемогущий и все эти старые японские про-герои, которые, судя по их действиям, спят и видят, как бы помочь Тёмному Кролику сбежать, - почему они вообще до сих пор разгуливают на свободе, а не сидят где-нибудь под замком? Мне казалось, это довольно очевидное решение проблемы. — А ты вообще слушала, что говорил Такэда, - лениво поинтересовался Эдди, наконец подняв взгляд от блокнота, - или считала ворон всё это время? — Мне было невыносимо скучно его слушать, - фыркнула Нэсти, ничуть не смутившись. - Его голос забивал мне мозги какой-то занудной статикой, я минут через десять просто отключилась. — Ты хоть иногда слушаешь дальше первого предложения? - парировал Эдди, не поднимая глаз от блокнота. - Может, тогда хоть мозг заполнился бы чем-нибудь полезным. — Я тебе сейчас так врежу, что ты полетишь быстрее, чем успеешь записать это в свой драгоценный блокнотик, - процедила Нэсти, уже привставая с угрожающим прищуром. — Так, - Хасан вклинился между ними с той лёгкостью человека, которому уже приходилось разнимать подобные стычки десятки раз. - Отставить международный инцидент. Я тебе отвечу, раз уж тебе так важно. Он отпил чай, явно наслаждаясь тем, что все взгляды теперь были прикованы к нему. — Смотри. Я читал материалы дела, пока готовился к вылету. Да, они выходили на площадь, где толпа собиралась устроить самосуд над мальчишкой, - было дело. Да, Всемогущий и ещё пара стариков потом отсветились в прямом эфире, что-то говорили в его защиту. Всё это правда, Такэда об этом прекрасно знает. Но вот в чём фокус: юридически они там были не для того, чтобы спасти Темного Кролика. Они были там, чтобы не дать толпе устроить массовое убийство собственными руками. А предотвращение самосуда - это прямая обязанность лицензированного героя, даже если объект, которого спасаешь от расправы, сам находится в розыске. По документам это оформлено как штатная операция по сдерживанию беспорядков. Ни слова, ни жеста официальной помощи преступнику там нет - только слова сочувствия, которые, к слову, тоже никому не запрещены. Свобода слова, что поделать. — То есть чисто бумажная лазейка, - протянула Нэсти. — Именно. А сверху ещё и то, что половина этой страны до сих пор смотрит на Всемогущего снизу вверх, как на святого. Для них он не подозреваемый, а Символ Мира, который несколько лет держал их небо на своих плечах. Посади его без стопроцентных доказательств прямо сейчас - и внутри страны рванёт не хуже, чем от причуды, только уже не от разрушений, а от паники и недоверия ко всей системе разом. Такэда это прекрасно понимает, поэтому предпочитает не трогать бумажную лазейку и просто наблюдать издалека, а не устраивать показательную казнь легенды. — А если бы у них нашли реальные улики? - тут же уточнила Нэсти. — Тогда бы уже сажали, не задумываясь, - пожал плечами Хасан. - Такэда не сентиментален. Просто пока предъявить нечего, кроме того, что несколько стариков красиво поговорили перед камерой и не дали толпе убить подростка. Не преступление. Досадная помеха для образа идеальной операции - но не преступление. — Умно, - признала Нэсти, откидываясь на спинку стула. - Мерзко, но умно. — Добро пожаловать в политику, - невозмутимо отозвался Эдди, снова уткнувшись в блокнот. — Раз уж мы заговорили про операцию, - подал голос Сильвен, задумчиво крутя в пальцах пустую кружку, - у меня вопрос практичнее. Мы вообще в курсе, что конкретно нам предстоит делать? Такэда полтора часа что-то чертил на карте, а по итогу я так и не понял, в чём план. — Потому что плана толком нет, - хмыкнул Хасан. - Точнее, есть общая рамка. Темный Кролик где-то в районе Сидзуоки - это они вычислили по обрывку сигнала, который кто-то по глупости или по отчаянию всё же выпустил в слухи. Дальше - работать точечными группами, а не одной большой ордой, чтобы не устроить второй Дейка уже своими руками. И ждать. — Ждать чего? - нахмурилась Нэсти. — Звезду и Полосу, - коротко ответил Эдди, не отрываясь от блокнота. - Такэда прямым текстом сказал, что не станет утверждать финальную схему захвата, пока в игре не появится её причуда. Всё остальное - подготовительная возня вокруг главного удара, который нанесёт не кто-то из нас пятерых. — Обидно как-то, - протянула Нэсти. - Мы тут, значит, разминка перед настоящим блюдом. — Скорее подстраховка, - поправил Хасан. - Она одна способна переписать три правила реальности одной фразой и в итоге сжигает саму себя за это. Такэда не идиот - он бережёт её удар до последнего, потому что второй попытки может и не быть. А мы пока что должны просто не дать мальчику разнести полстраны, пока она летит. За столом на секунду повисла тишина, не самая уютная, - каждый, кажется, представил себе, против чего им предстоит выстоять до того, как прилетит подкрепление. — Ладно, - Нэсти демонстративно тряхнула головой, разгоняя мрачные мысли, и потянулась за очередным моти. - Раз уж всё равно ничего не решить до её приезда, может, продолжим спрашивать друг у друга интересное? Мне уже нравится этот формат. — Раз уж у нас, судя по всему, традиция задавать неудобные профессиональные вопросы за чаем, - Эдди перелистнул страницу блокнота с видом человека, доставшего давно заготовленный список, - у меня как раз один накопился. Хасан. В прошлый раз ты отделался фразой «семейный секрет, может, как-нибудь за чаем». Чай, - он постучал пальцем по своей кружке, - вот он. Пора платить по счетам. — Ловлю на слове, я же говорила, - широко улыбнулась Нэсти, толкая его локтем. Хасан вздохнул - протяжно, драматично, как человек, которого застали врасплох в лучшем виде, - и со звоном отставил кружку. — Mashi, mashi . Раз уж вы оба такие настойчивые. Он на секунду замер, поднеся чашку к губам, и вдруг нахмурился, будто что-то только сейчас заметил. — Чёрт, - пробормотал он, разглядывая чай на просвет, и повернулся к Сильвену с деланно виноватым видом. - Не в обиду тебе, но не помешал бы тимьян. У меня всегда были веточки с собой, для вкуса - без него как-то плоско выходит. Ладно, замнём, это не смертельно. — Ты серьёзно сейчас пытаешься сбежать от разговора при помощи травы? - хмыкнул Эдди. — Пытался, - без малейшего смущения признал Хасан. - Не сработало, вижу. Хорошо. Он откинулся на спинку стула, разглядывая собственные руки - смуглые, с въевшимся в кожу тёмным пигментом на кончиках пальцев, который, кажется, не отмывался уже много лет. — Моя семья веками хранила легенду про «письмо, которое действует», - начал он. - Все вокруг считали это красивой сказкой для детей, пока причуда не подтвердила её на практике, поколение за поколением. У меня пробудилась рано - мне было лет шесть, я случайно пометил соседского кота печатью, просто хотел, чтобы тот перестал драть наши занавески, и произнёс первое попавшееся слово вслух. Кот три дня спал непробудным сном на нашем крыльце. Родители не испугались. Они гордились - для нашей семьи это было не проклятием, а подтверждением того, во что верили поколениями. — Мило, - искренне сказала Нэсти. - Но это ты и в прошлый раз рассказывал. Печати-то из чего сделаны? — А вот это уже интереснее, - Хасан прищурился, явно оценивая, насколько глубоко готов копнуть. - Смотрите. Сама печать - просто заготовка, кусок глины или дерева, что угодно, ничего особенного. Магия не в форме, а в чернилах, которыми она нанесена. А чернила - это моя собственная кровь, смешанная с составом, который варит моя семья. — Стоп, - Сильвен слегка подался вперёд. - Кровь? Просто кровь? — В том-то и дело, что не просто, - покачал головой Хасан. - Если писать печать чистой кровью, без ничего, - эффект получается необратимым. Не проклятие на время, а проклятие навсегда. У меня в роду был такой случай, ещё до моего деда - я не буду вдаваться в детали, скажу только, что после этого вся семья поклялась, что подобное больше не повторится. За столом снова стало тихо, на этот раз уже без тепла. — Поэтому мои родители - у них обоих была довольно редкая причуда смешивания веществ, что-то вроде химического чутья - разработали особый состав. Кровь плюс их компонент. Разбавленная версия. Всё ещё действует только через меня, всё ещё требует, чтобы я видел метку и произнёс проклятие вслух, - но эффект теперь ограничен по времени, а не по жизни человека. Тот флакон, который всегда при мне, - он похлопал себя по поясу, где висела потрёпанная сумка, - это буквально единственное, что отделяет меня от того, чтобы стать по-настоящему опасным для людей, которых я раню. Если он разобьётся или закончится в бою - у меня, по сути, два варианта. Не проклинать вообще. Или проклинать по-настоящему. — Attends voir , - нахмурился Сильвен, что-то явно прикидывая в уме. - А кот тогда почему проснулся через три дня, а не остался проклятым навсегда? Тебе было шесть, откуда у тебя вообще взялся тот самый разбавленный состав в таком возрасте? — А у меня его и не было, - пожал плечами Хасан. - Я тогда действовал напрямую. Но в шесть лет причуда у любого из нас слабая, недокормленная, только-только проснувшаяся, - ей ещё расти и расти до той силы, что необратимо кого-то проклинает. Ребёнком я физически не мог тогда сделать что-то похуже трёх суток сна, сколько бы чистой крови ни намазал. А вот сейчас, взрослым, - тем же самым способом я бы уже не рисковал никогда в жизни. — Ни хрена себе секрет, - выдохнула Нэсти, глядя на него уже без тени привычной улыбки. - А заготовки-то у тебя откуда в таком количестве? Ты же не таскаешь через границу ящик чернил. — Заготовки - это самое дешёвое, что у меня есть, - Хасан слабо улыбнулся. - Они сами по себе ничего не стоят, пока на них нет пигмента. Со мной всегда солидный запас уже готовых, чтобы не терять время в бою, а если вдруг закончатся - подойдёт что угодно под рукой, камень, щепка, - лишь бы был флакон. Флакон - вот что действительно нельзя ничем заменить. — Именно поэтому у тебя ещё и меч, да? - вдруг вставил Сильвен. - Мы все видели, как ты его достал в бою против Айзена. Для человека, чья причуда работает на расстоянии, это был довольно неожиданный ход. — Родители об этом позаботились тоже, - кивнул Хасан. - Если однажды флакон подведёт, а причуда останется бесполезной, я не должен был остаться совсем без защиты. Меня с детства учили работать с клинком, потом я ещё несколько лет отдельно занимался фехтованием - уже не для семьи, а для себя, мне понравилось. И стрелять умею, хотя это скорее побочный навык, чем призвание. — То есть, - протянул Эдди, делая пометку в блокноте, - у тебя не просто резервный план на случай поломки причуды. У тебя целый резервный я. — Что-то вроде того, - Хасан пожал плечами, и в этом жесте было что-то усталое, но без горечи. - Родители не хотели, чтобы я хоть раз в жизни оказался беспомощным. Мне кажется, это была их версия любви - не обнимашки, а полная боевая готовность на все случаи жизни. — У тебя хотя бы есть версия любви, - вдруг тихо сказал Эдди, откладывая блокнот в сторону, что само по себе было редкостью. - Твоя семья гордилась тобой даже тогда, когда ты усыпил соседского кота. Моя, - он на секунду замолчал, словно подбирая слова поточнее, - моя теперь звонит мне от силы пару раз в месяц. Не потому что не любят. Просто, кажется, им неловко разговаривать с живым детектором лжи за праздничным столом. Раньше я думал, что это не имеет значения. Работа важнее. А сейчас, глядя на вас всех, начинаю подозревать, что я просто хорошо научился врать самому себе на этот счёт. Повисла тишина - неожиданно тёплая, без обычных подколок, хотя начиналась она с довольно мрачных откровений. — Ну, - Нэсти первой нарушила молчание, - зато мы тебя не боимся. Разве что твоего почерка в блокноте - вот это действительно жутко неразборчиво. Эдди фыркнул - не совсем смех, но уже что-то близкое к нему, - и снова взялся за карандаш. — Раз уж мы тут все по очереди сдаём личные дела, - Хасан кивнул в сторону Нэсти, явно решив, что теперь его черёд задавать вопросы, - а что там у тебя? Мы вот все успели засветиться - у кого семья, у кого секретные чернила. Твоя очередь, Волкова. Нэсти замерла с моти на полпути ко рту. — А что я? - переспросила она, и голос её прозвучал чуть более ровно, чем обычно - слишком ровно, будто она сама следила за каждым звуком. — Ну, - Хасан пожал плечами, явно не почувствовав ничего странного, - детство, семья. Все же рассказали. Справедливости ради. Она положила моти обратно на тарелку, не откусив, и вытерла пальцы о салфетку - медленно, слишком тщательно для такого простого движения. — Детство как детство, - сказала она, глядя куда-то в сторону чайника, а не на него. - Ничего интересного. Не самое худшее, но и не сказка. Обычная скукота. Улыбка на её лице никуда не делась - но что-то в ней стало другим: не исчезло, а как будто выцвело, потеряло привычный блеск, тот самый чуть наигранный, вызывающий блеск, который она носила весь день, как часть костюма. Голубые глаза, обычно такие живые, на мгновение стали просто уставшими, а пальцы под столом сжались в кулак так, что побелели костяшки - никто этого не увидел, кроме Сильвена, сидевшего достаточно близко. За столом повисла пауза - короткая, но неловкая, из тех, что физически ощущаются кожей. Хасан открыл было рот, чтобы уточнить - и тут же его закрыл, поймав быстрый, но недвусмысленный взгляд Сильвена, качнувшего головой едва заметно. — Ну и ладно, - легко сказал Сильвен, подливая ей ещё чая, будто ничего не заметил. - Значит, скукота. Не самая плохая новость, между прочим - лучше скучное детство, чем занимательное. Занимательное детство обычно значит, что кто-то из взрослых вокруг тебя откровенно накосячил. Нэсти взглянула на него - быстро, коротко, но с той благодарностью, которую не произносят вслух, - и уголок её рта дрогнул обратно вверх, уже почти настоящим. Она незаметно, под столом, толкнула его коленом - просто спасибо, без слов. — Кстати говоря, о накосячивших взрослых, - она тут же вцепилась в перемену темы обеими руками, явно радуясь спасательному кругу, и голос её снова набрал привычную звонкость, - Хас, а как твои родители вообще отреагировали на новость, что их шестилетний сын погрузил соседского кота в кому? Я всё представляю себе эту немую сцену. — Мама испекла пирог, - невозмутимо ответил Хасан. - В честь события. Кот, к слову, потом жил ещё лет пятнадцать и всю оставшуюся жизнь демонстративно меня игнорировал... — Неблагодарная скотина, - фыркнула Нэсти. — В буквальном смысле, - согласился Хасан. За столом раздался смех - искренний, короткий, разряжающий, - и даже Эдди позволил себе фыркнуть, не отрываясь от блокнота. Айзен всё это время молчал у окна - молчал дольше и глуше обычного, глядя в одну точку на стекле так, будто там было написано что-то, что видел только он, - и это молчание, растянувшееся уже на второй час, начало откровенно тревожить остальных. — Эй, - Сильвен, вечно первым замечавший подобные вещи, повернулся к нему всем корпусом. - Ты как вообще? Ты сегодня какой-то не такой. Обычно ты хотя бы огрызаешься на каждую вторую реплику из чистого принципа, а сейчас сидишь тише воды. — Всё нормально, - коротко отозвался Айзен, не отрываясь от окна. — Не похоже на нормально, - тихо сказала Нэсти, отставив кружку, уже без обычной насмешки в голосе. - Ты серый. В смысле - буквально, лицом. Под глазами будто синяки нарисовали. Айзен молчал ещё пару секунд - достаточно долго, чтобы стало понятно: он взвешивает, отвечать вообще или нет, - а потом произнёс, ровно, без всякого выражения, как отчитывался бы о погоде: — Я нормально не спал уже даже не помню когда. Ничего особенного. Само пройдёт. — Почему не спал? - тут же спросил Хасан, подавшись вперёд с неподдельной тревогой, чуть не опрокинув свою кружку локтем. - Тебе что-то мешает? Может, тут есть врач, или… — Я. Сказал. Что всё нормально, - оборвал его Айзен, чеканя каждое слово, и в голосе его прорезалась та самая ледяная резкость, которую они уже слышали один раз, в переговорной, перед спаррингом. - Мне не нужна ваша забота. Мне нужно, чтобы вы перестали устраивать цирк из моей усталости и занялись хоть чем-то полезным для разнообразия. Хасан замер с открытым ртом, будто ему только что дали пощёчину, и медленно откинулся обратно на спинку стула, глаза его на секунду заблестели чем-то похожим на обиду, которую он тут же попытался спрятать за коротким нервным смешком, ни на кого не похожим. — Он просто спросил, - тихо, но твёрдо сказал Эдди, впервые за весь разговор поднимая взгляд от блокнота, и в серо-зелёных глазах за стёклами очков не было ни капли обычной лени. - Тебе обязательно быть мудаком каждый раз, когда кто-то к тебе по-человечески относится? — А тебе обязательно вечно лезть не в своё дело? - Айзен наконец развернулся от окна целиком, и в серых глазах вспыхнула та злость, что так толком и не остыла со времён переговорной. - Или у тебя закончились более интересные жертвы для разбора? — О господи, - пробормотала Нэсти, отставляя кружку и уже наполовину привставая, готовясь снова вклиниваться между ними. - Опять двадцать пять... — А ведь самое парадоксальное, - Эдди отложил блокнот - медленно, демонстративно, что само по себе было тревожным знаком, - я хотя бы не срываюсь на людей, которые ко мне хорошо относятся. Ты только что сожрал живьём человека, который за тебя реально переживал. Поздравляю. Достойное продолжение нашего последнего разговора. — Может, хватит уже? - вырвалось у Сильвена, но его никто, кажется, не услышал. Айзен свёл челюсти так плотно, что на скуле дёрнулся желвак, костяшки на кружке, которую он всё ещё держал, побелели, - и на секунду показалось, что сейчас снова будет как тогда, стул с грохотом, занесённая рука. Но вместо этого он вдруг как-то резко, некрасиво выдохнул, будто из него разом выпустили весь воздух, и опустил взгляд на собственные руки. — Я не помню, - произнёс он тихо, уже без всякой ярости - только сухая, вымотанная констатация, будто он выплёвывал слова через силу. - Я серьёзно. Не помню, когда в последний раз нормально спал - не неделю, не месяц, а вообще. Не потому что не могу заснуть. Потому что каждый раз, когда закрываю глаза, мне есть с кем разговаривать внутри собственной головы, и разговор этот, блять, не из приятных. Так что да - я почти всегда такой. Вы просто раньше не задерживались рядом со мной достаточно долго, чтобы это заметить. Он замолчал, будто сам удивился, что сказал больше, чем планировал, и добавил, уже тише: — Простите. Это была не самая справедливая мишень для того, чтобы срываться. Он произнёс это настолько непохоже на привычную ледяную оборону, что за столом снова стало тихо - но тишина эта была уже другой, без остатков напряжения. Эдди долго смотрел на него - тем самым цепким, оценивающим взглядом, каким обычно смотрел только на цели, - и что-то в его лице дрогнуло, будто он взвешивал, стоит ли продолжать давить. Потом коротко кивнул и снова взялся за блокнот. — «Не помнит, когда спал последний раз», - повторил он буднично, делая пометку. - Записал. В следующий раз, когда будешь огрызаться без причины, я просто зачитаю тебе это вслух, и ты извинишься быстрее. — Договорились, - неожиданно спокойно отозвался Айзен, и в этом коротком слове было что-то похожее на облегчение. Это не было похоже на настоящее примирение - ни объятий, ни тёплых слов, - но что-то неуловимо сдвинулось, какой-то из невидимых замков со скрипом провернулся хотя бы на четверть оборота. Хасан, до сих пор молча наблюдавший за этим со своего места, потирая грудь там, где секундой раньше будто и правда что-то ударило, вдруг поймал себя на мысли, что за один вечер видел уже как минимум трёх разных Айзенов: ледяного и вежливого с утра, ядовитого и жестокого пять минут назад, и вот теперь этого - усталого, сухого, почти честного. Он покосился на Нэсти и по её лицу понял, что она думает о том же самом. — Знаете, - пробормотал он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь, растирая переносицу двумя пальцами, - такое чувство, что в этом человеке живёт сразу несколько разных людей. И, кажется, они друг друга не особо любят. Никто не стал комментировать это вслух. Но никто и не стал спорить. Разговор постепенно затих сам собой, перетекая в то приятное, сытое молчание, что наступает в конце долгого обеда, когда говорить уже не хочется, а сидеть вместе - ещё хочется. Опустевшие тарелки из-под карри давно составились стопкой на краю стола, а тарелка с моти опустела почти до дна. Айзен, так и не притронувшийся к сладкому всё это время, наконец потянулся за последним колобком, покрутил его между пальцами, будто оценивая нечто куда более важное, чем просто рисовое тесто, - и в этот момент его взгляд случайно скользнул по полированному боку начищенного медного чайника, стоявшего на столе. В выпуклом, слегка искажённом отражении, среди бликов от свисающих над столом ламп, на долю секунды мелькнуло чужое лицо - его собственное, но не совсем: та же челюсть, те же глаза, но с кривой, издевательской ухмылкой, какую сам Айзен никогда себе не позволял, - и рука отражения, там, в глубине начищенного металла, лениво, насмешливо помахала ему, будто здороваясь со старым знакомым. Айзен не вздрогнул. Он смотрел на это ровно секунду - долгую, тяжёлую секунду, - с холодным, почти брезгливым презрением, с каким смотрят на что-то давно надоевшее и от того особенно унизительное. А потом просто отвёл глаза и откусил моти, будто ничего не увидел вовсе.

***

Сидзуока.

Изуку долго молчал, глядя на собственные ладони - дрожащие, покрытые давними, побелевшими шрамами, поверх которых лежала свежая, ещё не до конца зажившая корка ссадин. Потом поднял взгляд на Тень, сидевшего напротив на корточках - в той же позе, что и он сам, зеркально, как всегда. — Можно вопрос? - произнёс он наконец, и голос его прозвучал тише, чем ему самому хотелось бы. - До того, до всего этого... ты же меня специально пугал. Специально мешал. Хотел, чтобы я сдох или чтобы совсем крышей поехал - и то, и другое тебя, кажется, вполне устраивало. А теперь ты... - он неопределённо повёл рукой в воздухе, - вот это всё. Помогаешь. Тренируешь меня. Заботишься, блять, будто я какой-то раненый щенок. Почему? Тень долго не отвечал. Достаточно долго, чтобы дождь, моросивший за пробитой крышей, успел сменить ритм несколько раз. — Ты правда хочешь, чтобы я ответил? - спросил он наконец, тихо, почти буднично. — Хочу. — Хорошо, - Тень чуть склонил голову, разглядывая его с тем странным, почти клиническим вниманием, с каким смотрят на что-то до конца ещё не изученное. - Тогда слушай. Я не стал добрее, Изуку. Я не поумнел, не пожалел тебя, не решил в один прекрасный день, что ты заслуживаешь передышки. Я просто наконец понял то, что должен был понять с самого начала: бежать мне отсюда некуда. Изуку нахмурился. — Что это значит? — Это значит, - Тень усмехнулся, но усмешка вышла какой-то не своей, слишком усталой для него, - что я не какой-то злодей из комикса, который может хлопнуть дверью и уйти в закат, если ему разонравится совместное жильё. Я не существую отдельно от тебя. Меня нет ни на одной карте, ни в одном теле, ни в одном месте этого проклятого мира, кроме как здесь, - он постучал себя по виску, - внутри твоей же головы. Если ты сдохнешь - я не останусь бродить по руинам в гордом одиночестве, тоскуя по старым временам. Я просто исчезну вместе с тобой, в ту же секунду, без права на эпилог. Так что все эти месяцы, что я тебя пугал, ломал, доводил до ручки, - это было не потому, что я хотел твоей смерти. Это было потому, что я, если совсем уж откровенно, наивно полагал, будто слом - это способ тебя закалить. Что если тебя достаточно сильно сломать сейчас, по частям, аккуратно, под присмотром, ты соберёшься во что-то, способное это всё пережить. Сволочная логика. Знаю. Но я тогда правда в неё верил. Изуку слушал молча, и по мере того, как Тень говорил, лицо его медленно менялось - челюсть сжалась, дыхание стало короче, а взгляд, до этого направленный прямо на Тень, соскользнул куда-то в пол, будто он не мог больше выдерживать этот разговор лицом к лицу. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, сами собой сжались в кулаки. — А теперь? - тихо спросил он. — А теперь я смотрю на календарь и вижу, что у меня заканчивается время на эксперименты, - Тень развёл руками - беспомощным, пустым жестом бесплотных пальцев, которые ничего не могли ухватить. - Времени до боя, который ты вряд ли переживёшь, если продолжишь тренироваться вполсилы, остаётся всё меньше. И если ты умрёшь там, в первом же бою, потому что я всё это время предпочитал ломать тебя, а не готовить, - я умру вместе с тобой. Так что нет, Изуку. Это не забота. Не доброта. Не искупление. Это чистой воды инстинкт самосохранения - такой же, как твой, потому что он и есть твой, просто говорит громче твоего в последнее время. Я не спасаю тебя, потому что полюбил. Я спасаю тебя, потому что ты - это единственное тело, в котором я вообще способен продолжать существовать, и мне, как выяснилось, совсем не хочется переставать. Повисла тишина - плотная, звенящая, куда более неуютная, чем любой из их прежних скандалов. — Выходит, - выговорил наконец Изуку, глядя куда-то мимо него, - всё это время. И тогда, когда ты пугал, и сейчас, когда помогаешь - это вообще никогда не было про меня, это всегда было только про тебя. — А ты правда думал, что тут вообще есть разница? - тихо спросил Тень. - Между мной и тобой? Я - это ты, Изуку. Каждое слово, которым я тебя когда-либо резал, я вытащил из тебя же самого, из того, что ты сам о себе думаешь в самые тёмные свои минуты, просто озвучил громче, чем ты бы решился вслух. Ненавидеть меня за это - всё равно что ненавидеть собственное отражение за то, что оно повторяет твои гримасы. Так что да. Это никогда не было про тебя отдельно от меня. Потому что отдельно от тебя меня попросту нет. Изуку долго молчал, чувствуя, как что-то внутри груди сжимается в тугой, холодный узел - не боль, что-то хуже боли, что-то похожее на узнавание. — Мразь ты, - произнёс он наконец, без злости, почти с облегчением, будто это было единственное, что он вообще мог сейчас сказать. — Возможно, - согласился Тень. - Но я хотя бы честная мразь. Сегодня, во всяком случае. Так, - он тут же поднялся, отряхивая несуществующую пыль с несуществующей одежды - привычка, оставшаяся, видимо, ещё с тех времён, когда у него было хоть какое-то представление о себе как о живом человеке. - Раз уж мы тут разоткровенничались, может, наконец делом займёмся, пока у нас ещё есть на это время? Для начала - найди нож. — Нож? - Изуку удивлённо моргнул, поднимаясь следом. - Зачем? — Скоро узнаешь, - туманно отозвался Тень. - Иди ищи. Изуку уже развернулся было к двери, но остановился на полпути, обернувшись. — Знаешь, в чём прикол? - сказал он вдруг. - Ты мне только что фактически признался, что днями напролёт меня доводил из какой-то там своей теории закалки. Раньше я тебя за это конкретно ненавидел - огрызался, посылал, старался вообще не слушать, если получалось. А сейчас ты говоришь "найди нож" - и я просто разворачиваюсь и иду искать, даже не съязвив в ответ. Когда это вообще успело перестать быть спором? Тень смотрел на него молча пару секунд. — Может, потому что раньше огрызаться было единственным способом хоть как-то сопротивляться, - сказал он наконец. - А теперь ты, кажется, где-то по пути решил, что сопротивляться больше незачем. Не знаю, что из этого хуже. Иди уже. Нож сам себя не найдёт. Изуку хмыкнул - невесело, но хоть что-то - и всё же пошёл. Первым делом он перерыл собственный рюкзак - на дне, среди пачек сигарет и обёрток от давно съеденных консервов, ножа не оказалось; он был почти уверен, что когда-то туда его клал, и от этой мелкой, глупой пропажи стало почему-то по-настоящему обидно, будто она значила больше, чем просто отсутствие ножа. Он двинулся по дому - через кухню, где ящики давно были выпотрошены прежними мародёрами, оставившими после себя только гнутые вилки да пару треснувших тарелок; через то, что раньше было гостиной, а теперь представляло собой мокрое, заваленное обломками потолочных балок месиво. В доме нашлись две отвёртки, ржавый штопор без ручки и ножницы для бумаги, настолько тупые, что ими вряд ли получилось бы разрезать даже собственный рукав. — Негусто, - хмыкнул он вслух, засовывая находки за пояс на всякий случай. Спустился в подвал он почти случайно - заметил приоткрытую дверцу под лестницей, наполовину скрытую обвалившейся штукатуркой, и там же, у самого порога, лежали двое, слишком тронутых разложением, чтобы разобрать хоть одну черту лица, - но по обручальным кольцам на скрюченных пальцах и остаткам одежды угадывались муж и жена. Просто ещё двое из бесконечного списка тех, кого Изуку молча пересчитывал в уме каждый раз, входя в очередной дом. Он перешагнул через тела - привычно, без содрогания, которое, наверное, полагалось бы испытывать человеку, ещё не до конца потерявшему связь с самим собой, - и спустился по скрипучей лестнице в темноту. Подвал оказался на удивление целым. То ли мародёры сюда просто не добрались, отпугнутые трупами наверху, то ли попросту не заметили дверь - но на полках, аккуратно расставленные, стояли бутылки: вино, что-то покрепче, начатая бутыль медицинского спирта, а рядом с ними - несколько банок консервов и мешок то ли риса, то ли крупы, отсыревший, но не тронутый плесенью. А в углу, воткнутый в деревянную колоду для рубки дров, обнаружился топор - тяжёлый, с потемневшим от времени лезвием, но всё ещё острый, когда Изуку осторожно провёл по нему пальцем. Он забрал бутылку спирта и топор, поднялся наверх - и замер на пороге комнаты. — Тень? Тишина. — Эй, я нашёл, - повторил он, чуть громче, оглядывая пустую комнату. - Ты просил нож, у меня тут кое-что получше. Ответа не было. Ни звука, ни привычного ощущения чужого присутствия за плечом, к которому он успел привыкнуть настолько, что перестал его замечать, - а теперь, когда оно вдруг пропало, тишина обрушилась на него будто удар под дых. — Тень, - позвал он снова, уже с нотками паники в голосе, оборачиваясь по сторонам. - Это не смешно. И тут пол под ногами качнулся - не по-настоящему, а так, как качается пол у человека, чей мозг решил, что пора снова напомнить ему, где он на самом деле находится. Из тёмных углов комнаты начали проступать фигуры - сперва размыто, как пятна на мокрой бумаге, потом всё чётче: женщина без лица, старик, которого он никогда не видел живым, десятки, сотни силуэтов, тянущих к нему руки. Голоса наслаивались друг на друга - плач, крики, чьё-то хриплое, надрывное "за что", кто-то звал его по имени голосом, до ужаса похожим на голос его матери. — Нет, нет, только не сейчас, - Изуку зажал уши руками, роняя бутылку, которая с глухим стуком покатилась по полу, не разбившись. - Тень! ТЕНЬ! И Тень возник - рывком, будто его выдернули откуда-то силой, - и весь этот хор голосов, вся эта толпа безликих фигур схлопнулась одним движением, будто кто-то щёлкнул выключателем. Тишина, настоящая тишина, обрушилась на комнату так резко, что у Изуку зазвенело в ушах. — Эй, я тут, - быстро проговорил Тень, опускаясь рядом с ним на корточки, хотя коснуться так и не мог. Изуку дышал рвано, часто, вцепившись пальцами в собственные плечи так, что ногти впивались в кожу сквозь ткань. — Где ты был, - выдавил он, всё ещё дрожа. - Ты просто... пропал. — Не пропал, - тихо ответил Тень. - Отступил на пару шагов, вот и всё. Иногда мне нужно, чтобы ты хоть немного сам, без подсказки, разбирался с бытовыми мелочами - вроде поиска ножа в разрушенном доме. Но, как видишь, ты не продержался и пяти минут. — Спасибо, утешил, - огрызнулся Изуку, всё ещё тяжело дыша. — Это не в укор тебе, - Тень покачал головой. - Это ровно то, зачем я тут вообще нужен, помимо тренировок. Знаешь, что случится, если однажды я не успею вот так же быстро всё это разогнать? Если ты, посреди такого приступа, среди этой толпы, с молниями наготове, решишь, что нужно "защищаться"? Один твой полноценный удар вслепую, Изуку, снесёт квартал. Может, город. Ты уже не тот тщедушный пацан с блокнотиком, который боялся опоздать на пары. Так что да - я тут ещё и для того, чтобы ты одним взмахом руки случайно не прикончил самого себя. И заодно - всех, кто окажется рядом. Изуку долго молчал, медленно приходя в себя, - а потом вдруг нахмурился, глядя на Тень уже другим взглядом, более цепким, более трезвым. — А как ты это вообще делаешь, - спросил он тихо. - Вот так, мгновенно. Я сам с этим борюсь по полчаса, считаю до тридцати, срываю голос - а ты просто... щёлкаешь пальцами, и всё исчезает. И раньше тоже так было - помню, ты как-то кричал мне СТОЙ, один раз, во весь голос, - и я стоял. Как вкопанный. Ни секунды промедления, ни единой собственной мысли между твоим криком и моим телом. И тот раз, когда ты крикнул УБЕЙ - я убил. Не подумав ни секунды. Тень промолчал - и это молчание, в котором обычно было полно ядовитых острот, сейчас показалось Изуку особенно красноречивым. — Раньше я об этом не задумывался, - продолжил Изуку медленнее, будто озвучивал мысль впервые для самого себя, а не для Тени. - Списывал на то, что ты - это я, значит, и реакция моя же собственная, просто более быстрая версия. Но чем дальше, тем меньше это похоже на инстинкт. Это похоже на... - он замялся, подбирая слово, - на контроль. Будто у тебя есть прямой доступ к моим рукам в обход меня самого. И я не знаю, Тень, если честно - это по-прежнему пугает меня сильнее, чем толпа мертвецов в углу. Тень долго смотрел на него, и его неясные, ускользающие черты будто застыли - серьёзно, тяжело, без единой попытки отшутиться, как он обычно делал, стоило разговору зайти слишком глубоко. — Может, - сказал он наконец, очень тихо, - я просто та часть тебя, которая всё ещё способна принимать решения быстрее, чем ты успеваешь себя пожалеть. А может, дело не во мне. Может, дело в тебе - и в том, что чем чаще ты мне подчиняешься, тем послушнее становится твоё собственное тело чужому голосу в твоей же голове, кем бы этот голос ни был. Я правда не знаю ответа, Изуку. И, если честно, с каждым днём мне это нравится всё меньше. Он поднялся, отряхивая пустоту. — Но не сегодня будем в этом разбираться. Подними спирт, пока не разлил. У нас ещё топор, и у нас ещё очень много работы. Изуку поднял с пола укатившуюся бутылку, поставил её на единственный уцелевший стол, а сам полез в рюкзак - и через секунду его пальцы, всё ещё чуть дрожащие, нашарили на самом дне мятую пачку сигарет. Он вытащил одну, прикурил от зажигалки, которую таскал с собой уже который месяц, и глубоко, до самого дна лёгких, затянулся. Никотин расходился по телу медленно, тупо приглушая нервы, - единственное, что хоть как-то работало против этой вечной, звенящей дрожи в руках. За эти месяцы он изменился так, что сам не узнал бы себя в зеркале, попадись оно ему целым, - высокий, куда шире в плечах, чем был год назад, с руками, которые давно перестали быть руками школьника и превратились в нечто куда более жёсткое, обтянутое буграми мышц и сеткой старых, побелевших шрамов, поверх которых теперь ложились новые, свежие царапины и ссадины. Костюм героя, некогда безупречно зелёный, давно превратился в лохмотья - рукав левой перчатки был напрочь оторван, обнажая исцарапанное предплечье, на груди зияла дыра, кое-как стянутая нитками, а сама ткань, некогда пахнувшая заводом, теперь пропиталась гарью, кровью и дождём настолько, что цвет угадывался с трудом. Волосы отросли, свалялись, лезли в глаза - глаза, которые сам он в последний раз видел ясными и живыми где-то в другой жизни, а теперь в них застыло что-то тусклое, вымотанное, будто внутри давно перегорела какая-то важная лампочка. — Ну что, - выдохнул он дым в потолочную дыру, куда всё ещё сыпалась мелкая морось, - с чего начнём? — С регенерации, - без раздумий ответил Тень, усаживаясь напротив на груду обломков. - Из всего, что у тебя есть, это самое важное. Молнии, сила, скорость - всё это красиво, но без нормальной регенерации ты сдохнешь от первой же серьёзной раны, если рядом не будет доктора с золотыми руками. А доктора, сам понимаешь, здесь можешь не надеяться. — Согласен, - Изуку затянулся снова, прищурившись от дыма. - Это вообще, наверное, самая опасная из всех мутаций, что я в себе нашёл. Я по ней вообще ничего толком не знаю - только то, что она включается сама, когда мне совсем плохо, и что раньше срабатывала как-то иначе. Медленнее. Проще. — Вот и выясним, как оно теперь, - кивнул Тень. - Начнём с малого. Порежь себя. Изуку замер на середине затяжки. — Эм, нет, - он выставил перед собой ладонь с зажатой сигаретой. - Селфхармом я заниматься не буду, извини. У меня и без того веселья хватает. Тень посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом - таким, каким смотрят на человека, только что сказавшего откровенную глупость. — Серьёзно? - переспросил он. - Ты? Мне? Сейчас? Говоришь это? — А что не так? — Да буквально всё, - Тень фыркнул, но в этом фырканье не было ни капли веселья. - Хочешь, я тебе перечислю, чем ты занимался весь тот неполный год, что успел проучиться в Юэй? Разгонял причуду на полную в каждом бою - и раз за разом ломал себе пальцы, потому что забывал распределять нагрузку. Бился ногами с такой силой, что сам себе крошил кости, в каждом втором спарринге, потому что тебе было плевать на собственный скелет, лишь бы добить. Твой коронный удар с разворота - да ты уже сбился со счёта, сколько раз выбивал себе плечо одним движением. Спортивный фестиваль против Тодороки - раздроблена вся правая рука, локоть в труху. Один особенно паршивый бой - три сломанных ребра и внутреннее кровотечение, о котором ты полдня молчал, потому что "не хотел никого беспокоить". Я уж молчу про то, что творилось после мутации, когда ты вообще перестал считать, что тебе можно, а что нельзя. Так что нет, Изуку. Ты не "не занимался селфхармом". Ты занимался им профессионально, планомерно, с первого же дня, просто у этого было красивое название - "геройство". Разница чисто косметическая. Изуку долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты, а потом медленно опустил взгляд на собственные руки - на сетку белых, годами копившихся шрамов, что тянулась от костяшек до самых предплечий, и на новую, ещё розовую полосу через скулу, которую он умудрился заработать уже здесь, в руинах, и которая, судя по всему, останется с ним навсегда. — Блять, - выдохнул он тихо. - Ты прав. — Разумеется прав, - беззлобно фыркнул Тень. - Спорить с собой - гиблое дело, я в этом убеждаюсь каждый день. Изуку затушил окурок о подошву ботинка и поднялся, подхватывая с пола топор и бутылку спирта. — Ладно. Тогда с чего начинаем? — Для начала обработай лезвие, - Тень кивнул на топор. - Не хватало ещё, чтобы ты сдох не от самой раны, а от заражения крови, потому что резал себя ржавым куском металла из чьего-то заброшенного подвала. Изуку послушно свинтил крышку бутылки, поднёс горлышко к носу, поморщился от резкого спиртового запаха - и, чуть помедлив, вдруг наклонил бутылку к собственным губам. — Так, СТОП, - тут же взвился Тень, чуть не подпрыгнув на месте. - Так, э-э-э, стоп-стоп-стоп! Бухать будешь потом, если доживём! Сейчас это исключительно антисептик, а не аперитив! Изуку фыркнул, отводя бутылку от лица. — Расслабься, - он невесело усмехнулся, - я ещё не настолько конченый, чтобы бухать посреди апокалипсиса. Тень с явным облегчением выдохнул, и что-то похожее на настоящую, тёплую улыбку тронуло его неясные, ускользающие черты. — Ну и славно. А то мне только пьяного членовредительства не хватало для полного счастья. Изуку молча полил лезвие топора спиртом, наблюдая, как жидкость стекает по тёмному металлу мутными разводами, смывая пыль и ржавчину, - а потом уселся обратно на обломки, положил левое запястье на колено, ладонью вверх, и взял топор в правую руку, разворачивая его так, чтобы острая кромка легла плашмя вдоль вены. — Без причуды, - напомнил Тень, наблюдая за этим с непривычной серьёзностью. - Сначала посмотрим, на что способно голое тело. Глубокий порез. Не царапина - мне нужна нормальная рана, чтобы было что сравнивать. Изуку кивнул, не поднимая глаз, - и его лицо на секунду сделалось совершенно, пугающе пустым, будто он на время просто вышел из собственной головы, оставив внутри только руки, которым предстояло сделать то, что он сам сделать не решился бы, останься там хоть капля прежнего себя. Он надавил лезвием - сперва осторожно, потом резче, одним движением, точно вскрывал не собственную кожу, а просто очередную деталь разобранного механизма, - и потянул топор вбок. Боль пришла не сразу, а с опозданием на долю секунды, будто тело сперва не поверило, что он это всё-таки сделал, - а потом ударила разом, горячо и остро, и кровь хлынула по запястью густой, тёмной струёй, закапала на пол между его ботинками. — Ебать, - выдохнул он сквозь зубы, зажмурившись. — Держи руку неподвижно, - скомандовал Тень, наклоняясь ближе, насколько позволяло его бесплотное тело. - Смотри на рану. Не отворачивайся. Рана и правда затягивалась - но медленно, мучительно медленно, словно нехотя: края её едва заметно подрагивали, стягиваясь по миллиметру, пока кровь продолжала течь почти в прежнем темпе, стекая по пальцам и капая на пол уже целой лужицей. Прошла минута. Потом другая. Изуку начал ощутимо бледнеть, а голова его качнулась, будто он вот-вот мог завалиться на бок. — Так, харэ, - резко сказал Тень, и в его голосе впервые прорезалась настоящая тревога. - Активируй причуду. Живо. — Но ты же сказал… — Я сказал посмотреть, на что способно голое тело, а не сколько крови ты готов из себя выпустить ради науки, - оборвал его Тень. - Мы уже увидели достаточно. Без Один за Всех твоя регенерация - это дай бог обычная человеческая, может, чуть быстрее. Понимаешь, что это значит? Если Айзава окажется рядом и сотрёт тебе причуду хоть на секунду - ты остаёшься с обычным телом, которое истекает кровью точно так же, как любое другое. Никакого запаса прочности. Активируй. Сейчас же. Изуку послушно стиснул зубы и потянулся к тому знакомому, привычному ощущению внутри груди - и по его телу тут же пробежали маленькие, шипящие зелёные молнии, оплетая запястье, руку, скатываясь по пальцам мелкими злыми искрами. Рана на глазах затянулась - не мгновенно, но стремительно, за пару секунд, кожа срослась, оставив после себя только тонкую, розовую полосу и засохшую корку крови вокруг. Изуку выдохнул, разжимая стиснутые челюсти, и посмотрел на собственное запястье с каким-то отстранённым, почти научным удивлением. — Вот это, - тихо сказал он, - совсем другое дело. — Хорошо, - произнёс Тень, разглядывая исчезающие с запястья Изуку остатки зелёных искр с тем же клиническим вниманием, с каким смотрел бы на показания приборов. - Порез мы проверили. Теперь нужно что-то серьёзнее. Отруби себе палец. Изуку замер. — Ч-чё? — Палец, - терпеливо повторил Тень, будто просил передать соль за столом. - Мизинец для начала, не самое незаменимое, что у тебя есть. Порез - это одно, а полная ампутация - совсем другое. Мне нужно знать, отрастает ли у тебя вообще то, что отрублено целиком, а не просто зарастает края раны. — Ты издеваешься? - Изуку помотал головой, чувствуя, как в груди что-то оборвалось и покатилось вниз, тяжёлое и холодное. - Я только что порезал себе вену, и то на пределе. Ты хочешь, чтобы я взял и... - он не смог договорить, глядя на собственную ладонь так, будто она вдруг перестала быть частью его тела. От одной только мысли об этом голова качнулась, и по краям зрения снова заплясали тени - размытые, ещё не оформившиеся до конца силуэты, но уже достаточно явные, чтобы в ушах зашумело далёкое, знакомое эхо голосов. — Мы иначе не проверим мутацию до конца, - сказал Тень, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только ровная, будничная непреклонность. - Порез затягивается - это одно. Регенерация чего-то отсутствующего целиком - совсем другой уровень, и именно это тебе понадобится там, где Звезда и Полоса или кто угодно из этой пятёрки просто снесёт тебе конечность одним движением. Тебе нужно знать заранее, отрастишь ты её обратно или сдохнешь от кровопотери на асфальте. — Есть же другой способ, - выдавил Изуку, всё ещё глядя на свою руку. - Можно же как-то... — Нет, - оборвал его Тень. - Другого способа нет. И ты это знаешь не хуже меня. Изуку молчал, чувствуя, как знакомое давление снова сжимает виски - то самое, что он уже почти успел забыть за последние пару часов относительного затишья: не крик, не приказ, а именно вот это, тихое, методичное подталкивание, от которого некуда было деться, потому что источник его сидел не где-то снаружи, а прямо внутри собственной черепной коробки. — Ты же сам это только что понял, - тихо продолжил Тень. - Ты уже занимался этим два года. Ломал себе кости, потому что было надо. Разница только в том, что сейчас ты делаешь это осознанно, а не в горячке боя. Тебе просто нужно перестать думать - и начать. Голоса на периферии стали громче, наслаиваясь друг на друга - и в этом гуле Изуку начал различать что-то очень похожее на слова Тени, повторённые эхом десятков чужих, безликих ртов. — Хорошо, - выдохнул он наконец, и голос его прозвучал совсем чужим. - Хорошо. Дай мне секунду... Он стянул с левой руки то, что осталось от перчатки, - обгорелые лоскуты ткани, едва державшиеся на запястье, - и снова потянулся за бутылкой спирта, поливая лезвие топора заново, хотя оно и так было чистым после первого раза. Руки тряслись так, что часть жидкости пролилась мимо, на пол, темнея на досках расползающимся пятном. — Давай, давай, - подбадривал его Тень, и в этих словах, вопреки всему, было что-то похожее на настоящую поддержку, а не только давление. - Ты справишься. Один палец. Просто один палец. Изуку опустился на колени перед деревянной колодой, найденной здесь же, в подвале, - той самой, в которую был воткнут топор, - и положил левую руку на её потрескавшуюся поверхность, растопырив пальцы. Мизинец он отвёл чуть в сторону, отделяя от остальных. Он поднял топор. Холодный металл лезвия на мгновение коснулся кожи у самого основания пальца - просто коснулся, ещё не разрезая, - и в этот момент все голоса в его голове вдруг слились в один, слитный, оглушительный гул, а собственное дыхание, судорожное, частое, стало вдруг единственным звуком, который он различал ясно, будто весь остальной мир сжался до этого одного, узкого тоннеля между лезвием и костью. Секунда растянулась в вечность. — Давай, - тихо, почти шёпотом произнёс Тень. Изуку опустил топор. Звук был коротким, тупым, влажным. Боль пришла почти сразу следом - и оказалась хуже всего, что он испытывал раньше, даже хуже того, как Шигараки в их последнем бою крошил ему кости одним касанием пальцев. Та боль была чужой: она приходила снаружи, от чужого удара, от чужой воли, - и тело могло хотя бы списать её на врага. А эта родилась изнутри, от его собственной руки, от его собственного решения, - и оттого казалась вдесятеро острее и вдесятеро гаже, будто тело отказывалось признавать её настоящей. Он закричал - хрипло, рвано, зажимая обрубок правой рукой, а кровь хлестала между пальцами тёмными, горячими толчками, заливая колоду, пол, его собственные колени. Голоса взорвались разом - вой, плач, крики, чьи-то безликие лица придвинулись вплотную, шепча что-то на грани слышимости, и весь мир вокруг него скрутился, смазался, превратился в один сплошной ревущий хаос, в котором не осталось ничего, кроме боли и звука собственного голоса, срывающегося на визг. А потом по его телу побежали молнии. Не зелёные. Чёрные - густые, тяжёлые, с шипением расползающиеся от обрубленного пальца вверх по руке, к плечу, разветвляясь по коже тонкими, будто выжженными трещинами. — Твою мать, - выдохнул Тень, отшатнувшись, несмотря на всю свою бесплотность. - Вот оно. Обрубок на глазах начал меняться: из раны, среди сгустков крови, потянулось что-то новое - тонкая, розовая, пульсирующая плоть, обрастающая костью, кожей, ногтем, - и весь этот процесс, вместо того чтобы занять минуты, занял едва ли пару секунд, стремительный, лихорадочный, словно кто-то отмотал плёнку заживления на бешеной скорости. Но боль от роста не уступала боли от самого удара - если не превосходила её: Изуку выгнулся, зажмурившись, вцепившись в собственное запястье так, что ногти прорезали кожу, и звук, который вырвался из его горла, больше не был криком - это был какой-то низкий, звериный вой, потерявший всякое сходство с человеческой речью. Прошло, может быть, десять секунд. Может быть, тридцать - он потерял счёт. А потом всё разом стихло. Молнии угасли. Голоса отступили, будто их выключили тем же щелчком, что и в прошлый раз. Изуку сидел на коленях перед колодой, тяжело дыша, глядя на собственную левую руку - целую, новую, с розовым, ещё чуть блестящим мизинцем, который на первый взгляд ничем не отличался от остальных четырёх пальцев. — Ты в порядке? - осторожно спросил Тень, наклоняясь ближе. — Нет, - выдохнул Изуку, но голос его звучал странно ровно для человека, который только что выл раненым зверем. - Но, кажется, ещё в сознании. Это уже прогресс. Тень долго молчал, разглядывая его с тем самым цепким вниманием, каким смотрел на молнии. — Ты заметил? - спросил он наконец. - Чёрные. Не зелёные. — Заметил, - Изуку слабо кивнул, всё ещё разглядывая новый палец, сгибая и разгибая его, будто проверяя, настоящий ли. - Как в тот раз. В Дейке. — Именно, - Тень не стал уточнять, что именно произошло тогда, и Изуку не стал спрашивать - оба слишком хорошо это помнили. - И знаешь, что интереснее всего? Пока горели чёрные - регенерация шла в разы быстрее, чем с зелёными на запястье. Не в полтора раза. В разы. Изуку нахмурился, обдумывая это. — То есть чем хуже мне, - медленно проговорил он, - тем быстрее я лечусь? — Похоже на то, - мрачно подтвердил Тень. - Регенерация у тебя завязана не просто на активацию причуды, а конкретно на то, насколько тебе плохо в моменте. Боль, паника, вот это всё, через что ты только что прошёл, - судя по всему, чем сильнее нагрузка на психику, тем глубже причуда себя разгоняет. Что, если вдуматься, довольно паршивая новость. — Почему паршивая? - Изуку поднял на него усталый взгляд. - Разве не хорошо, что я могу лечиться быстрее в бою, когда мне и правда плохо? — Хорошо, - согласился Тень, - ровно до тех пор, пока ты сам решаешь, когда тебе плохо. А что будет, если однажды это решит не твоя голова, а просто достаточно долгая, достаточно грязная драка? Ты хоть представляешь, во что превратишься, если единственный способ разогнать регенерацию на полную - это довести себя до края каждый раз? Изуку не ответил. Он просто продолжал сгибать и разгибать новый мизинец, глядя на него так, будто видел в этом крошечном, безобидном движении что-то куда более пугающее, чем обычно кажется отросшему заново пальцу. — Теперь руку, - произнёс Тень. Голоса, не смолкавшие в голове Изуку ни на секунду с той самой минуты, как топор впервые коснулся кости, взвыли громче - будто почуяли новую добычу раньше, чем он сам осознал сказанное. — Что, - выдавил он, и смех, вырвавшийся следом, вышел совсем не смехом - короткий, рваный, на самой грани всхлипа. - Что ты сейчас, блять, сказал? — Руку, - повторил Тень, ровно, без единого намёка на смягчение. - Не кисть. Целиком. До локтя. Изуку вскочил рывком, будто из-под него выдернули пол, попятился, впечатался спиной в стену - и захохотал в голос, дико, взахлёб, мотая головой, а из глаз при этом текло не пойми от чего: то ли от смеха, то ли от того, что творилось внутри черепа. — Ты ебанулся, - выплюнул он наконец, задыхаясь. - Ты реально, нахуй, ебанулся. Мизинец - ладно, хер с ним, я его уже отдал, переживу. Но рука? Ты хочешь, чтобы я взял и отрубил себе, нахуй, руку? — Именно, - холодно подтвердил Тень. - Потому что палец нам ничего толком не сказал. Мелочь, которая вполне могла отрасти на остаточном ресурсе. Рука - это масса. Это кровь. Это твой настоящий потолок, и я должен знать, есть ли он у тебя вообще, прежде чем это выяснится в бою, а не здесь. — Нет, - Изуку помотал головой, вжимаясь в стену так, будто надеялся провалиться сквозь неё насквозь. - Нет, я не могу. Придумай что-то другое. — Другого нет, - Тень надвинулся ближе - вернее, сделал то, что заменяло ему шаг, соскользнув вперёд бесплотной тьмой. - Мы это уже проходили сегодня. Повторить? — Мне поебать, сколько раз ты это повторишь, - голос Изуку сорвался в тонкий, ломкий крик. - Я себе руку не отрублю, ты понял? Не буду! Тень молчал - долго, куда дольше, чем должен был бы молчать голос в чужой голове, - и в этом молчании было что-то холодное, расчётливое, что-то, что Изуку почти успел забыть за последние спокойные часы. — Знаешь, что делают с такими, как ты, когда они приходят в бой недоделанными? - произнёс он наконец - тихо, но каждое слово падало, как удар. - Их находят потом по частям. Собирают с асфальта в мешки, потому что руки, ноги, голова - всё в разных концах улицы. И знаешь, что самое смешное, Изуку? Ты сейчас как раз выбираешь именно это. Ты стоишь тут, дрожишь над одной несчастной рукой, - а через неделю кто-то будет собирать по кускам всё, что от тебя останется, потому что ты оказался слишком жалким слабаком, чтобы потерпеть боль сейчас, пока это ещё вообще что-то решает. Голоса взорвались разом - не единым словом на этот раз, а самим этим образом, разорванным на части телом, подхваченным десятками безликих ртов: «ПО КУСКАМ! ПО КУСКАМ! СЛАБАК! СЛАБАК! ПО КУСКАМ!» И что-то внутри Изуку лопнуло так резко и так тихо, что он сам не заметил момента разрыва. Он не ответил ни слова. Просто разодрал на себе то, что осталось от рукава, до самого локтя, обнажая исполосованное шрамами предплечье, и бросился к колоде, рухнув на колени с такой силой, что в собственной груди что-то хрустнуло, - а изо рта вместо слов вырвался только низкий, звериный рёв, в котором не осталось ни одной узнаваемой буквы. Он вбил предплечье в потемневшее от старой крови дерево и вцепился в топор обеими руками, потому что одной уже не хватало сил его удержать, - а голоса вокруг продолжали реветь, десятки безликих лиц придвинулись вплотную, требуя, воя, и среди всего этого хаоса он уже не мог сказать, кто именно сейчас отдаёт приказы - Тень, толпа мертвецов или какая-то последняя, сорвавшаяся с цепи часть его же собственного рассудка. Тень не сказал ничего. Он просто смотрел, застыв, - и, кажется, впервые за весь этот вечер не находил ни одного слова, глядя на то, с каким исступлённым, почти жадным остервенением Изуку сам укладывал собственную руку под удар. Изуку закричал - без слов, просто криком, идущим откуда-то из самой глубины груди, - и обрушил топор вниз. Звук был другим, не таким, как с пальцем, - тяжёлым, влажным, хрустким, с сухим треском переломанной кости, - и боль пришла не волной, а сразу целым океаном, затопившим всё его сознание одним ударом, стирая мысли, стирая слова, оставляя только чистый, первобытный вой, рвущийся из горла настолько долго и настолько громко, что сорвал голос уже на середине. Кровь хлынула из обрубка фонтаном, заливая колоду, пол, его собственные колени, - и он повалился набок, зажимая то, что осталось от руки, а отрубленная её часть, всё ещё в перчатке, всё ещё узнаваемая, шлёпнулась на доски рядом с ним, в растущую лужу собственной же крови, и он видел её краем глаза - собственную кисть, лежащую отдельно от него, - и от этого зрелища что-то в его голове окончательно, необратимо переключилось. Он больше не кричал слова. Он выл, скулил, смеялся - всё одновременно, вперемешку, - катаясь по полу среди осколков и собственной крови, а голоса вокруг него не утихали, продолжая реветь тем же хором, что и раньше: «СЛАБАК! СЛАБАК! СЛАБАК!» Только теперь он уже не мог разобрать, кричат ли они снаружи или это его собственный голос раздваивается, множится, отражается от стен его же черепа. А потом снова пришли молнии. Чёрные - гуще, тяжелее прежних, они окутали его целиком, от плеча до обрубка, потрескивая, шипя, оставляя за собой запах палёного озона, и обрубок начал меняться прямо на глазах: из раны потянулась новая плоть, обрастая мышцами, сухожилиями, костью, кожей, - процесс, который должен был занимать месяцы в лучшей больнице мира, здесь занял едва ли пятнадцать секунд, лихорадочных, стремительных, будто кто-то отматывал время назад. Тень наблюдал за этим молча - и чем дольше он смотрел, тем сильнее менялось выражение его неясного, ускользающего лица. Потому что новая рука отрастала не просто рукой. Она отрастала в точности такой же, какой была прежняя, - с той же сеткой старых шрамов вдоль предплечья, с тем же неровным следом от давнего ожога у локтя, с той же родинкой на тыльной стороне ладони, что была там ещё до всех этих месяцев ада. Ни одной детали не пропало. Ни одна царапина не исчезла и не появилась заново в другом месте. Тело будто не отращивало новую плоть - оно с абсолютной, пугающей точностью копировало то, что было прежде, вплоть до мельчайшей отметины. — Изуку, - тихо позвал Тень. - Ты это видишь? Рука... она вернулась абсолютно такой же. Каждый шрам на месте. Это не должно быть так точно, это не... Изуку не ответил. Он сидел, вжавшись спиной в угол комнаты, подтянув колени к груди, обхватив себя целой уже рукой, - и раскачивался взад-вперёд, мелко, судорожно, глядя в одну точку перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Голоса в его голове не стихли - наоборот, ревели громче, чем когда-либо, оглушительным, бессвязным гулом, - но снаружи он не издавал ни звука, будто вся боль, весь этот хаос ушли куда-то внутрь, в такое глубокое, замкнутое место, откуда наружу больше не пробивалось ничего. — Изуку, - Тень опустился рядом с ним на колени, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. - Эй. Ты меня слышишь? Ответа не было. Только мерное, безостановочное покачивание, только тихий, едва слышный скулёж сквозь стиснутые зубы, только взгляд, устремлённый в никуда, - и Тень, глядя на это, вдруг с ледяной, абсолютной ясностью осознал, что то, с чем он сейчас столкнулся, куда страшнее, чем просто мальчик, забившийся в грязный угол разрушенного дома. Это было куда-то намного, намного глубже.

***

Токио. Главная больница.

Палата Наган находилась в конце коридора четвёртого этажа - последняя дверь, отдельная, без таблички с именем, только номер и разболтанная кнопка вызова медсестры, к которой явно никто не спешил чинить проводку. У самой двери, на неудобном пластиковом стуле, скучал охранник в штатском - формальность, потому что удержать её, если бы она и правда захотела уйти, он вряд ли смог бы, но инструкция есть инструкция: заключённая, выпущенная под подписку, а не просто пациентка. Савада остановилась у двери на секунду дольше, чем требовалось, - не потому, что колебалась, а потому, что мысленно ещё раз пробежалась по тому, что предстояло сказать, раскладывая слова по нужным полочкам, как раскладывала их всегда, перед любым разговором, который имел значение. Она постучала - два коротких, вежливых удара - и, не дожидаясь ответа, вошла. Наган сидела у окна, наполовину развёрнутая к серому, затянутому облаками небу, - в больничном кресле, а не на кровати, будто одно только лежание было для неё формой поражения, которую она себе не позволяла. Левая половина лица так и осталась стянутой сеткой тонких, серебристых шрамов - там, где кожу когда-то пришлось латать заново после того боя, - но смотрела она по-прежнему цепко: взгляд тут же нашёл вошедшую и остался на ней, немигающий, оценивающий. Того, что осталось от правой руки, не было видно под рукавом больничного халата - там, где ей отрастили новую, ещё непривычную конечность из металла и пластика, взамен той, что оторвал ей мальчишка вместе с её собственной причудой. На коленях у неё, придерживаемая единственной живой рукой, лежала маленькая, обтрёпанная по краям фотография - девочка лет восьми, темноволосая, серьёзная, неловко позирующая перед камерой в школьной форме. Наган водила по ней большим пальцем, медленно, будто стирала невидимую пыль, и, услышав стук, не сразу подняла голову - а когда подняла, фотография уже исчезла где-то в складках халата, спрятанная тем же движением, каким прячут не секрет, а рану. — А я думала, кто из вас первым явится, - сказала она вместо приветствия, не оборачиваясь до конца. - Ставила на Такэду. Проиграла сама себе. — Такэда занят фронтом, - ровно ответила Савада, прикрывая за собой дверь. - Меня отправил. — Ну ещё бы, - Наган хрипло усмехнулась. - Кто ж ещё умеет так красиво уговаривать людей на всякую хуйню, как ты, Рейко. — Как самочувствие? — Как у человека, которому лицо собирали заново по кускам, - Наган пожала плечами, будто речь шла о простуде. - Бывало и хуже. Не жалуюсь. Давай сразу к делу, без вот этой твоей заботливой прелюдии - я всё равно знаю, зачем ты приехала. Савада прошла вглубь палаты, остановилась у изножья кровати - не слишком близко, соблюдая ту самую выверенную дистанцию, которую держала со всеми, - и сложила руки перед собой. — Такэда хочет вернуть тебя на службу. Причуда сейчас вторична - дай тебе любую оптику из арсенала, и ты справишься не хуже прежнего, а то и лучше многих. Нам нужен твой опыт против Мидории и против тех, кто прилетел из-за океана его искать. — Не пойду, - коротко сказала Наган, прежде чем Савада успела договорить хоть слово дальше. — Даже не выслушав условия? — А что тут слушать. Я один раз уже поохотилась на этого пацана по вашему заказу. Из шестерых детей, которых я убила, чтобы его выманить, я не забыла ни одного лица, Рейко. Ни одного. Так что нет. Больше я в эту вашу арифметику не игрок. Наган отвернулась обратно к окну, глядя, как по стеклу расползаются мутные полосы дождя. — Я гоняла его по всей Дейке, Рейко. Часа два, не меньше. Прострелила ему бок, плечо, руку - а он вставал и шёл дальше, будто это не пули, а осы покусали. Под конец он меня всё-таки достал - поймал за запястье, когда я целилась во второй раз, и оторвал мне руку напрочь, вот прямо с плечом, как ветку от дерева выламывают. А потом занёс кулак, чтобы закончить. И я, уже одной рукой, всадила в него из того, что у меня оставалось от причуды, - в упор, в грудь. Три заряда. Он упал. И не сдох, представляешь? Встал через пятнадцать секунд, целый, будто заново родился, и опять пошёл на меня. Она замолчала на секунду, разглядывая собственную культю под рукавом, будто там всё ещё было что рассматривать. — Он меня чуть не задушил своим кнутом. Я успела всадить в него последнюю пулю - прямо в горло, - и вот тогда его наконец повело. По-настоящему повело: он на ногах устоял, но видно было, что у него внутри всё сыплется, голоса какие-то, глюки. Я на карачках уползла в туман, пока он собирал себя обратно по кусочкам. Вот и вся история моего чудесного спасения, Рейко. Не милосердие. Просто ему в тот момент было чем заняться, кроме меня. Она усмехнулась, коротко и совсем не весело. — И угадай, что врезалось мне в память сильнее всего? Перед тем как оторвать мне руку, он сказал, что я заслуживаю не смерти, а того, чтобы жить с этим - так же, как живёт он сам. И вот я живу, Рейко. Каждую ночь живу с этим грузом. Так что не надо мне рассказывать, что он просто оружие, которое сорвалось с цепи. Оружие не выбирает, кого щадить, а кого нет. А он там, посреди всей этой мясорубки, всё-таки рванул быстрее звука спасать пацана, которого я же и подстрелила как приманку. Не по расчёту. Просто не смог иначе. Я тогда подумала - вот дерьмо, он всё ещё герой. Даже сейчас. Савада слушала молча, разглядывая её с тем прохладным, клиническим интересом, с каким разглядывала бы результат неудачного эксперимента. — Он убил не один десяток человек ещё до того, как случилось всё это, - сказала она наконец. - И это не считая всего, что было после. С каждой неделей список только растёт. — И каждый раз, когда я спрашиваю себя, с чего он вообще начал, - перебила её Наган, не отрывая взгляда от окна, - ответ один и тот же. С администрации, которая натравила бандитов на раненых героев. С лагеря, где насиловали женщин. Он не с нуля слетел с катушек. Ему помогали - год за годом, эфир за эфиром, приказ за приказом. Я в этом участвовала, не отмазываюсь. Но и ты участвовала. Так что не рассказывай мне сказки про оружие, которое сорвалось с цепи. В палате повисла тишина. — Ты забываешь, - произнесла наконец Савада, - что формально ты до сих пор заключённая Тартара. Тебя выпустили под одно-единственное условие - найти Мидорию. Это условие не выполнено. Откажешься сейчас - и я лично прослежу, чтобы тебя вернули обратно, в ту же камеру, без права на пересмотр до конца жизни. Подумай об этом хорошенько, прежде чем геройствовать из больничной койки. Наган повернула голову - медленно, спокойно, будто и не услышала в этих словах никакой угрозы вовсе. — Так верни, - сказала она. - Серьёзно, Рейко. Отправляй обратно, мне похуй. Там хотя бы всё было честно - бетон и решётка, без охранника за дверью, который делает вид, что он тут просто мимо проходил. Я лучше сгнию в Тартаре, чем ещё раз подниму руку на пацана, которого сама же заставила стать вот этим. А теперь иди нахуй из моей палаты, будь добра. У меня, вон, чай стынет. Чая, разумеется, никакого не было - только пустой стакан воды на тумбочке, - но Савада не стала указывать на это. Она коротко склонила голову, фиксируя ответ так же ровно, как фиксировала любой другой факт. — Я передам Такэде твой отказ. — Передай, - Наган снова отвернулась к окну. - И заодно передай ему, что если он ещё раз пришлёт кого-то шантажировать меня тем, кого у меня давно уже нет, - я лично приеду и уроню его с высоты его же кабинета. Без причуды. Одной рукой, которая осталась. Савада вышла без единого слова, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре она остановилась ровно на три секунды - не больше, не меньше, - разглаживая невидимую складку на рукаве пиджака тем движением, которое давно превратилось в чисто механическую привычку, никак не связанную с реальным состоянием ткани. Мысли выстраивались в голове с той же безжалостной, инженерной последовательностью, с какой выстраивалось у неё всё остальное. Наган знала слишком много и была слишком зла, чтобы это знание держать при себе долго. Она была близка со старой гвардией - с Ястребом, с Всемогущим, - и одного откровенного интервью хватило бы, чтобы всё, что Комиссия годами выстраивала по кирпичику, обвалилось за один вечерний эфир. Такого Савада допустить не могла. Не сейчас, когда план был так близок к завершению. Была и другая мысль, куда неприятнее первой. Давным-давно, ещё девочкой, она поклялась вслух, перед матерью и перед дядей, никогда больше не трогать собственную причуду - и с тех пор держала слово, через все переговоры и кризисы, через каждый момент, когда одно движение пальцев решило бы всё быстрее любых слов. Но в тот же вечер, глядя в одну точку и зная, что дядя мёртв именно потому, что она замешкалась на секунду, не решившись нарушить эту клятву ради него, она дала себе и вторую - не вслух, только себе: больше никогда не просчитываться, добиваться нужного результата любой ценой, даже не только своей. Первую клятву она хранила всю сознательную жизнь, а вторую - ни разу не проверяла. Сейчас, шагая по больничному коридору, она вдруг с ледяной, отрезвляющей ясностью поняла, что это две клятвы, которые больше не могут существовать одновременно. Наган была живым доказательством того, к чему приводит колебание, - собственный дядя был живым, точнее, мёртвым доказательством того же самого. И раз уж она обещала себе однажды не повторить эту ошибку, глупо было бы сейчас делать вид, что у неё внутри для этого нет нужного инструмента - просто потому, что она слишком долго боялась им пользоваться. Она прошла до конца коридора, свернула за угол, туда, где начиналась зона для персонала - тише, пустее, без сестринского поста в прямой видимости, - и остановилась перед камерой наблюдения, вмонтированной в потолок над развилкой коридоров. Она изучила план этого крыла ещё утром, перед визитом, с той же дотошностью, с какой изучала всё остальное, и знала теперь каждую слепую зону, каждый угол обзора. Савада прошла мимо камеры обычным, спокойным шагом - женщина, идущая по своим делам, ничем не примечательная, ничем не запоминающаяся, - а затем, скрывшись за углом, куда объектив уже не доставал, поднесла два пальца правой руки к запястью левой, туда, где под кожей тонко, ровно бился пульс. Она сделала глубокий вдох. Мир вокруг замер. Не потемнел, не размылся, не остановился со скрипом, как в дешёвых фильмах, - просто застыл, весь целиком, одним движением, будто кто-то поставил на паузу плёнку, на которой была записана вся вселенная. Пылинка, зависшая в воздухе у окна, так и осталась висеть. Далёкий гул капельницы за стеной оборвался на середине звука. Сама Савада, единственная живая точка в этом безмолвном, замершем мире, слышала теперь только собственное дыхание и собственный пульс - и то, и другое звучало оглушительно громко в этой мёртвой тишине. Она не стала терять время. Рейко развернулась и быстрым, широким шагом пошла обратно тем же коридором - мимо замершей камеры, которая не увидит ничего из того, что сейчас произойдёт, потому что видеть было попросту нечего: ни отражения, ни тени, ни малейшего следа не оставляло её тело, пока время принадлежало только ей одной. Охранник у двери так и сидел на своём стуле, застывший на середине зевка, - Савада прошла мимо него вплотную, и он не моргнул, не шевельнулся, даже не понял, что мимо него вообще кто-то прошёл. Она толкнула дверь палаты без стука - дверь поддалась беззвучно, петли, застывшие во времени, не издали ни скрипа, - и на секунду замерла на пороге, глядя на неподвижную картину: Наган, застывшая в кресле, снова развёрнутая к окну, взгляд всё ещё был направлен туда, где секунду назад стояла Савада, будто провожая её взглядом, которого больше не увидит. В приоткрытой ладони, лежащей на колене, снова была фотография - тёмноволосая девочка, серьёзные глаза, школьная форма. Савада подошла ближе. Достала из внутреннего кармана пиджака тонкий, узкий скальпель - она держала его там годами, рядом с блокнотом и ручкой, так же буднично, как носят обычную канцелярскую мелочь, - и остановилась за спиной у Наган, там, где та не могла её видеть, даже если бы время вдруг снова пошло. Одно движение. Быстрое, точное, без колебаний - как подпись под давно решённым документом. Она отступила на шаг, глядя, как темнеет разрез на неподвижном, застывшем горле, - кровь, которая не текла, потому что время стояло, просто повисла на коже тонкой, готовой сорваться каплей, - и, не позволяя себе больше ни секунды промедления, вышла из палаты, снова тем же спокойным, ничем не примечательным шагом, обратно за угол, туда, откуда начала. Савада поднесла пальцы обратно к запястью. И отпустила. Мир дёрнулся, качнулся, обрушился обратно звуком - гулом капельницы, шагами где-то вдалеке, собственным сердцем, что вдруг заколотилось в три раза быстрее, чем должно было, - а вместе с этим пришла боль, резкая, узнаваемая, стартовавшая где-то за глазами и растёкшаяся по всему черепу раскалённой волной. Рейко покачнулась, оперевшись плечом о стену. Из носа хлынула кровь - густая, тёмная, потекла по губе, закапала на пол, и она едва успела зажать её ладонью, прежде чем почувствовала, как то же самое липкое тепло показалось из ушей, стекая тонкими дорожками за воротник блузки. В глазах на секунду потемнело, пол под ногами качнулся, будто она стояла на палубе корабля в шторм, а где-то в затылке зазвенело - высоко, пронзительно. Сколько это было, подумала она сквозь пелену, зажимая нос платком, вытащенным из кармана трясущимися пальцами. Секунд пять. Может, больше. Она никогда не была до конца уверена в собственном ощущении времени внутри заморозки: однажды ей казалось, что прошло не больше минуты, а на деле - несколько часов. Сейчас, впрочем, было не до точных подсчётов. Она постояла так ещё немного, привалившись к стене, дожидаясь, пока перестанет мутить, пока перестанет звенеть в ушах, пока кровь из носа не превратится в редкие, неохотные капли, - а затем, стерев с лица остатки крови и поправив воротник так, чтобы скрыть потёки за ним, вышла на середину коридора и, приблизившись к первому попавшемуся посту медсестры, произнесла ровным, участливым голосом: — Простите, у вас не найдётся салфетки? Кажется, у меня кровь носом пошла - духота в здании, наверное. Медсестра, ничего не заподозрив, засуетилась, протягивая салфетки и сочувствуя сухому больничному воздуху, - а Савада поблагодарила её и неторопливо пошла к выходу, мимо той самой камеры на развилке коридоров. Та запомнит ровно то, что и должна была: спокойную женщину, дважды прошедшую мимо за одну минуту.

***

— Идея простая, - начал Айзава, доставая из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист - не документ, а собственные пометки, сделанные наспех, где-то между лесами стадиона и такси. - Мы не можем защитить Мидорию открыто. Следовательно, будем делать это чужими руками, которые никто не свяжет с нами. У меня есть на примете пара людей вне системы - никакой не Тартар, обычные частники, - которые смогут присматривать за передвижением этой пятёрки и сливать нам, куда их дальше направят. — Шпионить за собственными союзниками? - хмыкнул Ястреб. - Смело, Шота. Даже для тебя. — А у тебя есть план получше? - Айзава не поднял на него глаз, продолжая разглаживать лист на столе. — Есть, - вдруг сказал Ястреб, и что-то в его голосе заставило всех за столом повернуться к нему. - Точнее, уже сделано наполовину. Она ведь очнулась только сегодня - вот я с утра, до всей этой истории с ареной, и сходил к ней в соседний корпус. Мирко фыркнула. — Зачем? Спросить у неё, каково это - охотиться на подростков за деньги? — Спросить, что она обо всём этом думает, - спокойно ответил Ястреб, не поддаваясь на подначку. - Мы с ней не первый год знакомы, если кто забыл. И она меня удивила. Сказала, что с Комиссией покончено - что больше в жизни не поднимет на пацана оружие. А потом сама, без всякого подталкивания с моей стороны, спросила, не нужна ли нам её помощь. За столом стало тихо - той особенной, тяжёлой тишиной, что наступает, когда никто не знает, с какого лица начать удивляться. — Помощь, - медленно повторил Всемогущий. - От женщины, которая чуть не убила его в Дейке? — От женщины, которая знает про эту пятёрку и про их повадки больше, чем мы все вместе взятые, - поправил его Ястреб. - Она снайпер, Тошинори. Она умеет читать чужую тактику с одного взгляда - это профессия, а не хобби. И у неё есть доступ туда, куда нам с нашими лицами соваться нельзя. — Она пыталась его убить, - напомнила Мирко, но в голосе уже не было прежней уверенности, только сомнение, ищущее, за что зацепиться. - Ты правда предлагаешь пустить её в наш маленький заговор? Повисла пауза - и её нарушил не Ястреб, а Старатель, до этого молчавший у окна. — Я один раз уже отвернулся от человека, который просил о втором шансе, - тихо сказал он, не отрывая взгляда от тёмного стекла. - И смотрите, чем это кончилось. Тишина от этих слов упала на комнату так резко, что даже пальцы Ястреба замерли на подлокотнике. — Лишние руки никогда не лишние, - закончил Старатель. - Особенно такие, которые сами вызвались. Я за то, чтобы принять её предложение. Айзава медленно кивнул, сворачивая свой листок обратно. — Тогда это и есть план, - сказал он. - Наган - глаза внутри системы. Мои люди - глаза снаружи. Соединим и посмотрим, что получится. Бест Джинс поднял руку, останавливая разговор, прежде чем кто-то успел двинуться дальше. — Дайте мне минуту, - сказал он, тяжело поднимаясь на ноги. - Горло пересохло. Кому-нибудь ещё воды принести? Никто не ответил - все были слишком заняты обдумыванием только что решённого, - и он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оставшиеся тем временем уже спорили о деталях - как связаться с Наган незаметно от чужих глаз, кому первому съездить к ней, - когда Айзава вдруг поднял руку, и разговор оборвался на полуслове. — Погодите, - сказал он, не отрываясь от своих записей. - Вы вообще понимаете, что мы сейчас с вами сделали? Не спланировали, не обсудили - сделали. Мы только что, всей компанией, решили официально стать государственными преступниками. Не в переносном смысле. По закону. — Мы это и так знали, Шота, - заметила Мирко. - Ты сам с этого начал. — Я не об этом, - Айзава покачал головой, впервые за вечер отложив листок в сторону. - Я о том, ради кого мы это делаем. Мы ведь даже толком не знаем, каким он стал за эти месяцы. Что, если там, в Сидзуоке, уже нет того, кого стоит спасать такой ценой? Что, если мы обманываем себя, потому что не готовы признать, что потеряли его гораздо раньше? За столом стало тихо - на этот раз без единого возражения, потому что вопрос был честным, и никто из них не мог с уверенностью сказать, что знает ответ. — Значит, если мы ошибаемся, - первым нарушил тишину Ястреб, - мы просто отсидим за глупость. А если нет - будем до конца жизни жалеть, что даже не попытались. Я лично готов рискнуть первым. Вопрос в том, готовы ли остальные. Всемогущий долго молчал, глядя на собственные руки, а потом медленно кивнул - не как человек, которого убедили, а как человек, который просто перестал искать способ отказаться. Люстра над столом вдруг качнулась - ощутимо, зазвенев стеклянными подвесками друг о друга, - и пол под ногами повело следом, коротким, но уже вполне настоящим толчком. Стакан на краю стола съехал и упал набок. А следом, не давая никому толком выдохнуть, пришёл второй толчок - слабее первого, и почти сразу третий, совсем мелкий, дребезжащий, будто земля никак не могла успокоиться после главного удара. — Это ещё что было, - Старатель развернул коляску от окна, хмурясь. - Серия? — В последнее время такое через день, - Айзава пожал плечами, поднимая взгляд на всё ещё покачивающуюся люстру. - Земля, что ли, никак не отойдёт после Дейки. Мирко молчала, глядя перед собой с непривычно напряжённым лицом. — Мне не по себе, - сказала она наконец, тихо. - Не от толчков. Просто чувствую - что-то не так. Прямо сейчас, где-то рядом. Ястреб фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Руми, гроза злодеев, боится каких-то толчков, - хмыкнул он. - Может, тебе тоже воды принести, раз уж Бест Джинс пошёл? Мирко смерила его тяжёлым взглядом, но спорить не стала - просто отвернулась к застывшей наконец люстре, всё ещё хмурясь. Дверь снова открылась - но не так, как выходил Бест Джинс: рывком, слишком быстро, слишком громко для человека, который просто ходил за водой. Он стоял на пороге - без стакана, без бутылки, с побелевшим лицом и телефоном, зажатым в трясущейся руке. — Наган, - выдохнул он, и голос его сорвался на середине слова. - Она мертва.

***

Тишина, повисшая после этих слов, была совсем не похожа на прежнюю. — Что? - Ястреб медленно поднялся со стула, выпрямляясь всем телом, будто из него разом вытянули всю усталость последнего часа. - Что значит мертва? Я у неё сегодня утром был, своими глазами видел. Костерила меня на чём свет стоит за то, что я слишком рано её разбудил. Она была живая. Она была, блять, в порядке! — Я пошёл к кулеру, - выдохнул Бест Джинс, всё ещё стоя на пороге, будто забыл, зачем вообще открыл эту дверь. - У главного входа стояла куча полицейских машин. Врачи, медсёстры - все куда-то бежали, суетились. Я поймал одну за руку, спросил, что случилось. Она сказала - убийство. И что жертва - Наган. Мирко оттолкнулась от стены так резко, что та глухо треснула под её протезом. — Сначала земля трясётся, - тихо сказала она, и в голосе не было прежней уверенности, - а теперь ещё это. Что вообще, блять, происходит сегодня? Ей никто не ответил - потому что ответа не было ни у кого. — Идём, - коротко бросила она, и в этом единственном слове было столько стали, что никто даже не подумал спорить. К палате Наган они добрались почти бегом - через переход между корпусами, насколько это вообще было возможно для группы, где один передвигался на коляске, другой ещё щадил свежеотросшие крылья, а третий опирался на трость чаще, чем хотел бы признавать. Коридор был уже оцеплен - жёлтая лента, вспышки фотоаппарата криминалиста откуда-то изнутри. Дверь палаты стояла приоткрытой, и в узкую щель между косяком и криминалистом, на секунду отступившим в сторону со своим штативом, Ястреб увидел то, чего видеть не хотел. Наган так и осталась в своём кресле у окна - вернее, в кресле осталась только половина её: тело сползло вбок, одна рука безвольно свесилась к полу, а другая так и застыла у горла, скрюченными пальцами, будто она до последнего пыталась зажать то, что зажать было уже нельзя. Кровь успела растечься широким тёмным пятном по креслу, по полу под ним, впиталась в ковролин неровными разводами. А рядом, там, где выскользнула из разжавшихся пальцев, лежала маленькая фотография - настолько залитая кровью, что разобрать на ней хоть что-то было уже невозможно. Ястреб отвернулся первым, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то тяжёлое, и до боли стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. У стены, между двумя полицейскими, сидел на корточках тот самый охранник в штатском, что утром дежурил у её двери, - без наручников, но и без права встать: бледный, потный, что-то бормочущий в свою защиту, пока один из полицейских монотонно повторял ему одно и то же про право хранить молчание. — Это он? - тихо спросил Бест Джинс. — Единственный, кто был у двери, - мрачно кивнул Ястреб. - Значит, для них он и есть первый подозреваемый. Удобно. — Слишком удобно, - буркнул Старатель себе под нос, разворачивая коляску так, чтобы видеть весь коридор разом. А чуть в стороне, у окна, спокойная, собранная, в идеально сидящем деловом костюме, стояла Савада Рейко - и что-то в этой картине резануло Ястреба ещё до того, как он успел сформулировать, что именно. — Госпожа Савада, - хрипло позвал он, подходя ближе, остальные потянулись следом, полукругом, будто сами того не замечая. - Вы как здесь оказались так быстро? — Я была здесь весь день, - ровно ответила она, поворачиваясь к ним всем разом. - Приходила к Наган-сан по поручению генерала Такэды - обсудить её возможное возвращение на службу. Мы поговорили, я ушла. А спустя какое-то время услышала суматоху в коридоре. Она помолчала секунду, и лицо её смягчилось - ровно настолько, насколько нужно, чтобы это выглядело искренне. — Мне жаль, - добавила она тише. - Правда жаль. Понимаю, что она была вам не чужой. — Не надо, - тут же оборвала её Мирко, брезгливо скривившись. - Вот это вот "мне жаль" - оставь себе. Пять минут назад ты говорила про неё в прошедшем времени с интонацией метеосводки, а теперь вдруг сочувствуешь. Определись уже, какое лицо надевать. Савада не стала спорить - просто чуть склонила голову, будто принимая замечание к сведению, и от этого спокойного согласия Мирко разозлилась ещё сильнее, хотя объяснить, почему именно, не взялась бы. — Обсудить возвращение, - вставил Старатель, разворачивая коляску ближе. - Кейго сегодня же от неё слышал, что она скорее сгниёт в Тартаре, чем ещё раз возьмётся за оружие. Причём слышал это далеко не в самых вежливых выражениях. Хочешь убедить меня, что с тобой у неё разговор вышел мирным? — Она сказала мне то же самое, что, полагаю, говорила и вам, - ответила Савада. - Слово в слово, я бы предположила. Я записала отказ и ушла. Она перевела взгляд с одного лица на другое, задержавшись на каждом - медленно, почти по-учительски. — А если уж об этом зашла речь, - добавила она, - когда вы сами в последний раз с ней разговаривали? Не сегодня, не по делу - просто так, без повода? Никто не ответил сразу. Ястреб открыл было рот - и снова закрыл, потому что честного ответа у него не нашлось. Бест Джинс отвёл взгляд. Даже Мирко, всегда готовая к спору, промолчала на пару секунд дольше, чем следовало. — Так я и думала, - тихо сказала Савада, без злорадства, что делало эти слова только хуже. — Госпожа Савада, - вдруг сказал Бест Джинс, чуть нахмурившись, шагнув чуть ближе, - у вас кровь идёт... Из носа. Савада коснулась губы тыльной стороной ладони, посмотрела на тонкий алый след, оставшийся на коже, и слабо улыбнулась, будто извиняясь за неловкость. — Духота, - сказала она, доставая платок. - В здании невозможно дышать с самого утра. Спасибо, что заметил. Полицейский, стоявший рядом, коротко кивнул, подтверждая её слова записью в блокноте, - Савада уже давала показания, спокойно, обстоятельно, ровным голосом человека, который просто оказался не в то время не в том месте. Айзава, до этого молча стоявший чуть позади остальных, ничего не сказал - только чуть прищурился, глядя на платок в её руке, и молча отметил что-то для себя, не разжимая губ. Ястреб открыл было рот, чтобы спросить что-то ещё, - и в этот момент за окнами обрушился дождь. Не морось, что висела над городом весь день, - серая, вязкая, ничего не предвещавшая, самая обычная майская хмарь. А что-то совсем другое: тяжёлые, ледяные потоки, разом ударившие по стёклам сплошной стеной. Всемогущий тяжело опустился на подставленный кем-то из полицейских стул - силы, кажется, разом покинули его - и посмотрел на Саваду снизу вверх, устало, без прежней сдержанности. — Ты вообще боишься хоть чего-нибудь, Рейко? - спросил он тихо. - Не сейчас. В принципе. Вопрос повис в воздухе дольше, чем предыдущие, - и Савада ответила не сразу. — Раньше боялась, - сказала она наконец, и голос её впервые за весь разговор прозвучал не идеально ровно. - Потом поняла, что от страха ни разу не было толку - только опоздания. Так что нет, Тошинори. Не в принципе. Она бросила взгляд за окно, на бесновавшийся за стеклом дождь, и добавила, чуть скривив губы в подобии улыбки: — Разве что вот этой погоды. Продрогнуть в дороге совершенно не хочется. Мирко дёрнулась вперёд так резко, будто эта короткая шутка была последней каплей после всего остального, - но Бест Джинс успел раньше, мягко и твёрдо перехватив её за локоть. — Не здесь, - тихо сказал он ей одной. - Не сейчас. Она этого и добивается - чтобы ты сорвалась при свидетелях. Мирко дёрнула плечом, освобождаясь, но с места не сдвинулась - только продолжала сверлить Саваду взглядом, тяжёлым и немигающим. Ястреб, воспользовавшись тем, что внимание Савады было занято остальными, тихо отступил в сторону - к оцеплению, туда, где всё ещё сидел на корточках задержанный охранник, - и присел рядом на корточки, вполголоса о чём-то его расспрашивая. Полицейский, приставленный присматривать за задержанным, хмуро придвинулся ближе, явно не одобряя этого разговора. За окном что-то мелко застучало - твёрдое, дробное, отскакивающее от подоконника белыми градинами размером с ноготь, вперемешку с дождём. — Град, - устало произнёс Бест Джинс, глядя на белую крошку, запрыгавшую по карнизу, без всякого удивления - только с той тяжёлой обречённостью человека, для которого небо, сходящее с ума, давно стало нормой. - Мало нам было сюрпризов в апреле. Никто ему не ответил. Савада снова коснулась губы - кровь шла медленнее на этот раз, не тем внезапным толчком, а тонкой, неохотной струйкой, будто из раны, которая никак не может решить, затягиваться ей или нет. — Второй раз, - негромко заметил Айзава, впервые нарушив молчание. - Для банальной духоты это уже перебор, тебе не кажется? — Мигрени, - ответила Савада, задержав платок у лица чуть дольше, чем требовалось. - Фамильное. Айзава ничего на это не сказал - просто перевёл взгляд с платка на её лицо и обратно, будто сверяя показания с чем-то, чего вслух пока предпочитал не озвучивать. А потом град за окном начал редеть, и на смену ему, будто кто-то щёлкнул невидимым переключателем, повалил снег - крупный, мокрый снег в самом начале мая, ложащийся на карниз пушистыми, неправдоподобными хлопьями. Савада повернулась к окну, взглянула на этот белый хаос за стеклом - и вдруг усмехнулась, коротко, почти по-доброму. — Что ж, - сказала она, обводя взглядом всю пятёрку, - надеюсь, никому из вас не нужно никуда идти в такую погоду. А то заболеете, не дай бог, - вы и так, простите за прямоту, выглядите так, будто вас откачали максимум наполовину. Она коротко кивнула на прощание и, не дожидаясь ответа, пошла к выходу - мимо оцепления, мимо застывшего у стены охранника, ровным, неторопливым шагом человека, которому решительно некуда спешить. — Вот же сучка, - тихо, но с чувством произнесла Мирко, глядя ей вслед. - Вы это видели? Только что человека нет, а она успела и посочувствовать, и подколоть, и уйти с чистой совестью. — Не она первая, не она последняя из Комиссии, кто разучился быть человеком, - устало сказал Старатель. Мирко замерла посреди коридора, глядя на снег за стеклом, и что-то в её лице на мгновение изменилось - не страх, не паника, а тяжёлое, необъяснимое ощущение неправильности. — Пять минут назад тряслась земля, - сказала она, не оборачиваясь. - Сейчас за одним окном успели пройти дождь, град и снег. Кто-нибудь мне объяснит, как такое вообще бывает? — Климат с ума сошёл ещё в день битвы с Шигараки, - пожал плечами Старатель. - Вся весна такая. — Климат тут ни при чём, - огрызнулась Мирко. - Я о другом. О том, что всё это случилось именно сейчас, минута в минуту с тем, что произошло за той дверью. А ещё у неё кровь из носа не по одному разу. Ястреб дёрнул щекой, будто хотел отмахнуться, - но вслух сказать "совпадение" почему-то не смог, слово застряло. — Хочешь сказать, погода как-то реагирует на убийство? - произнёс он вместо этого, недоверчиво. - Звучит как бред. — Звучало бы, - тихо сказал Айзава, - если бы не всё остальное, что мы сегодня уже видели. Никто не нашёлся, что ответить дальше. — Парень божится, что не слышал ни звука и не видел, чтобы кто-то заходил, - тихо сказал Ястреб, кивая в сторону задержанного охранника. - Говорит, сидел в наушниках, музыку слушал - от скуки, говорит, целый день на одном стуле. То ли врёт, то ли и правда настолько разгильдяй, что не услышал, как человек в трёх метрах от него умирал. Не знаю, что хуже. — Она не могла умереть тихо, - тихо сказал Всемогущий, и лицо его исказилось при одной мысли об этом. - Ты же видел рану. Она бы кричала, билась - что угодно, только не тихо. — Вот именно, - мрачно кивнул Ястреб. - Либо он спал, либо врёт. В любом случае, ответов у него нет. - Он развернулся к оцеплению уже решительнее. - Мне нужно попасть внутрь. Своими глазами взглянуть на записи. — Даже не думайте, - отрезал полицейский, прежде чем он успел договорить. - Здесь и без вас пятерых работы по горло, а вы мне тут спектакль устраивать будете? Идите-ка вы отсюда, герои. Официально вы теперь никто, если кто забыл, - можете хоть все пятеро тут встать, это ничего не изменит. — Она была моим другом, - резко сказал Ястреб, и в голосе прорезалось что-то холодное. - Несколько лет назад мы вместе работали в одном районе. Я хочу знать, что с ней случилось! Дайте хотя бы посмотреть камеры! — А я хочу выходной раз в три месяца, - огрызнулся полицейский, не поднимая головы от блокнота. - Мало ли кто чего хочет. Это дело полиции, и точка. Проваливайте, пока я не попросил вас вывести отсюда силой, что, поверьте, будет выглядеть в новостях крайне забавно. Ястреб долго смотрел на него - а потом развернулся и молча пошёл прочь, к остальным, и по тому, как напряглись его плечи, было ясно: спорить дальше бесполезно. Он вернулся к остальным всё с тем же напряжённым разворотом плеч, и по его лицу было ясно ещё до того, как он открыл рот. — Он прав, - глухо сказал он, останавливаясь рядом. - Официально. Мы никто. Заслуженные, знаменитые, обвешанные орденами - и совершенно бесправные никто. — Нам нужны камеры, - тихо, но твёрдо сказал Всемогущий. - Не ради Наган - хотя и ради неё тоже. Ради всего остального. Если то, что случилось здесь, как-то связано с Изуку, с пятёркой, с чем угодно из того, ради чего мы час назад сидели в переговорной, - это наш последний шанс понять хоть что-то раньше, чем поймут они. — Прекрасный план, - Мирко фыркнула, скрещивая руки. - Только нас туда никто не пустит. Ты же слышал этого клоуна: официально мы никто. Ни жетона, ни ордера, ни единой причины, по которой нам обязаны открыть хоть одну дверь в этом здании. Ещё пару недель назад достаточно было моего имени. Сейчас моё имя открывает мне разве что дверь в собственную палату. — Значит, будем без причины, - коротко сказал Айзава. — Гениально, - протянула Мирко. - А поконкретнее? Айзава помолчал, глядя вслед охраннику, которого как раз в этот момент вели дальше по коридору - тихо, покорно, с опущенной головой человека, уже смирившегося с тем, что его слова больше ничего не значат. — Вот что мне не даёт покоя, - сказал он наконец. - Этот парень у двери. Штатский, не в форме, сидел там с самого утра - я его видел, когда заходил проведать Ястреба, ещё до всей этой истории на стадионе. И вот в чём вопрос: кто вообще назначил его на этот пост? Обычно у палаты подследственной или условно освобождённой сидит настоящий полицейский, в форме, с жетоном, которого можно проверить одним звонком. А этот - в штатском, без напарника, без смены. Слишком удобная мишень для того, кому нужно, чтобы после случившегося было на кого показать пальцем. Тишина, повисшая после этих слов, была другой - не растерянной, а внимательной. — Ты хочешь сказать, что он подставной? - медленно проговорил Бест Джинс. — Я хочу сказать, что не удивлюсь, если окажется, что он вообще не при делах, - Айзава пожал плечами, но в этом пожатии не было и намёка на равнодушие. - Слишком чисто. Слишком удобно. Единственный человек рядом с местом преступления оказывается тем самым человеком, которого проще всего обвинить, - а настоящая причина всего этого, возможно, спрятана где-то в стороне, куда никто даже не подумает посмотреть. Я почти уверен, что здесь всё гораздо сложнее, чем нам показывают. И узнать, насколько сложнее, мы сможем только через те камеры. — И как ты предлагаешь туда попасть? - спросила Мирко, уже без прежней насмешки в голосе. — Так же, как всегда, - Айзава коротко усмехнулся, впервые за вечер. - Не спрашивая разрешения. Стойка охраны нашлась на втором этаже - узкое окошко в стене, а за ним молодой парень с бейджем администратора, увидевший в коридоре сразу пятерых и явно не понявший поначалу, стоит ли этому радоваться или пугаться. — Без письменного разрешения от руководства больницы я не имею права никого пускать в комнату наблюдения, - выпалил он на одном дыхании, вцепившись в край стойки так, будто она могла его защитить. — Слушай, - Мирко навалилась на стойку перед ним, упираясь ладонями в столешницу так, что пластик жалобно скрипнул, - у нас тут женщину зарезали в двадцати метрах отсюда, а на её месте могли оказаться мы все. Даю тебе три секунды подумать своей головой, а не должностной инструкцией. Парень вздрогнул, но не сдвинулся с места - вцепился в стойку ещё крепче, будто это была последняя опора между ним и пятёркой, стоящей по ту сторону окошка. — Мне всё равно, кого там зарезали, - выпалил он, и в голосе прорезалась почти истеричная твёрдость человека, повторяющего заученную фразу. - Ещё одно слово, и я вызываю охрану и полицию, и вас всех отсюда выведут в наручниках, вот тогда и поговорим про должностные инструкции! Айзава шагнул вперёд, доставая из кармана удостоверение, которое официально уже ничего не стоило, - но парень этого знать не мог. — Или, - произнёс он ровно, - я могу пять секунд посмотреть тебе в глаза… Договорить он не успел - Всемогущий молча отодвинул его плечом и сам наклонился к окошку. Свет из коридора падал на его лицо сбоку, резко очерчивая впалые щёки и тени под глазами, - и всё равно это было то самое лицо, знакомое каждому жителю страны с рождения, лицо с плакатов в школьных коридорах и с обложек учебников, лицо, которое даже исхудавшим, даже осунувшимся невозможно было спутать ни с одним другим на земле. Он не повысил голос. Не сдвинул брови. Просто посмотрел парню прямо в глаза - долгим, ровным, невыносимо тяжёлым взглядом - и заговорил тихо, почти по-отечески, отчего сказанное звучало только страшнее. — Молодой человек, - произнёс он, и в голосе, надтреснутом от многолетней болезни, всё равно осталась сталь, которую ничем нельзя было вытравить. - Я устал стоять на ногах и устал повторять одно и то же. Через тридцать секунд вы либо назовёте нам номер комнаты, либо я лично прослежу, чтобы завтра утром вы объясняли своему руководству, почему отказали в помощи людям, которые спасали этот город, когда вас ещё не было на свете. Выбор за вами. Парень смотрел на него ещё секунду - а потом узнавание долетело до него с опозданием, но тем сильнее, будто под ногами разверзся пол. Он открыл рот, закрыл, побледнел так, что веснушки на его лице проступили отчётливее, и вжался в спинку своего кресла, как от удара. — Вы… - выдохнул он одними губами. - Вы же… это не может быть… — Может, - тихо сказал Всемогущий. - Номер комнаты. — Комната... дальше по коридору, вторая дверь, - выдавил парень наконец, и слова полились из него быстро, сбивчиво, будто он боялся, что промедление будет стоить ему дороже любого нарушения инструкции. - Она сейчас пустая, дежурный как раз отошёл. Я вас туда не пускал, ясно? Пять минут, не больше, и чтобы я вас там не видел, пожалуйста. — Не увидишь, - буркнула Мирко, уже разворачиваясь, и покосилась на Всемогущего с глубоким уважением. - Максимум - услышишь, как нас потом благодарят. Они уже почти дошли до нужной двери, когда Айзава вдруг остановился. — Притормозите, - сказал он. - Если нас там застукают всей толпой, парню на стойке конец, да и нам мало не покажется. Кто-то должен остаться снаружи и смотреть, чтобы никто не подошёл. — Я останусь, - сразу отозвался Всемогущий. - Всё равно в такую комнату мы впятером не поместимся, а моё лицо только что кое-кого убедило сотрудничать - глупо будет, если следующий, кто его увидит, вызовет настоящую охрану. — Уверен? - Мирко приподняла бровь. - Обычно шухер стоят те, кто помоложе. — Обычно, - согласился Всемогущий, и в его усталой улыбке мелькнуло что-то от прежнего себя. - Но я всё ещё умею делать вид, что просто иду по коридору и ничего не замышляю. Идите. Если кто-то появится, я вас предупрежу. — Как? - деловито уточнил Бест Джинс. - Постучишь? — Что-нибудь придумаю, - хмыкнул Всемогущий. - Постарайтесь просто не задерживаться дольше, чем нужно. Комната наблюдения и правда оказалась пустой - ряд мониторов, поделённых на квадраты с разными коридорами, гудящий системный блок под столом и одинокий стул, явно рассчитанный на одного дежурного, а не на четверых с половиной незваных гостей. Ястреб, Мирко, Айзава и Бест Джинс, придерживающийся за спинку стула, столпились у экранов сами, без единого проводника, - пока Старатель остался снаружи, не в силах протиснуться с коляской в тесное помещение, слушая пересказ через приоткрытую дверь. — Кто-нибудь тут разбирается в этой системе? - спросила Мирко, разглядывая незнакомый интерфейс на экране. — Разберёмся, - Ястреб уже сел за стол, разминая пальцы. - Не сложнее, чем читать чужие досье. Ищем запись коридора у её палаты. С самого утра, если получится. Он защёлкал по клавиатуре, вглядываясь в перечень камер, помеченных этажами и номерами корпусов. Запись коридора у палаты Наган нашлась быстро - и то, что на ней было, а вернее, чего на ней не было, заставило всех замолчать одновременно. Дверь палаты. Пустой коридор. Медсестра, прошедшая мимо в самом начале записи. И ничего больше - до самого момента, когда та же медсестра снова появилась в кадре, толкнула дверь, замерла на пороге, - а потом её крик, беззвучный на записи без звука, разнёсся, судя по всему, на весь этаж. Никто не входил. Никто не выходил. Пустой коридор - и мёртвая женщина внутри. — Это невозможно, - тихо сказал Бест Джинс, наклоняясь ближе к экрану, будто это могло что-то изменить. - Камера что, сломана? Пропуски в записи? — Таймкод идёт без разрывов, - Айзава прищурился, вглядываясь в цифры в углу кадра. - Ни одного скачка. Секунда в секунду. — Значит, кто-то попал внутрь другим путём, - предположил Ястреб, хотя даже по его голосу было слышно, что сам он в это не особо верит. - Через окно, через вентиляцию, я не знаю. — Четвёртый этаж, - напомнила Мирко. - И окно было закрыто изнутри - я видела, пока мы там стояли. — А что с охранником? - вдруг спросил Бест Джинс. - С тем, штатским. Может, он всё же… — Он на записи не двигается с места весь час, - перебил его Айзава, не отрываясь от экрана. - Сидит на стуле у двери и листает телефон. Ни разу не встаёт. Так что нет, это не он. Тишина в комнатке стала совсем тяжёлой. — Тогда кто, - глухо сказала Мирко. - Кто-то же должен был войти. Люди не режут себе горло сами, а потом прячут нож. — Секунду, - вдруг сказал Ястреб, и что-то в его голосе изменилось, стало напряжённым, настороженным. - Гляну ещё коридор у лифтов. За тот же промежуток времени. — Что там проверять? - тихо спросил Старатель из-за приоткрытой двери. — Пока не знаю, - признался Ястреб, уже щёлкая по клавишам. - Интуиция. Он молча переключил камеру. Запись показала пустой коридор, а затем - Саваду, идущую спокойным, размеренным шагом мимо камеры в сторону палаты Наган. А через несколько минут - её же, тем же ровным шагом возвращающуюся обратно, будто ничего не произошло. — Два прохода, - заметила Мирко. - Туда и обратно. Ровно то, что она и рассказывала. — Формально да, - согласился Айзава, не отрывая взгляда от экрана. - Только досмотрите до конца, прежде чем радоваться. — Стоп, - выдохнул Ястреб, сам вжимая клавишу под пальцем. - Вот тут. На обратном пути. Он отмотал запись назад и пустил заново, уже медленнее, кадр за кадром. И вот тогда все они увидели это - то, что при обычной скорости просмотра проскакивало незамеченным, слишком быстрым, слишком незначительным, чтобы зацепиться взглядом. На одном-единственном кадре Савада, шедшая по прямой линии вдоль стены, вдруг оказывалась на добрых полметра ближе к противоположной стороне коридора - без единого промежуточного положения между двумя точками, без единого намёка на то, как она туда переместилась. Один кадр - здесь. Следующий - там. А затем снова плавное, обычное движение, будто ничего и не было. — Прокрути ещё раз, - севшим голосом попросил Бест Джинс. Ястреб прокрутил. Тот же сбой. Та же секунда, вырванная из общего движения, - едва заметная, почти незаметная глазу, если бы не Ястреб, чутьё которого годами тренировали замечать именно такие детали. — Твою мать, - тихо выдохнула Мирко, глядя на застывший кадр. - Это что вообще было? — Может, обычный сбой записи, - неуверенно предположил Бест Джинс. - Сжатие видео, потерянный кадр… — На всём остальном проходе - ни одного такого сбоя, - отрезал Айзава. - Только здесь. Один-единственный кадр, спрятанный где-то в середине обратного пути. — Она перепрыгнула, - коротко сказал Ястреб, не оборачиваясь. - Не пошла, не побежала. Просто исчезла из одной точки и появилась в другой. Между кадрами. Старатель молчал дольше обычного, и когда наконец заговорил, в голосе не осталось прежней резкости. — Это причуда, - медленно произнёс он. - Не фокус, не монтаж. Причуда, о которой никто из нас никогда не слышал. — Стойте, - вдруг подал голос Бест Джинс, морщась, будто вспоминая что-то через силу. - У неё же в личном деле чёрным по белому - причуда отсутствует. Обычный человек. Я сам видел эти бумаги, когда её принимали в Комиссию. — Выходит, бумаги врут, - пожала плечами Мирко. - Или скрывают. — Или причуда всё-таки её, просто никто не знал, - тихо сказал Ястреб, не отрывая глаз от экрана. - Вам самим не смешно? Столько лет сидела рядом с нами на всех совещаниях, отдавала приказы, которым мы подчинялись, - и никому даже в голову не пришло спросить, как у обычного человека это получается. — А если не её, - не сдавался Бест Джинс. - Если это кто-то другой её так подвинул? С похожей причудой? — Кто? - Айзава впервые за весь разговор обернулся от экрана. - Посмотри на запись ещё раз. Рядом с ней - только медсёстры, да и те мимо, не задерживаясь ни на секунду. Ни до, ни после - никого, кто хотя бы приблизился к ней вплотную. Если её кто-то и передвигал, этот кто-то умудрился сделать это невидимым дважды за час и ни разу не попасть в объектив. Мне это кажется куда менее вероятным, чем то, что причуда её собственная. — Прогони чуть дальше, - вдруг попросила Мирко, понизив голос, будто боялась спугнуть то, что уже почти разглядела. - Хочу посмотреть, что было после. Ястреб послушно проиграл запись вперёд - и у самого конца коридора, ближе к посту медсестёр, нашлось ещё кое-что. Савада ненадолго замедлила шаг, о чём-то обмолвилась с проходящей мимо медсестрой, взяла у неё что-то из рук - на зернистой, потерявшей резкость картинке было почти не разобрать, что именно, - и поднесла руку к лицу. — Это салфетка? - тихо сказал Бест Джинс, почти утыкаясь лбом в экран. - Она вытирает что-то с лица. Кровь? Изображение на таком расстоянии расползалось пятнами и зерном - камеру явно ставили не для того, чтобы разбирать такие детали, - и всё же сомнений почти не осталось. — Блять, - выдохнула Мирко. - Вот почему у неё кровь носом шла. Дважды. А мы, долбаёбы, купились на духоту и мигрень. — А на самом деле, - закончил за неё Айзава, - похоже, цена за то, что она только что сделала. Он долго молчал, вглядываясь в экран прищуренными, воспалёнными от бессонницы глазами, и когда наконец заговорил, голос его звучал тихо, но абсолютно, до жути ровно. — Теперь я уверен, - сказал он. - Это не сбой камеры и не чужая причуда. Я думаю, что мы только что нашли не второго подозреваемого. Мы нашли единственного. Бест Джинс молча достал телефон и поднёс камеру к монитору, дважды прогнав злополучный кадр - на обычной скорости и покадрово. Никто не стал спрашивать зачем: и так было ясно, что во второй раз их сюда не пустят. Ястреб покосился на Мирко - та уже держала свой телефон наготове, снимая то же самое со своего угла, на всякий случай, если один из них потеряется или отберут. Она перехватила его взгляд и коротко кивнула, не отрываясь от экрана. Они выключили мониторы, вернули комнате тот же вид, в котором её нашли, и один за другим вышли в коридор. Старатель уже разворачивал коляску им навстречу, а чуть поодаль, у поворота, маячила сутулая фигура Всемогущего - заметив их, он тут же поспешил обратно, насколько позволяла его больная нога. — Ну? - тихо спросил он, переводя взгляд с одного измученного лица на другое. - Что там было? Никто не спешил отвечать. Мирко первой отвела глаза - будто смотреть ему в лицо сейчас было тяжелее, чем всё, что они только что видели на экране. Бест Джинс просто крутил в кармане телефон с записью, не решаясь произнести это вслух. — У неё есть причуда, - выдавил наконец Айзава, и каждое слово будто давалось ему через силу. - Почти наверняка. И, судя по тому, что мы видели, - не из тех, что описаны в справочниках. Всемогущий не сразу нашёлся, что сказать. Он просто смотрел на них, будто надеялся, что ослышался, а потом тяжело оперся плечом о стену рядом. — Какая? - выдохнул он. — В том-то и дело, - не выдержал Ястреб, опережая Айзаву. - Мы понятия не имеем. Она провела рядом с нами больше времени, чем половина из нас - со своими семьями, а никому даже в голову не пришло спросить. — Тут некого винить, - тихо сказал Старатель, качая головой. - Она сидела выше нас всех по должности. Такие вопросы начальству не задают - просто подчиняются и не лезут не в своё дело. — Может, стоило бы, - буркнула Мирко, так и не поднимая взгляда. Никто не произнёс вслух то, о чём в этот момент подумали все одновременно. Но вопрос, повисший в воздухе между ними, был один и тот же - и от него по спине пробегал холод куда более пронзительный, чем от снега за окном. Какая причуда у Савады Рейко на самом деле - и почему за все эти годы никто из них так и не удосужился это выяснить?

***

Сидзуока. Разрушенный жилой квартал.

Сигнал маячка вёл её уже который день - ровная, упрямая точка на крохотном экране, единственное, ради чего она вообще ещё держалась в воздухе. Урарака летела низко, у самой кромки крыш, потому что там, наверху, где недавно ещё было чистое, солнечное небо, теперь клубилась чёрная, разбухшая муть, сквозь которую не пробился бы даже её выдох. Плечо, повреждённое ещё на обрыве в Йокогаме, тянуло тупой, застарелой болью при каждой коррекции курса, - но она давно перестала обращать на это внимание, как перестала обращать внимание на онемевшие от холода пальцы, на пересохшее горло, на голод, который сводило где-то внутри уже вторые сутки. Сидзуока встретила её ураганом. Ветер здесь не дул - он бил, ровными, тяжёлыми волнами, одна за другой, будто у неба вдруг взялось на неё зуб. Дождь вперемешку с чем-то более твёрдым, колючим, что уже нельзя было назвать просто дождём, хлестал по лицу под углом, почти горизонтально, забивая обзор, - и с каждым новым порывом ей приходилось выравнивать курс всё резче, всё судорожнее, теряя тот самый экономный, размеренный ритм дыхания, который она так долго нарабатывала в пути. Порыв пришёл без предупреждения - не такой, как остальные, а какой-то особенно злой, словно небо решило добавить веса к уже сказанному. Он швырнул её вбок, развернул поперёк курса, смял невесомость одним рывком, будто сама причуда на мгновение забыла, как работать, - и Урарака рухнула вниз, беспомощно, кувырком, не успев ни выровняться, ни хотя бы сгруппироваться как следует. Земля встретила её обломками кирпичной кладки. Боль пришла не сразу - сначала был только шок, глухой удар, вышибивший из лёгких весь воздух, - а потом, спустя секунду, взорвалась в правом боку так остро, так внезапно, что перед глазами на мгновение потемнело. Она осталась лежать, скорчившись, прижимая руку к рёбрам, и каждый вдох теперь превращался в отдельную, самостоятельную пытку, будто внутри неё что-то сдвинулось не туда. — Блять... - выдохнула она сквозь зубы, и остаток слова потонул в новом порыве ветра. Она пролежала так, наверное, целую минуту, прежде чем заставила себя подняться - медленно, по сантиметру, одной рукой опираясь на осклизлый кирпич, другой всё так же прижимая бок. Каждое движение отдавалось внутри резкой, режущей вспышкой, и когда она наконец встала на ноги, мир качнулся так сильно, что пришлось на секунду замереть, зажмурившись, борясь с подступающей тошнотой. О полёте не могло быть и речи - не с таким боком, не в такой ветер; оставалось только идти, как обычному, беспомощному, прикованному к земле человеку. Идти дальше было почти невыносимо. Но останавливаться здесь - под открытым небом, в квартале, где не осталось ни одной целой крыши, - означало остаться замерзать в обломках, а этого она позволить себе не могла. Не сейчас. Не после всего, что уже проделала, чтобы добраться сюда. Кашель настиг её спустя ещё несколько шагов - сухой, рвущий грудь, отзывающийся острой болью в повреждённом боку с каждым спазмом. Она согнулась, упёршись рукой в остатки чьей-то ограды, и закашлялась так сильно, что на глазах выступили слёзы, смешавшиеся с дождём на щеках. Горло горело. Голова горела тоже - несколько часов назад ей казалось, что это просто усталость, но теперь, стоя здесь, в ледяной воде по щиколотку, она отчётливо понимала, что усталостью тут давно не пахнет. Она стянула с плеч рюкзак, присела за остатком стены, хоть немного прикрывавшей от ветра, и трясущимися от холода пальцами расстегнула молнию аптечки. Внутри было куда меньше, чем хотелось бы, - несколько блистеров жаропонижающего, начатый пузырёк обезболивающего, бинт, начатый ещё в поезде. Она проглотила две таблетки, не запивая, поморщившись от того, как горько они встали в пересохшем горле, и медленно, стараясь не дышать слишком глубоко, замотала бок остатком бинта поверх куртки - плохо, наспех, но лучше, чем ничего. «Хватит на день. Может, на два, если экономить», - подумала она, глядя на опустевшую почти наполовину коробочку, и запихнула её обратно в рюкзак, уже понимая, что откладывать больше нельзя. Чем дольше она сидит здесь, тем меньше у неё останется сил на то, чтобы вообще идти дальше. Прежде чем подняться, она нащупала во внутреннем кармане куртки два предмета, которые не выпускала из рук всю дорогу, - потрёпанную тетрадь в размокшей от дождя, но всё ещё целой обложке, и маленький приёмник с пульсирующей точкой на экране. Точка была рядом - настолько рядом, что сигнал уже почти не менял положения при каждом шаге, - но дальше маячок мог только звать, а не вести за руку: где-то в этом квартале, среди десятков одинаково искалеченных домов, начиналась уже её собственная, слепая работа. Она поднялась, снова забросила рюкзак на плечи - и рёбра отозвались новой вспышкой боли, от которой на секунду перехватило дыхание, - и побрела дальше, в самое сердце беснующейся метели, сверяясь с экраном приёмника всякий раз, когда ветер на секунду позволял разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки. Квартал вокруг неё выглядел так, словно его выжали и бросили сохнуть, - обугленные каркасы многоэтажек торчали над горизонтом, как рёбра давно умершего зверя, снег вперемешку с пеплом от какого-то далёкого пожара покрывал обломки серой, неопрятной коркой, а ветер гнал по улицам мусор, обрывки ткани, целые листы жести, с грохотом бьющиеся о стены. Сигнал на экране пульсировал всё настойчивее, но домов вокруг было слишком много, а метель слишком плотной, чтобы понять, какой из этих скрюченных, полуразрушенных силуэтов - тот самый. Она щурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое сквозь пелену, - и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто сама земля под ногами сопротивлялась. Дом она увидела почти случайно - вернее, споткнулась о него, вынырнув из очередного снежного заряда прямо к покосившемуся крыльцу. Он стоял чуть в стороне от остальных, кренясь на один бок так сильно, что казалось, ещё один порыв ветра - и вся конструкция сложится внутрь себя, точно карточный домик. Крыша была сорвана на добрую треть, стропила торчали наружу голыми чёрными рёбрами, а из пролома в них наружу поднимался едва заметный, тут же срываемый ветром парок - единственный признак того, что внутри вообще может быть теплее, чем снаружи. Она выхватила приёмник трясущимися пальцами, и у неё перехватило дыхание: точка на экране больше не пульсировала где-то в стороне - она стояла ровно там же, где стояла сейчас сама Урарака. Забыв про боль в боку, про кашель, про всё на свете, она бросилась к двери. Дверь была сорвана с одной петли и держалась только на честном слове - она толкнула её плечом, и та с протяжным скрипом подалась внутрь, впуская её в темноту вместе с клубами снега. Внутри было тихо - оглушительно тихо после рёва ветра снаружи, - и в этой тишине запах ударил в неё почти физически: сырость, плесень, и что-то ещё, приторное, тяжёлое, от чего к горлу сразу подкатила тошнота. Глаза не сразу привыкли к темноте, но когда привыкли, она увидела их - у стены, там, где обвалившаяся балка перегораживала половину комнаты, лежали два тела, укрытые обломками так, что сперва их легко было принять просто за мусор. Она зажала рот рукой, попятилась на шаг, а следующий вдох дался ей с таким трудом, что на мгновение показалось - сейчас её действительно вырвет. Она заставила себя отвести взгляд. Не время. Не сейчас. — Деку! - позвала она, и голос сорвался почти сразу же, севший, хриплый от простуды и крика, которым она не пользовалась вот уже которую ночь подряд. - Изуку, ты здесь?! Ответом ей была только тишина - а потом, за завыванием ветра в проломленной крыше, снаружи которого дом стонал и скрипел всем своим перекошенным каркасом, она различила что-то ещё. Тихое. Прерывистое. Плач. Она замерла, вслушиваясь, не веря себе, - а потом различила его отчётливее: не крик, не рёв ветра, а именно плач, сдавленный, надрывный, вперемешку со всхлипами, доносящийся откуда-то сверху. — Изуку! - крикнула она снова, уже срываясь на бег, и рёбра тут же отозвались таким острым протестом, что перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна, но она не остановилась. Лестница на второй этаж оказалась наполовину обрушена - она карабкалась по остаткам ступеней, цепляясь за то, что ещё держалось, каждый шаг отдавался в боку новой вспышкой боли, а горло горело так, будто она глотала не воздух, а раскалённый песок. Плач наверху становился громче с каждой ступенькой - и в нём, кроме всхлипов, теперь можно было различить и слова, невнятные, повторяющиеся, бормочущиеся себе под нос голосом, который она узнала бы из тысячи, даже искажённый до неузнаваемости. Она вывалилась на верхнюю площадку, задыхаясь, хватаясь за косяк ближайшего проёма, чтобы не упасть, - и увидела его. Он сидел в дальнем углу комнаты, там, где обрушенная часть крыши всё же оставила клочок относительно сухого пространства, - подтянув колени к груди, обхватив себя руками, раскачиваясь взад-вперёд мелкими, судорожными движениями. Волосы, отросшие и свалявшиеся, падали ему на лицо грязными прядями. Одна рука была обнажена до локтя, и даже в полумраке, даже сквозь застилавшие глаза слёзы, Урарака разглядела на ней сетку старых и совсем свежих шрамов, перечёркивающих кожу вдоль и поперёк. Губы его двигались без остановки, бормоча что-то тихое, рваное, обращённое не то к самому себе, не то к кому-то, кого в комнате, кроме него, не было. На мгновение у неё перехватило дыхание вовсе не от боли в боку. А потом её затопило что-то настолько огромное, настолько всепоглощающее, что даже ноющие рёбра, даже жар, плещущийся где-то за глазами, отступили на задний план. — Изуку, - выдохнула она, и голос, севший, больной, всё равно дрогнул чем-то похожим на смех сквозь слёзы. - Изуку, это я. Это правда я, я тебя нашла, я… - она сделала шаг вперёд, потом ещё один, прижимая ладонь ко рту, будто это могло удержать рвущиеся наружу рыдания. - Господи, я так долго тебя искала, ты не представляешь, я думала, что не найду, я думала… Он не остановился. Не поднял головы. Бормотание продолжалось тем же ровным, безжизненным потоком, будто её голоса не существовало вовсе, будто вообще ничего в комнате, кроме него самого и того, что творилось у него внутри, не существовало. — Изуку? - позвала она снова, тише, и вся радость в её голосе на этот раз дрогнула, наткнувшись на первую трещину сомнения. - Ау… ты меня слышишь? Тишина - если не считать всё того же неразборчивого бормотания и всхлипов - была ей ответом. Она подошла ближе, опустилась рядом с ним на колени, не обращая внимания на то, как вспыхнула болью правая сторона тела от этого движения, и осторожно, будто боясь спугнуть, протянула руку - и коснулась его плеча. Он дёрнулся так резко, будто через него пропустили ток - всем телом, рывком, вжимаясь спиной в угол ещё сильнее, чем прежде, и из его горла вырвался короткий, режущий звук, нечто среднее между криком и всхлипом, полный чистого, животного ужаса. Голова наконец поднялась, и на неё уставились глаза - воспалённые, покрасневшие, обведённые тёмными кругами, - глаза, в которых не было ни капли узнавания. Только страх. Только паника загнанного в угол зверя. — А ты кто?