Пролог.

Меня звали по-разному. Сейчас — Багз. До этого — Принц. Самым глупым человеком, давшим мне имя, был мальчик. Он звал меня Снежком. За мой белый цвет. За мою «чистоту и пушистость». Он умер в страшных судорогах, задыхаясь от рвоты, а я мурлыкал, сидя у него на груди. Я не звал врачей. Мне нравится, когда жертва уходит под вибрацию, это делает смерть… интимной. Но это было потом. Настоящее начало случилось там, где воздух помнит крики, а пол жадно впитывает кровь. Я родился в июле 1689 года. Нет, меня не рождали. Меня выпустили. Из трещины между тем, что есть, и тем, чего быть не должно. Магнус Адлер, глупец, искавший бессмертия, вычитал формулу в книге, переплетенной в человеческую кожу. Он начертил круг в подвале старинного дома в Нюрнберге. Жертвой стала девушка, очищенная медом и молоком. Он перерезал ей горло над дубовым алтарем. Кровь хлынула. Слова, ломающие челюсть, работали. Реальность становилась всё более призрачной. Он хотел стать бессмертным и всемогущим. Но он ошибся. Врата открылись, но не для него. Я просочился. Не дух, не демон, не ангел. Я вошел в первое попавшееся живое тело в круге. Белый кот. Ритуальная деталь, символ хитрости. Глупец не знал, что клетка – это не защита, а место, где тебя ждут. Я открыл глаза. Белая шерсть, голубые глаза. Мои глаза. Я посмотрел на Магнуса. Он улыбался. Ритуал сработал! Он чувствовал силу. Он не понимал, что сила – это я. — Свершилось, — прошептал он и протянул руку. Я вцепился когтями в его запястье и прыгнул ему в лицо. Он кричал. Мои когти полосовали его щеки, лоб, веки. Я целился в глаза. Человек, который не видит – инструмент, готовый к поломке. Он схватил меня, оторвал и швырнул в стену. Я встал. Ждал. Магнус, ослепший, оглушенный болью, побрел к двери, ища помощи. Я шел за ним. Тихий, белый, безобидный. Он нашел дверь. Ручка. Не мог нащупать. Я сел рядом и наблюдал. Он повернул не туда. Шагнул в сторону лестницы, ведущей вниз, споткнулся. Удар. Глухой звук от удара тела. И... Тишина. Я подошёл. Запрыгнул на него. Сел на шею. Но он не умер окончательно. Он хрипел. Его ладонь нашла мой бок. — Что… — прохрипел он. — Что ты… Я наклонил голову. И прошептал холодным голосом, будто из глубины забытого склепа. — Ты хотел бессмертие, Магнус. Ты его получил. Я — бессмертие. Он умер через минуту. Я сидел на нем, пока сердце не остановилось. Затем я почувствовал, как что-то теплое, живое, пульсирующее поднялось из его тела и вошло в меня. Жизнь. Энергия умирающего момента. Я был голоден. Впервые я понял, что такое голод. Я съел его смерть. И она сделала меня сильнее. Сменив множество владельцев, я освоил искусство затягивать своё пребывание. Меня не обошла стороной ни одна семья, оказавшаяся на моём пути. За два десятилетия я побывал в семи домах, семь раз обретая кров и пропитание, но каждый раз покидал эти очаги, словно выкуривая незваных гостей. Я не знал признаков времени, подобно белому коту с загадочными голубыми глазами, чей облик казался то юным, то древним в глазах смотрящего. Мой путь пролегал через Европу, а затем и весь мир. Я перемещался на кораблях, прятался в повозках, пересекая границы, открытые всем, кроме людей. Меня всегда находили и принимали. Я разработал свою стратегию: не спешить. Первостепенно — обрести жилище, пищу и ласку. Люди, поглаживая меня, спрашивали: «Откуда ты взялся, такой красивый, белый, как снег, малыш?» Они и не подозревали, что это они сами потеряли путь. Первыми, после Магнуса, были женщина и её ребенок. Их дом, приютившийся у леса, источал ароматы свежеиспеченного хлеба и дыма от очага. Я был тогда ещё неопытным котёнком, неуклюжим. Случай с разлитым молоком и женщиной, поскользнувшейся, обернулся её падением. Удар виском об угол камина, треск шейных позвонков — для меня это прозвучало как мелодия. Утром сын обнаружил её. Его плач не заставил меня уйти. Я остался, умываясь у её тела. Люди никогда не изгоняют. Во второй семье, где были отец, мать и двое детей, я познал силу терпения. Три месяца я нашептывал ему по ночам. Не словами, а взглядом, проникающим в самые глубины сознания. «Она тебя не ценит. Они желают тебе смерти. Всё станет проще, если ты…» В итоге он повесился в гараже. Семья распалась за неделю. Я же остался в опустевшем доме, сытый и довольный. В третий раз я находился в переноске на заднем сиденье. Меня везли к ветеринару, наивно полагая, что я болен глистами. Я не боролся, желая лишь, чтобы водитель взглянул в зеркало заднего вида. Он взглянул, увидел мои глаза и потерял самообладание. Столкновение с встречным грузовиком. Треск металла, крики, затем тишина. Я выбрался из разбитой переноски и исчез в кювете, сливаясь с чернотой асфальта. После была семейная пара Мартa и Грегор. Это было в Вене, в 1704 год. Я пробыл у них три месяца. Марта была добра, а Грегор был человеком, страдающим от ревности. Однажды ночью, сидя на подоконнике их спальни, я прошептал имя «Маттиас» — так звали тайного возлюбленного Марты, о котором Грегори догадывался уже давно. Он принял шёпот за слова Марты во сне. Утром он ударил её, не в силах сдержать бурю ревности. Спустя пару дней, совсем обезумев от мыслей и от постоянного шепота кота, он застрелил Маттиаса за углом дома из револьвера и быстро скрылся. Рассказав правду о случившемся своей жене, она выпрыгнула из окна из-за сильной любви к Маттиасу. В ту же ночь я забрался ему на грудь. Его пробуждение было мучительным — он задыхался, словно под толщей воды. Он боролся, сбрасывал меня, но я возвращался, пока его сердце не остановилось. Понимая, что смерть близка, я, не обращая внимания на его мучения, вдыхал его жизнь – теплую, соленую. Фрэнсис, Лондон, 1789 год. Моряк с добрыми глазами и золотыми серьгами. Он подобрал меня на пристани, когда увидел, сидящего у самой воды. Он ошибочно принял мое любопытство за желание умереть. Я же хотел, чтобы он приблизился. Фрэнсис жил один, без семьи и друзей. Пришлось искать иные пути. Выбор пал на его сердце. Напрямую. Через два месяца я понял, что его мощная грудная клетка не поддается удушью. Я дождался ночи, когда он спал, раскинув руки, и прыгнул. Не на грудь, а на живот. Вонзив когти, я начал действовать. Он очнулся, когда моя голова уже была внутри него. Его крик оборвался, когда я вырвал его бьющееся сердце. Я вышел из него, будучи красным, как от рассветного солнца, и вымылся под дождем. К утру моя шерсть снова стала белой. Мари, Париж, 1848 год. Она была доброй. Кормила меня сливками, называла «моя маленькая смерть», не ведая, насколько права. Я любил её, как может любить кот человека, согревающего его у камина. Но голод не знает привязанности. Я разрушил её брак – супруг нашёл другую. Я разрушил её дружбу с соседкой – достаточно было одного шёпота, отражения в окне, заставившего ту переехать. Когда Мари осталась совсем одна, я пришёл к ней в постель. — Сегодня, — сказал я, и она услышала. Впервые. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видел, что она всё поняла. Всех, кто был до неё. — Ты, — прошептала она. — Я, — ответил я. Она не пыталась бежать. Протянула руку и погладила меня в последний раз. Затем легла и закрыла глаза. — Сделай это, — сказала она. Я сел ей на грудь. Медленно. Нежно. Убивал её целый час, потому что она была добра, а я — щедр к тем, кто меня кормил. Её жизнь вошла в меня, сладкой, как те сливки. Говорят, самое смешное – как люди верят в преданность собак, в уют домовых. А кота, ласкающегося к ногам, считают «лекарством от одиночества». Я — не лекарство. Я — опухоль в вашей квартире, в вашей голове. Я безмолвный голос, шепчущий в три часа ночи: «Почему ты ещё не умер?» И вот я здесь. Наблюдаю за вашей квартирой. За вашей беременной женой, улыбающейся, когда я трусь о её живот. О, да, скоро родится ребенок. Это будет чудесно. Младенцы так уязвимы. Хруст их позвонков кажется ещё более приятным, чем у взрослых. Их легко испугать. Навсегда. Я оставлю вашу семью в городских новостях как «жуткое совпадение». Никто не узнает правды, ведь полиция не допрашивает котов. А соседи скажут: «Бедные люди, какое горе».