Женщина, которая продала мир

      We passed upon the stair, We spoke of was and when. Although I wasn't there, He said I was his friend, Which came as some surprise. I spoke into his eyes, "I thought you died alone A long, long time ago."

Oh no, not me, I never lost control. You're face to face With the man who sold the world.

“The Man Who Sold the World,” by David Bowie

      — Привет, Земля!       Грейс на записи сморщил нос, а потом смущенно улыбнулся.       — Извините, звучит банально. Но, знаете, с технической точки зрения это уместно, да? В общем, не хочу держать вас в неведении, — он расплывается в невероятно широкой улыбке и с явным облегчением и благоговением произносит: — Мы сделали это. Мы разобрались. Земля выживет.       Он какое-то время сидит молча, потом шмыгает носом и проводит рукой по лицу, пытаясь совладать с эмоциями, но улыбка так и не сходит с его лица.       — Простите, я, э-э… просто очень рад, что могу это сказать, — он хрипло усмехается. — В общем, я сейчас расскажу подробности, но знайте, что с вами всеми все будет в порядке, — говорит он с дрожащей радостной улыбкой.       Слева от Евы раздался громкий смех. К ее огромному удивлению, это была доктор Локкен. Она зажала рот рукой, словно пытаясь сдержать смех, но из нее вырвались истерические смешки, которые быстро перешли в безудержные рыдания. Доктор Ламай с улыбкой на лице и слезами на глазах потянулась к ней, чтобы обнять, и Локкен развернулась и обняла ее в ответ, уткнувшись лицом в волосы женщины ниже ростом. Затем доктор притянул к себе контуженого Леклерка и заключил его в объятия. Вскоре его плечи затряслись — он плакал так же безудержно, как Локкен. Димитрий чуть ли не прыгал от радости, этот безумный русский заливисто смеялся и пританцовывал, одаривая поцелуями и крепкими объятиями всех, кто попадался ему на пути: ничего не подозревавшего Хэтча (который, похоже, все еще был в шоке и рассеянно бормотал что-то о своих детях), Леклерка, Ламай и Локкен (которые отделились от своей группы, чтобы по очереди его обнять). Затем он подошел к Еве.       Она оцепенело посмотрела на него, не сдвинувшись с места с тех пор, как все началось. Годы тревог — сомнений в правильности каждого своего решения, вопросов о том, не забыли ли они отправить экипаж с жизненно важным оборудованием, беспокойства об опасностях, с которыми они столкнутся во время путешествия, от которых она никак не могла их защитить, страха, что все это было ошибкой, что в Тау Кита нет ничего особенного и они отправили трех человек умирать в космосе ни за что, — все это разом обрушилось на Еву. Она едва могла понять, что чувствует, избавившись от этого груза.       Поколебавшись всего секунду, Димитрий крепко прижал ее к себе, и на этот раз она ответила ему не менее крепким объятием.       — Это не значит, что я тебя прощаю, — прошептал он хриплым от волнения голосом, — но этот момент принадлежит нам всем. Особенно тебе.       Она ничего не ответила, просто закрыла глаза и вдохнула знакомый запах своего друга, чувствуя, как пустота, оставшаяся после шока, постепенно заполняется — не счастьем, но чем-то, что можно было бы назвать покоем. Они сделали это. Несмотря на все трудности, они каким-то образом справились. Когда они с Дмитрием наконец разошлись, она поняла, что все это время их окружали люди. Позже она так и не смогла вспомнить, что говорила им и что они говорили ей. Но она помнила радость их улыбок, множество объятий и прикосновений, блеск в их заплаканных глазах и теплоту дружеских объятий, которые, как ей казалось, она больше никогда не ощутит. Все, чем они пожертвовали, вся проделанная ими работа, когда они не знали, будет ли это иметь значение в конце концов… все это того стоило.       Они медленно вернулись на свои места, но на этот раз сели ближе друг к другу. Димитрий сел рядом с ней. Она знала, что эта демонстрация солидарности не продлится долго, но, по крайней мере, на какое-то время между ними всё стало как прежде, и она решила насладиться этим моментом. Должно быть, кто-то поставил видео на паузу до того, как у них начались эмоциональные срывы, потому что Грейс застыл на экране с открытым ртом. Она внимательно изучала его, жадно скользя взглядом по его лицу.       Он выглядел почти так же, как на тех нескольких фотографиях, которые она хранила с тех пор, как они работали над проектом (они лежали в ящике ее домашнего кабинета и доставались оттуда только раз в год, в годовщину запуска, вместе с дешевой бутылкой китайского байцзю, которое они пили в «Страттовом чане»). Тот немного похудел, и вокруг глаз появилось еще несколько морщин. Он выглядел уставшим, но не сильнее, чем в те времена, когда они работали над проектом. Стресс и изнеможение тех безумных лет не шли ни в какое сравнение с тем, что Ева когда-либо испытывала до и после (хотя она была уверена, что жизнь в космосе должна быть в разы тяжелее).       По крайней мере, он следил за собой. Он побрился, и, хотя его светло-русые волосы казались темнее, чем она помнила (ну так бывает, когда много лет не видишь солнечного света), они выглядели чистыми. На нем был костюм для миссий: на левой стороне груди гордо красовалось его имя, а на правой — эмблема миссии и флаг его страны. Ева криво усмехнулась, вспомнив о его ужасном чувстве стиля на Земле, которое ее одновременно и умиляло, и приводило в ужас (хотя она позаботилась о том, чтобы некоторые из его любимых футболок и самых уютных свитеров оказались на борту среди его личных вещей — она надеялась, что они его утешат).       — Как думаете, где остальные члены экипажа? — спросила Локкен       Сосредоточившись на Грейсе, Ева с чувством вины осознала, что почти забыла о них. На самом деле это было странно: по протоколу официальное сообщение должен был начать Яо как командир миссии.       — Возможно, они уступили эту честь Грейсу; как учёный, он больше всех участвовал в поиске решения проблемы. Возможно, Яо посчитал, что тот имеет право сообщить миру об их успехе.       — Но их там вообще нет, — возразила Локкен. Обычно сдержанная женщина явно волновалась. — Они должны были присутствовать.       Ламай с тревогой добавила: — Может быть, они заняты чем-то важным или просто не в кадре. Я уверена, что рано или поздно они появятся.       Она подошла к ноутбуку и немного перемотала видео назад, но не рассчитала и прокрутила дальше, до момента, где Грейс вытирал слезы с лица. Ламай ахнула.       — Что? — спросила Ева резче, чем хотела.       Она почувствовала, как в груди нарастает напряжение. Что-то здесь было не так. Что-то очень не так во всей этой ситуации. Просто она пока этого не до конца осознавала.       — Посмотрите на его руку! — Доктор Ламай встала и указала на проекционный экран.       — Похоже, он обжегся. Действительно, по сравнению с бледным лицом левая рука Грейса была ярко-красной и воспаленной. Пятна ярко-красного цвета тянулись от внешней стороны ладони вверх по предплечью на несколько дюймов, сливаясь в сплошную поверхность, прежде чем исчезнуть под манжетой комбинезона. Очевидно, они были и выше, но не видны. Даже на видео было видно, что текстура кожи изменилась.       — Ожоги как минимум второй степени. Это могло быть довольно опасно, и…       Ева прекрасно понимала, как Ламай хотела закончить эту фразу… боль была одним из самых неприятных последствий таких ран, не так ли?       — Как он мог их получить? — спросила Ева, изо всех сил стараясь сохранять спокойный тон. Как такое могло произойти? Могла ли она что-то предотвратить? Сбой в работе оборудования? Или он подверг себя опасности, потому что они что-то упустили?       Димитрий пожал плечами, хотя по его нахмуренному лицу было видно, что он обеспокоен.       — Космос опасен. Грейс, конечно, отличный ученый, но в лабораториях случаются несчастные случаи. Возможно, он контактировал с большим количеством астрофагов. Там достаточно жарко, чтобы вызвать что-то подобное, да? — Последнюю фразу он адресовал Ламай, которая внимательно рассматривала руку Грейса, словно могла дотянуться до нее через экран, сквозь световые годы пространства и времени, чтобы помочь ему.       — Невозможно было отправить их вместе с материалами для пересадки кожи, — с тревогой сказала она. — В то время разрабатывались специальные синтетические повязки, но я решила не включать их в груз, потому что они были хрупкими и вряд ли пережили бы путешествие. Мне пришлось отдать предпочтение универсальным бинтам и марле, но они не подходят для лечения ожогов. Надо было приложить больше усилий, чтобы найти способ доставить на борт синтетические материалы…       — Вы сделали все, что могли, с учетом имеющихся у нас ресурсов. У нас просто не было возможности отправить их со всеми возможными лекарствами. И посмотрите, доктор, он в порядке. А значит, ваш медицинский робот сработал как надо. — строго произнесла Ева       Ламай все еще была недовольна собой, но кивнула.       — Ну что, посмотрим, что будет дальше? — спросила Ева. Все постарались взять себя в руки и кивнули. Ламай вернулась на свое место, готовая к воспроизведению.       Грейс на экране отмер. Ева с нетерпением ждала, пока видео прокрутится несколько секунд, а затем перешла к новому контенту.       — Я знаю, что вам всем не терпится узнать, что именно мы нашли и как нам это удалось, но, э-э-э, — он почесал затылок (очки еще сильнее задрожали на дужке, но чудом не упали), — сначала мне нужно кое-что сказать, иначе все это не будет иметь смысла… На самом деле, для начала я хочу сказать, — он посмотрел прямо в камеру и искренне произнес, — мне жаль, что вам всем пришлось пройти через все это, и что мы не смогли найти решение раньше. Надеюсь, все было не так плохо, как мы все думали. Это… тяжело… здесь, наверху, не знать, что происходит дома.       Следующие слова он произнес с непоколебимой убежденностью:       — Но в глубине души я знаю, что вы все изо всех сил старались пройти через это вместе.       Он улыбнулся.       — И спасибо всем, кто принимал участие в постройке этого корабля и поднятии его с Земли; насколько я помню, это было нелегко. Он через многое прошёл, но вы, должно быть, сделали все правильно.       Ева размышляла: конечно, Грейс пренебрег бы признанием своей довольно значительной роли в проектировании корабля. Мужчина был на удивление скромен.       — Потому что он чертовски хорошо держался — уже пару раз спас мне жизнь, так что, знаете, ребята, вы молодцы.       Он сделал какое-то странное движение руками: вытянул их перед собой и энергично помахал.       — Он совсем спятил. — ласково произнес Дмитрий.       — Конечно, он бы поблагодарил всех, кто не отправился на самоубийственную миссию. А чего ты ожидал? Дурак, — пробормотала Леклерк, явно имея в виду Грейс, а не своего коллегу-инженера.       — Думаю, Димитрий имел в виду скорее «джазовые руки», — заметил Хэтч.       — Что?       — Ну, вот это он сделал? — Он продемонстрировал примерно то же движение, что и Грейс. — Ну, знаете, джазовые руки? Типа: «Да-а-а-а-а-а»? — «Да» прозвучало с придыханием, низким и протяжным. — Ребята, это Бродвей. — Увидев несколько непонимающих лиц и пару удивленно поднятых бровей, он добавил: — Вам, ребята, нужно чаще выбираться из лаборатории. Серьезно. Это вредно для здоровья.       Ева не обращала на них внимания, сосредоточившись на том, что имел в виду Грейс, когда сказал, что корабль спас ему жизнь. Судя по лицам Ламай и Локкен, они думали о том же.       — Если мальчики наигрались, может, нам стоит начать вести себя как взрослые люди и вернуться к просмотру видео?       Мужчины в комнате притихли, каждый из них в той или иной степени смутился, и Ламай сняла видео с паузы.       На экране Грейс рассеянно снял очки с шеи и начал вертеть их в руках. Ева почувствовала прилив ностальгии: она забыла, что он так делал, когда нервничал.       — Вот почему… Если кто-то из участников проекта смотрит это видео, я хочу, чтобы вы знали: это не ваша вина, ясно? Я не знаю точно, что произошло, но, что бы это ни было, мы не могли этого предвидеть.       У Евы упало сердце от дурного предчувствия. Грейс прерывисто вздохнул и сказал тяжелым, как свинец, голосом:       — Командир Яо Лицзе и инженер Олеся Илюхина не пережили путешествие к Тау Кита. — Он посмотрел на свои очки. — Насколько я могу судить, Яо умер через пару лет после старта, а Илюхина — через несколько месяцев после него. — Он шмыгнул носом. — Простите, я мало что помню об их семьях и друзьях, но я знаю, что их любили. — Его голос дрогнул на последнем слове. — Мне правда, правда жаль, что я не могу рассказать вам, как они умерли. Я не врач, а тела были… они были… — Теперь он плакал навзрыд. — И… они заслуживали большего, гораздо большего, но я… я похоронил их так, как мог. И… и, Стратт, — он попытался придать голосу твердость, но из-за того, что шмыгал носом от слез, у него это плохо получилось, — если ты меня слушаешь, позаботься о том, чтобы им поставили самый большой памятник в истории памятников, ладно? Огромный, потому что они этого заслужили.       Он снова шмыгнул носом, вытирая слезы.       — Они оба были намного, намного храбрее меня, и несправедливо, что у них не было возможности довести дело до конца. Но от этого их жертва не становится менее значимой. Даже если их не было физически здесь, они всегда были — он постучал себя по сердцу — здесь. И я бы не справился без них. Этот момент принадлежит им в той же мере, что и нам.       В этот момент раздался странный звук, который, казалось, возник из ниоткуда. Что-то похожее на музыку — флейта? Или, может быть, орган? Ева подумала, что звук доносится с их стороны, но Грейс отреагировал на него, повернувшись направо и улыбнувшись сквозь слезы, хотя вид у него по-прежнему был грустный. Его губы шевелились, как будто он что-то шептал, но слов было не слышно. Он что, разговаривал сам с собой?       Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, прежде чем снова посмотреть в камеру.       — Прежде чем я продолжу, я хочу почтить минутой молчания память моей команды: Яо и Илюхиной, и… и всех остальных, кто погиб, пытаясь решить проблему Петровой. Мы никогда не забудем, что они отдали свои жизни ради своего народа.       Снова раздался странный звук. Грейс склонил голову, опять посмотрел в сторону, но ничего не сказал. Он просто выглядел печальным.       Ева несколько секунд смотрела на него, рассеянно думая о том, какой он неподвижный, и не сразу заметила, что это Ламай приостановила видео, прежде чем встать и выйти из комнаты. Когда она проходила мимо, Ева мельком увидела ее лицо: оно было точной копией ее собственного ужаса, смешанного с чувством вины. Доктор явно чувствовала себя ответственной. В конце концов, именно ее технология медицинских роботов должна была сохранить им жизнь. Но ответственность лежала не на Ламай. Ева знала, что искусственная кома сопряжена с риском, но опасность казалась меньшей, чем почти неизбежная потеря рассудка у членов экипажа во время такого долгого путешествия в замкнутом пространстве. Это было ее решение, так что ответственность за эти смерти лежала на ней. Можно добавить их к растущему списку.       Еве следовало пойти за ней и заверить, что та не виновата, но она не могла заставить себя сдвинуться с места. Вместо нее за доктором последовал Леклерк. Это было несколько неожиданно, но он был их главным экспертом по тому, как чувствовать себя неудачником на работе; возможно, у него есть какие-то советы, как с этим справиться, мрачно подумала Ева. Димитрий посмотрел им вслед, потом перевел взгляд на Еву; она с усилием заставила себя кивнуть в их сторону:       — Я в порядке. Иди к ним. — И он ушел, оставив рядом с ней пустое место.       Локкен и Хэтч молча сидели в ряду позади нее, погрузившись в воспоминания о команде. По крайней мере, она так предполагала. Позже она уделит время Яо и Илюхиной. А сейчас в ее голове была только одна мысль, и только одна: он был там один. Боже мой, она отправила его туда одного.       Нет. Нет, все было еще хуже. (Ей казалось, что кто-то залез к ней в сердце и безжалостно стискивает его в своих руках; она едва могла дышать, чувствуя, как сдавливает грудь.) Она не просто заставила его сесть на этот корабль — она заставила его улететь, лишив воспоминаний.       Тогда, когда Грейс воспротивился ее плану и пригрозил сорвать операцию, если его не отпустят, она поняла, что это была ужасная ложь, сказанная хорошим человеком, который отчаянно пытался спасти свою жизнь. В глубине души она знала, что он никогда бы так не поступил. Возможно, он и был трусом, но в остальном он, как и она, был предан делу сохранения своего вида, своих друзей, коллег и, самое главное, своих учеников — своих «детей», как он их называл (именно поэтому он настаивал на том, чтобы продолжать работу над астрофагами).       Она знала, что, оказавшись в космосе и получив время, чтобы осознать невероятную, ужасную ситуацию, в которой он оказался, он вспомнит, зачем она его туда отправила, и вернется к работе — как делал всегда, когда она в нем нуждалась.       Но та ее часть, которая требовала тотального контроля над ситуацией, безжалостно рациональная сторона, которая заботилась только о том, чтобы просчитать путь с наилучшими шансами и посвятить себя следованию ему, вынудила ее разобраться с этим отклонением в ее идеальном плане. Итак, она дала ему наркотик, который заставил бы его забыть (на время) всё о себе и миссии, включая то, что она отправила его на смерть против его воли. Он добрался бы до Тау Кита и поначалу был бы дезориентирован (кома опасна, не так ли? Так что небольшая потеря памяти не показалась бы чем-то из ряда вон выходящим), но команда была бы рядом, чтобы направить его в нужное русло и утешить, когда он осознает, что для всех них это была поездка в один конец. Возможно, какое-то время он был бы расстроен, но потом ее любимец, этот гениальный ученый, воспрял бы духом, решил бы проблему Петровой, как она и хотела, и отправил бы ответ на Землю — и всё это до того, как он поймет, что злится на нее и в отместку сможет попытаться сорвать миссию. Какой идеальный, безупречный план!       Как самонадеянно с ее стороны было полагать, что все пройдет по плану. Ни разу за все время, пока она с ужасом представляла себе все возможные ситуации, которые могли возникнуть на «Аве Мария», она не допускала мысли, что кто-то из них не переживет путешествие. Если бы она так посчитала, то ни за что не отправила бы Грейса без всех его возможностей. Возможно, она не думала об этом, потому что это был сценарий конца света: если система жизнеобеспечения выйдет из строя и экипаж погибнет, на что вообще можно надеяться? Она не стала бы отчитываться за это, потому что это означало бы провал миссии еще до ее начала. Но из-за своего высокомерия, патологической потребности быть единственной, кто может контролировать результат, она чуть не погубила всё, ради чего она, люди в этой комнате, команда и все человечество так многим пожертвовали. Она чуть не убила их всех…       А что касается того, что она сделала с одним из самых дорогих ей людей… Что он подумал там, наверху? Он вообще понял, что находится на космическом корабле? Ему пришлось самому разбираться, что делать? Он проснулся, увидел рядом с собой разлагающиеся тела незнакомцев и задумался ли он, не станет ли он следующим? Вспомнил ли он, что скоро умрет, или ему пришлось додумывать это самому?       Она представила, как он лихорадочно пишет уравнения на доске (именно это она много раз видела, когда навещала его в лаборатории на авианосце, когда он был на пороге прорыва); мысленно она увидела, как вытянулось его лицо, когда он понял, что расчеты его питания и топлива не сулят ему выживания. Он бы заплакал, она знала: в отличие от нее, он был эмоциональным человеком. Все его душевные терзания, все мгновения растерянности — это всё из-за нее. Ей было интересно, что он почувствует, когда поймет, что она с ним сделала. Будет ли он так же остро переживать предательство, как она — чувство вины? Или она для него вообще ничего не значила? Она задумалась, что хуже. Глядя на заплаканное лицо Грейса на экране (или это отражение ее собственных страданий?), она поняла, что не может ничего произнести.       — Я, э-э… Остальные уже давно ушли. Пойду проверю, все ли с ними в порядке. — заговорил вдруг Хэтч.       Его голос звучал хрипло, и, направляясь в дальнюю часть лаборатории, где исчезли остальные, он шел медленно, словно неся на себе груз своего горя.       Теперь они остались наедине с Локкен. Атмосфера в комнате изменилась, стала напряженной. Сердце Евы бешено колотилось в груди, и ей казалось, что Локкен может это услышать, когда та подошла и села рядом. Ева даже не смотрела в ее сторону, боясь выдать себя выражением лица. Сегодня она слишком много о себе рассказала; она не могла допустить, чтобы этот позор стал достоянием общественности, пока сама не смирится с ним. Она чувствовала на себе холодный взгляд серых глаз женщины.       Когда Локкен нарушила молчание, Ева невольно вздрогнула — едва заметно, но это всё же выбило ее из колеи, учитывая обычно безупречный самоконтроль.       — Знаешь, тебя не так сложно раскусить, как ты думаешь, — сказала Локкен.       Ева сидела неподвижно, стараясь не выдать внутреннего смятения.       — Особенно когда дело касается его, — продолжила Локкен.       Ева с облегчением вздохнула, когда та отвела взгляд и повернулась к экрану, скрестив руки на груди.       — Остальные могут подумать, что это грусть, но я практически чувствую, как от тебя несёт виной . — Локкен подняла руку, чтобы остановить Еву, прежде чем та успела что-то сказать. — Честно говоря, мне не хочется слушать о других твоих злодеяниях. С меня хватит сюрпризов на сегодня, — сказала она усталым и горьким голосом. — Как и с них. — Локкен оглянулась туда, где скрылись их друзья. — Что бы это ни было, пока держи это при себе.       Ева издала звук, который мог бы сойти за смех, если бы у нее не пересохло в горле. Но скорее, это был сдавленный кашель.       — Ты просишь меня хранить мои секреты? Это на тебя не похоже.       Женщина на это лишь фыркнула.       — Да, но не ради тебя. И не думай, что я не стану изводить тебя потом.       Они сидели и смотрели на Грейса, застывшего в гримасе собственного горя, пока кто-то из них не догадался снять с паузы запись.       — Знаешь, когда мы только познакомились, я думала, что ты бессердечна, — ни с того ни с сего сказала Локкен, на что Ева лишь пожала плечами.       — А я-то думала, что ты неоправданно упряма и не способна мыслить нестандартно. — Увидев сердитый взгляд Локкен, она подняла бровь: — Прости, я думала, мы делимся тем, что нас «восхищает» друг в друге.       — Я хотела кое-что сказать, — начала Локкен, но Ева жестом велела ей продолжать. — Я думала, тебе нет дела ни до кого, кроме себя. Я думала, ты присоединилась к проекту только для того, чтобы помыкать всеми на планете.       — Мне понравилось, — съязвила Ева, — почти так же, как мне нравится этот отзыв о моей персоне.       Локкен не обратила на нее внимания:       — Я не думала, что такая, как ты, может искренне переживать за судьбу человечества. Как ты можешь переживать, если люди для тебя словно игрушки, которыми можно манипулировать ради своих целей?       Ева закатила глаза, гадая, какие еще эпитеты последуют.       — Потом, помню, однажды у нас была встреча с главами нескольких государств. Хоть убей, не помню, о чем шла речь, но встреча была долгой и скучной, и мы все были совершенно измотаны работой, особенно Грейс. Бедняга изо всех сил старался не заснуть, но вырубился прямо у нас на глазах. Когда ты это заметила, я подумала, что ты его прикончишь. Вместо этого вы продолжили совещание, а когда настала его очередь говорить, вы вытащили у него из-под руки бумаги и, не моргнув глазом, взяли на себя его часть работы. — Локкен усмехнулась. — А когда стало ясно, что министр иностранных дел Японии вот-вот начнет возмущаться, вы просто попросили его говорить потише: вашему лучшему ученому нужен был отдых. Когда собрание закончилось и все разошлись, ты прикрепила записку к его руке, захлопнула за ним дверь и велела одному из матросов охранять комнату, сказав, что входить туда нельзя ни при каких обстоятельствах.       Локкен посерьезнела:       — После этого мне стало проще замечать проявления твоей… своеобразной доброты. Ты гнала нас изо всех сил, но по-своему заботилась обо всех своих людях. Хотя это не секрет, что ты особенно благоволила Грейсу.       Ева смутно помнила случай, о котором говорила Локкен. Это было в самом начале проекта. Грейс не спал ночами, пытаясь разработать эффективный резервуар для разведения астрофагов (разумеется, этот глупец не удосужился сказать ей, что не спал двое суток, когда она притащила его на эту встречу). Она вспомнила, как отмахнулась от его смущенных извинений за то, что он уснул перед госсекретарем США, а потом отчитала его за то, что он не следит за собой, и напомнила, что он должен говорить ей, когда она слишком многого от него требует. Он согласился, но сначала настоял на том, чтобы она поступала так же, когда доходила до предела. После этого он стал… немного лучше следить за собой. Они оба стали лучше следить за собой, потому что у них был друг, который о них заботился. Впрочем, это был не первый раз, когда он засыпал на встрече с одними из самых влиятельных людей в мире, к большому ее неудовольствию (и невольному веселью).       Но ей не хотелось делиться историями о былых временах с Локкен, особенно сейчас, когда ее сердце было полно сожалений.       — Ты к чему клонишь? — спросила она скорее устало, чем раздраженно.       — Я пыталась осмыслить твои действия, — Локкен прикусила губу. — У нас с тобой всегда был схожий взгляд на мир. Мы обе понимаем, что мир несовершенен и жесток, а моральные устои, которые люди используют, чтобы разобраться в нем, — это идеалистические фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью. Но поскольку мы с тобой понимаем мир таким, какой он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть, это позволяет нам лучше его защищать. Мы не подвержены заблуждениям и эмоциям, а значит, можем действовать так, чтобы принести больше пользы как можно большему числу людей, независимо от того, кажется ли нам это «правильным» или «неправильным». Если на этом пути мы что-то теряем, — она пожала плечами, — то какая разница, если цель достигнута? Наверное, именно поэтому ты мне так не нравишься. Я вижу в тебе то, что больше всего ненавижу в себе. — Она постаралась сказать это как можно более равнодушно, но Ева уловила в ее тоне нотки отвращения к себе.       — И что? — спросила Ева, которой ответ был не особо интересен (она была слишком поглощена собственной ненавистью к себе, чтобы думать о чем-то еще). — Ты хочешь сказать, что тоже отправила бы его? — Локенн ненадолго задумалась перед ответом.       — Нет. —Ева не ожидала, что ответ причинит ей такую боль, но почувствовала себя еще большим чудовищем. — Нет, не думаю, что смогла бы. — Локкен поморщилась. — Но не потому, что считаю, что этого не следовало делать. Просто не думаю, что у меня хватило бы на это духу. — В ее голосе звучала горечь. — Возможно, ты жестока, но, по крайней мере, у тебя хватает смелости следовать своим убеждениям. Независимо от того, было ли это правильным решением.       — В наше время нет ни добра, ни зла. Есть только выбор и то, с какими последствиями ты готов смириться. — Произнесла Ева, удрученно вздохнув.       — И ты думала, что сможешь смириться с последствиями убийства друга?       — Я знала, что не смогу жить с мыслью о том, что убила всех остальных. — Она впервые с начала разговора посмотрела на Локкен. — Поэтому я сделала то, что должна была.       Какие бы чувства ни отражались в ее глазах, Локкен не смогла долго на них смотреть. Она первая отвела взгляд и снова посмотрела на экран. Ева последовала ее примеру и опять окинула взглядом знакомые черты лица Грейса, гадая, чем вызваны изменения — его полётом или ее нечеткими воспоминаниями.       — Он мне нравился, — резко сказала Локкен.       — Мне тоже, — ответила Ева.       — Вот почему я не могу тебя простить. Хотя я не думаю, что ты поступила неправильно.       — …Я понимаю.       Больше они не произнесли ни слова, пока через четверть часа не вернулись остальные.       

***

      — Меня что-то беспокоит, — сказал Димитрий, задумчиво потирая подбородок.       Все вернулись в комнату, но по обоюдному (молчаливому) согласию никто пока не включал видео. Пик эмоций прошел, но всё это… выматывало. Ева не сомневалась, что шокирующие откровения еще не закончились. Даже просто увидеть Грейса снова было одновременно и больно, и радостно, и даже у Евы, обладавшей нехилым внутренним стержнем, силы были на исходе. По крайней мере, экран наконец погас, и ей не нужно было смотреть на его до боли знакомое лицо — компьютер перешел в спящий режим.       Димитрий, казалось, немного пришел в себя. Его глаза все еще были красными (как и у всех остальных), но между бровями залегла складка: он столкнулся с загадкой и был полон решимости ее разгадать.       — Ты имеешь в виду что-то помимо общей тягомотины последних нескольких часов? — спросил Хэтч, снимая очки, чтобы потереть уставшие глаза. Ева прониклась к нему сочувствием: день выдался долгим.       Димитрий никак не отреагировал на раздражительность Хэтча.        — Все это время Грейс говорил «мы». «Нас».       — Правда? — В голосе Хэтча звучала лишь усталость.       — Вообще-то, так и есть. — Ламай нахмурилась и посмотрела на Локкен в поисках подтверждения, та уклончиво пожала плечами.       — Хорошо, конечно. И что ты думаешь? — спросил Хэтч.       — Он все это время был один. В этом-то и дело. — Заговорила хрипло Ева, но после откашлялась и более внятно: — Здесь нет никакой тайны, Димитрий. Грейс никогда не приписывал себе заслуги, если мог этого избежать. Экипаж погиб, но он все равно считал их частью миссии. Отсюда и множественное число.       Димитрий на это лишь уклончиво ответил        — Ну, может быть. Но говорить «мы» все время — это немного странно, даже для него, не так ли?       — Да, но есть и другое объяснение. —сказал раздраженно Хэтч. Увидев вопросительные взгляды, он добавил: — Он немного не в себе, да? Он провел столько времени в одиночестве на крошечном космическом корабле, выполняя кучу опасных операций, с которыми ему должны были помогать два опытных астронавта, и, наверное, каждую минуту боялся, что умрет. Он выполнял невыполнимую миссию, на его плечах лежала ответственность за выживание всего человечества, и всё это на расстоянии 13 световых лет от ближайшего живого человека.       К концу своей тирады он уже был на взводе. Увидев, что Димитрий удивленно вскинул брови, Хэтч немного успокоился:       — Он явно сорвался. В смысле, а кто бы не стал? Он всегда был немного странным.       Втайне Ева считала, что Хэтчу не стоит никого называть странным. Однажды он хвастался, что пересортировал всю свою коллекцию пластинок, разложив их по «реакции малышей» (он часто сокрушался, что его дочь предпочитает The Rolling Stones группе The Beatles). Но Ева согласилась с тем, что Грейса вряд ли можно назвать образцом нормального человеческого поведения.       — У него, наверное, есть… — он взмахнул рукой, — волейбольный мяч с нарисованным на нем смайликом, который лежит на лабораторном столе или где-то еще.       Леклерк недоуменно спросил: — Откуда у него в космосе волейбольный мяч?       — Как у никого из вас… — Хэтч просто тяжело вздохнул и возвел глаза к небу, словно спрашивая: «Почему я?» — Знаете что, не обращайте внимания. Я здесь единственный, у кого хоть какая-то культура есть.       Француз, казалось, собирался возразить, но Димитрий поспешно сказал: — Думаю, пора снова включить видео, да? Может, мы что-нибудь узнаем.       Он огляделся, пытаясь понять, что думают по этому поводу остальные. Честно говоря, никто не был готов к такому разговору. Хэтч был не единственным, кто выглядел измотанным — и не только эмоционально. Сама Ева не знала, хватит ли у нее сил слушать дальше о злоключениях Грейса. К сожалению, что бы они ни чувствовали, они не могли больше медлить: все человечество заслуживало того, чтобы услышать эту новость.       Ева выпрямилась на стуле и отбросила меланхолию: — Димитрий прав, пора продолжать. Доктор Ламай? Пожалуйста.       Поколебавшись мгновение, Ламай встала со своего места рядом с Леклерком и вернулась к ноутбуку. Когда на экране снова появилось печальное лицо Грейса, в комнате раздалось несколько вздохов. Когда видео возобновилось, мужчина около минуты молчал, отдавая дань памяти погибшим членам экипажа, а затем снова поднял голову и смахнул слезы с лица.       — Ладно. Хватит грустить, — он откашлялся. — Кстати, я оставил папку с личными сообщениями вместе с видеозаписями. Там есть сообщения для семей Яо и Илюхиной, а также для людей, которых я знал на Земле. — Он наморщил нос. — Это звучит странно. В общем, я оставил папку с инструкциями, как получить доступ к сообщениям. У каждого из них есть уникальный пароль, связанный с человеком, для которого он предназначен. Я уверен, что любой мог бы взломать шифрование, но, пожалуйста, не делайте этого. Давайте следовать золотому правилу, хорошо? Старайтесь быть немного лучше, чем были мои ученики. Шучу, ребята, уверен, что все вы выросли умными и уравновешенными членами общества. — Он подмигнул и сложил руки в форме сердечка, глядя в камеру. — Люблю вас, ребята. Надеюсь, я не выгляжу на свой возраст. Люди до сих пор так делают? В любом случае, я не был в интернете лет 13, так что не судите строго.       Ева не смогла сдержать улыбку в ответ на его выходку. Он всегда знал, как заставить ее улыбнуться.       Внезапно Грейс подался вперед, склонил голову набок и ухмыльнулся так, что его выражение лица можно было назвать не иначе как озорным.       — О-о-о-о, держу пари, вам всем интересно, как я это сделал, да? Держу пари, все мои коллеги-ботаники изнывают от желания узнать.       Все в зале выпрямились на своих местах, воздух наполнился предвкушением.       — Но знаете что? — он наклонился еще ближе, и Ева, сама того не желая, тоже подалась вперед вместе с остальными, охваченная любопытством. — Вам пока не нужно этого знать.       Локкен яростно выругалась на норвежском, Димитрий — на русском, а Хэтч простонал: — Райланд, я клянусь…       — Потому что, — Грейс откинулся на спинку стула с довольной ухмылкой и продолжил уже обычным тоном, — во-первых, надо отдать должное, потому что я бы не справился сам. Мне помог новый друг.       — О боже, — простонал Хэтч, — я был прав. Он сошел с ума.       — Тише! — Ева махнула рукой Хэтчу, не глядя на него; она была прикована к экрану.       — Люди с Земли? Я бы хотел, чтобы вы познакомились… — Грейс взял камеру и обвел взглядом лабораторию…       — О боже, пожалуйста, пусть это будет не кукла, не чаша Петри, не спортивный мяч и не какая-нибудь другая ерунда, пожалуйста, пусть он хотя бы сохранил рассудок…       …к странному прозрачному ограждению справа от него, которого точно не было там, когда они спускали корабль на воду…       — Что это такое…       — …Рокки!       Тут в кадре появился каменный паук размером с собаку. Он поднял руку (клешню??) в жесте, который безошибочно можно было принять за приветствие, и издал серию навязчивых музыкальных нот, которые, должно быть, были чем-то вроде речи, потому что в нижней части экрана появились субтитры: «Привет, Земля! Я Рокки. Я с Эрида. Мы с Грейс вместе спасём наш вид!»       — Да, дружище, — радостно ответил Грейс.       Он сел рядом с… с… и повернул камеру так, чтобы она была направлена и на него, и на существо, прижал кулак к стеклу, и существо ответило тем же жестом (пожало ему руку?!?), а затем снова повернулось к камере.       — Ага! Встретил инопланетянина, спасли мир. Ничего особенного, — он улыбался так широко, как Ева никогда не видела: радостно и беззаботно. — Спорим, даже ты не ожидала такого, Стратт?       В комнате стало мертвенно тихо.       …       …       …       — …Нет, доктор Грейс, — ответила Ева. Ее голос был удивительно чистым и ровным, учитывая, насколько легкомысленно она себя чувствовала. — Думаю, можно с уверенностью сказать, что я этого не ожидала.       Однако тихое вздох за ее спиной и мягкий глухой стук, с которым Хэтч рухнул со стула в беспамятстве… не стал неожиданностью.       — Не могли бы вы помочь ему прийти в себя, доктор? Чтобы мы могли продолжить?       Ламай вздрогнула от неожиданности, но тут же подошла к упавшему мужчине. Она несколько раз наткнулась на мебель, потому что пыталась идти, не отрывая глаз от экрана (который снова замер). Тем временем Леклерк молча протянул Димитрию свою фляжку с водкой, и тот сделал большой глоток, после чего Локкен дрожащими руками выхватила у него фляжку и тоже сделала большой глоток. У всех троих глаза были комично выпучены.       Однако Ева ничего этого не замечала. С тех пор как Грейс и его спутник появились на экране, она не сводила с них глаз. Она наклонилась вперед, уперев локти в колени, и пристально смотрела на Грейса. В этот драгоценный момент она чувствовала, что между ними нет никаких преград: никакой неизмеримой пропасти во времени и пространстве, никакой стены, воздвигнутой их выбором, предательством и сожалениями. Голубые глаза смотрели в голубые, и внезапно она снова оказалась в самом начале их пути — два совершенно разных человека с двумя разными сердцами и двумя разными умами, которые, тем не менее, объединились, чтобы стать чем-то большим; чем-то, что, возможно, сумеет изменить мир к лучшему. На ее лице расцвела улыбка — пусть и не такая широкая, как у него, но не менее сияющая.       Димитрий, вытирая губы после выпитой водки, хрипло произнес:       — Не знаю, как вы, а я бы с удовольствием посмотрел, что будет дальше.