Игра с большими ставками

***— Привет. Ты где была? — спросил он. — Работала, — сухо ответила она, чтобы разом предупредить все дальнейшие расспросы. — Потом к Анюле ездила, как освободилась. — Так поздно? — Я могла бы задать тебе тот же вопрос. Есеня сидела на краю супружеской кровати с тех пор, как пришла. Бросила мимолётный взгляд на электронное табло будильника, вздохнула. Возвращаясь, она была уверена, что запланированный серьёзный разговор получится отложить дней на пять. Но тут внизу неумолимо заскрежетали ворота, а после этажом ниже послышались шаги. Как странно, что он вернулся только сейчас... В каком-то оцепенении она дождалась, пока откроется дверь в спальню. Но до сих пор не могла заставить себя обернуться. — Ну, у нас в управлении — завал, — судя по шороху, Женя вытащил ремень из пояса брюк, снял пиджак. — По папе никаких подвижек, куда не ткнёмся — тупик. Ещё и с этим твоим новым делом... "Серия" с особо тяжкими — у нас под носом, пять лет! Начальство — просто в ярости. Есеня прикусила язык. А майор Осмысловский внезапно поступил ближе, взял её за руку, осторожно повернул к себе ладонью вверх. — Ух, ты.…. Ты где это так? — На кладбище. Он аккуратно развязал её неуклюжую повязку, размотал, сбросил на пол. Поцеловал в ладонь. Поморщившись от боли, она отняла руку. А он смутился. — Есень, ты бы это... Напомнила, а? Вместе бы съездили. Ради такого дела я бы отпросился. Прости, совсем из головы вылетело. Та буркнула: — Я думала, ты в больнице ещё. — Так, я сразу выписался, когда узнал, что в тебя стреляли. "Да неужели?" Её кожа в вырезе на спине ощутила тепло другого тела и предательски покрылась мурашками. — Я волновался, — прошептал он. — Ты как, а? Плечи под его ладонями приподнялись и опустились. — Нормально. Броник. Повернувшись, она решительно поднялась с места и стащила майку через голову, предъявляя синяк под лифчиком, в том месте, куда должна была угодить пуля малолетнего террориста. Пускай он видит — как и главное — ради чего она снова "рисковала жизнью"! Конечно, подобный жест не мог оставить мужа равнодушным. Усмехнувшись, он надвинулся на неё, бережно прикоснулся к кровоподтёку, пустив по телу искорку дрожи, склонился к губам. Зачем-то спросил: — Как Витюша? Спит? — Я уложила его давно, — прошептала Есеня. От плотоядной улыбки супруга вниз по позвонкам, будто соскользнула холодная змейка. — Заслужила, — отметил он. Она недоверчиво прищурилась: — А тебе разве можно... сейчас? Больно же будет... Женя усмехнулся. — Моя боль — это моя боль. Она всегда со мной. И пока супруга изумлённо таращилась на него, прохладные пальцы уже спустили с её плеч лямки лифчика. А её пальцы в то время старательно сражались с маленькими пуговицами его рубашки. Справившись с последней, распахнули полы, пробежались по груди и вверх — точно по хищной пасти красивой кобры. Грозное пресмыкающееся плело кольца поверх его ключицы, а хвост обвивал спину. Теперь большую часть татуировки прятали туры повязки, только голова змеи выглядывала на плече. Но вдруг от одного взгляда на неё в виски ударила кровь. Она видела эту татуировку сотню раз, сотню раз вот так к ней прикасалась. Но ещё никогда прежде ей не приходило в голову связать два, на первый взгляд, разрозненных факта: это изображение и то, что ей успел рассказать повешенный свидетель. Да, именно так! Повешенный! Она же ещё не сошла с ума, как бы ловко её ни пытались в этом обвинить! Она же видела, где валялась табуретка. Явно выбитая пинком из-под его ног. При всём своём желании паренёк бы не сумел отбросить её сам и так далеко... Погибший — будем называть его так — не мог сообщить ничего существенного о том, в каком месте следовало искать маленький шрам от гвоздя. Но если взять эти незначительные мелочи: эту кобру, что от дыхания обладателя как будто начинала шевелиться под её пальцами, этот неприятный разговор с Гнедовой — плод её прошлых увлечённых поисков.... И это число. Какие ещё раны она ему перевязывала как раз в тот день, когда... Поборов дрожь, Есеня решила выяснить это для себя раз и навсегда. Может быть, она действительно сходила с ума? Числа, знаки, вся эта чертовщина. Как бы ни был всемогущ её тайный недоброжелатель, но он бы не сумел подстроить всё столь идеальным образом. Просто воспользовался совпадениями, не более того. Просто хорошо её изучил за это время, настолько, что теперь мог предугадывать её действия. А её сны — это только её сны. Как бы не казалось, не хотелось верить в обратное, сновидения — не более, чем вымысел, её собственные догадки, страхи, её тайные желания. Разве можно полагаться на них? — Я тут подумала, — промурлыкала она. — Хочу себе такую же. Руки, что скользили по её плечам и спине, остановились. Муж одобрительно качнул головой, хоть и заметно напрягся, чуть сильнее сжал пальцы. — А ты когда её себе набил? Прозрачные глаза приобрели невыносимую остроту, всмотрелись в её собственные. — А тебе зачем? Есеня улыбнулась, пробормотала: — Да я так... Просто... От ответной усмешки её неприятно пробрало холодком. Пара шагов назад, — и спина и локоть так некстати натолкнулись на стену. Он подступил ещё ближе, упёрся руками в преграду, отрезая последний путь к отступлению. Насмешливые губы почти коснулись её сжатых губ, прошептали вкрадчиво: — Я... На гвоздь напоролся... В темноте. После того и набил... Она вытаращила глаза и в один момент почувствовала себя полностью обезоруженной. — Ты же это хотела услышать? Кровь бросилась ей в лицо. Но тело вместо того, чтобы сопротивляться, вдруг поддалось какой-то обречённой покорности. Даже как будто поползло вниз... — Страшно? — спросил он. Все десять пальцев легли на её шею, подушечками лаская кожу и постепенно сжимаясь вокруг как змеиные кольца. Большие пальцы прижали пульсирующую жилку, и её губы жалобно приоткрылись в поисках кислорода. Он улыбнулся. — Я — "Ты меня не поймаешь", — поражённо услышала Есеня. — И я хочу тебя... убить. Последовавший за этим поцелуй оглушил, будто сокрушительный удар. А она вместо того, чтобы бороться за свою жизнь, или хотя бы попытаться высвободиться, только закрыла глаза, ослабела, сдалась. Опять эта неправильная реакция, за которую её не раз корил Меглин, но которой он сам частенько пользовался в своих интересах. Да и Женя — тоже. Три главных урока были усвоены, но, похоже, вместе с ними пришло и вот это опасное последствие. Увы, она слишком полюбила жестокие пальцы наставника на своём горле в то невозможное утро. В тот самый миг, когда успела восхититься им и ужаснуться, когда возненавидела его и безгранично ему доверилась, когда захотела убежать без оглядки и тут же, немедленно, остаться и погибнуть в его руках. И вот с тех пор не представляла себе прелюдию без контролируемого насилия в том или ином роде. Она — такая сильная и бескомпромиссная, порой жёсткая, порой даже грубая — в постели хотела быть безгранично слабой и сдаться противнику, который был сильнее её. Но только после положенной по правилам битвы. Позволив ей вдохнуть воздуха, майор Осмысловский повалил жену на кровать. Навис над ней, прижимая обе её руки к покрывалу над её головой, так, будто соперница заранее признавала своё поражение. — Шутка, — произнёс он, всматриваясь в ошеломлённые чёрные глаза. — По-пьяни набил. Татуху. Я и не помню, когда. Есеня облегчённо выдохнула. А муж усмехнулся: — Понравилось? Может быть, продолжим? Она сдвинула брови, прошептала: — С Лизой тоже... так было? В один миг прозрачные глаза прожгли её насквозь. — А ты знаешь, что стало с одной кошкой? — мягко, вкрадчиво спросил он и выдохнул в её приоткрытые губы. — Кошкой, которая была слишком... любопытной? Есеня замерла. И в сотый раз за две минуты, пожалела о том, что вообще завела этот разговор. Похолодела. — Лучше тебе не знать. Правда? Он склонился к самому её ушку и прошелестел: — Любопытство может... доставить кучу неудобств. А кому-то здесь нужен крепкий здоровый сон... Она сглотнула. В голове вихрями проносились обрывки мыслей, и ни одну нельзя было поймать за хвост. Что с ней такое вообще? Почему её больше не слушается ни одна скелетная мышца? Зачем она всё ещё валяется здесь, когда ещё пару месяцев назад могла дать достойный отпор и защитить себя? Куда подевалась её реакция? Она устала? Испугалась? Или... — Ну, если ты настаиваешь... Губы мужа нежно прикоснулись к какой-то точке у неё на шее. После — неожиданно впились так, будто через кожу надеялись достать до артерии. От этого по всему телу прошла волна озноба, меж губ предательски прорвался стон. А пальцы судорожно сжались в плену его пальцев. — Завидовать — нехорошо... Сердце тяжело билось о грудную клетку, словно пытаясь разбудить обладательницу. Но бодрствовал только мозг. Тело дезертировало окончательно и растеклось по покрывалу, замерзая от страха. И с обречённой покорностью позволило стянуть с себя последние детали одежды. Единственное, на что ещё хватало ума и сил, было удерживать зрительный контакт. Так люди смотрят на хищника, когда ничего другого уже не остаётся, чтобы просто не пропустить роковой бросок... Наверное, было странным кричать в собственной постели: "Помогите!"? Но именно это и пришло ей в голову. И отчего теперь показалось, что он... соврал? — Интересно... Женя облизнул губы. Окинул её таким взглядом — алчным и сердитым, — что у "жертвы" в один миг отнялись все конечности. — Красиво, — шепнул он, поднимаясь на ноги. — Но кое-чего недостаёт. Не двигайся. Есеня попробовала пошевелиться, но вскоре оставила эти попытки. Вслед за страхом так неожиданно явилось то самое, упомянутое и опасное любопытство. И, соединившись, эти изменники уже не позволили обладательнице даже сдвинуться с места. А потом было уже поздно. Недостающей деталью оказался моток клейкой ленты. На откровенном видео, которым её "порадовала" Лиза Гнедова, ничего подобного не было, но Есеня не успела возмутиться. В секунду её запястья оказались накрепко стянутыми, а испуганный крик заглушили его жадные губы. Такого у них не было никогда. Всего за пару минут добропорядочный семьянин на её глазах вновь превратился в развязного мажора, кокаинщика и бабника, отпрыска неизвестного генерала, о котором все столько слышали, но никогда его не видели. В того самого парня с прозрачными кошачьими глазами, с которым она уехала из ночного клуба в тот поистине роковой вечер. И которому отдалась как в дешёвом шпионском боевике, за информацию о "великом и ужасном" Меглине. А всё потому, что только у Жени можно было что-то узнать о таинственной — и на то время ещё живой — легенде московского уголовного розыска. Во всяком случае, ей так показалось тогда. Но чтобы всё было... вот так? Раньше он всегда позволял ей играть первую скрипку и никогда не лишал её выбора, никогда ничего не решал за неё. Никогда ни к чему её не принуждал. Впрочем, за Осмысловским ещё с первого курса юрфака тянулся длинный шлейф альковных подвигов, и подробностями она не интересовалась. В ту ночь Анюлиной смерти в его талантах тоже сомневаться не пришлось. Вот только дочка прокурора Стеклова ещё тогда почувствовала, что ей чего-то недоставало. Но, чего именно, так и не сумела понять, до самого своего дня рождения... Тот холодный вечер после, казалось бы, самого обычного, напряжённого рабочего дня, подарил ей целый калейдоскоп эмоций, заставил в один миг позабыть обо всех гостях, кроме одного — припозднившегося и самого главного. Заставил потерять себя в огненном и вместе с тем бархатном взгляде глаз, ставших ей за эти несколько месяцев такими понятными и дорогими. И теперь, даже связанная клейкой лентой по рукам и ногам, с заклеенным ртом и в постели, Есеня думала о нём. Руки мужа крутили и вертели её, как им хотелось, ломали её как игрушку, его пальцы и губы оставляли на коже синяки. А она терпела и удивлялась, что уже совершенно ничего не чувствует, ни страсти, ни желания принадлежать, ни банального голода, объединяющего в себе и то, и другое. Был только страх и все его возможные оттенки. Страх за себя, свою жизнь и своё беспомощное тело. Страх вновь сделать что-то не так, как ему хотелось. Страх перед той пропастью, в которую её вынудил заглянуть психолог. Страх перед будущим, если хоть какая-то из её догадок была верной. Даже страх за его ушибленные рёбра, на которые законный муж как будто не обращал внимания. Наоборот, казалось, ему была нужна эта боль. И за каждый её приступ он, словно мстил. Вначале. А потом — ничего. Пустота. Всё потерялось... И ничего похожего на другие руки, другие горячие пальцы — то осторожные, почти ласковые, то вновь безжалостные, раздирающие её плоть на части, на россыпи сверкающих звёзд. Другие губы, обжигающие и властные. Другие глаза, в огне которых она сгорала до пепла и всё не могла догореть. Ей была нужна сила, чтобы восторженно подчиниться ей, но сила — совсем иного рода. Не болтливая и истеричная, а спокойная и уверенная. Бесспорная и очевидная, внутренняя. Сила, от которой у неё кружилась голова даже, когда до него было несколько метров пространства. И целая вечность воспоминаний. Зачем себя обманывать? Дело было не в насилии, и не прелюдии, и даже не в сексе. Дело было в нём... Ей было нужно совсем другое. Не леденящий холод, а пламя, в котором можно было вспыхнуть самой и затем, успокоиться и насытиться. Пламя, способное превозмочь её собственный, внутренний жар. А не это вот всё... Руки мужа с величайшей осторожностью разлепили ленту на её губах, а она даже не вскрикнула от боли. Лежала неподвижно, не шевелясь, и только слёзы выступали на глазах. Словно просачивались из самых потаённых глубин души, и всё норовили влиться обратно. "Что же я наделала? И главное: ничего уже не поправишь! Ничего!" — Ты плачешь? — тяжело дыша, обеспокоился Женя. — Больно? Есеня едва нашла в себе силы помотать головой. И резко села на постели. Спустила ноги вниз. — Думаю, — тихо пробормотал он. — Это не вполне то... что тебе было нужно. Она вскочила с кровати и бросилась в ванную. Захлопнула дверь, щёлкнула замком. Рукой зажала себе рот, открыла кран и плеснула в лицо прохладной воды, смывая слёзы. А после — зажмурилась и сдавленно закричала в собственную раненую ладонь...