Часть 12. Судьбоносное отвержение

Тишина в личных покоях Чарли была густой, звонкой, будто компрессирующей время и пространство. За стенами, обшитыми деревом, царил хаос восстановления — стук молотков, приглушенные голоса, вой сирен на дальних улицах. Но здесь, в этой комнате, пахло только пылью, старыми книгами и слабым, едва уловимым запахом озона, исходившим от Вокса. Они лежали на широкой кровати, не касаясь друг друга, уставшие до такой степени, когда тело становится тяжелым и недвижимым, а мысли, наоборот, носятся с бешеной скоростью. Чарли уставилась в потолок с его искусственной росписью, изображавшей мирное, несуществующее небо. Вокс лежал на спине, его экран был приглушен до мягкого, темно-синего свечения, едва освещавшего его жесткие черты и трещину на стекле, оставшуюся после последней схватки. «Он снова вернется», — тихо сказала Чарли, не как вопрос, а как констатацию страшного факта. — «Адам. И следующее Истребление будет хуже. Они не простят унижения. Они не простят того, что мы… что мы дали отпор». Вокс медленно повернул голову. Его динамик издал легкий шипящий звук, будто он вздохнул. «Вероятность 97,3%. Их пропагандистские каналы уже смещают. Раньше это было «очищение скверны». Теперь говорят о «восстановлении священного порядка» и «мести». Лексика стала личной. Агрессивной». «Мама… мама говорила, что он вернется оскверненным. Что в нем теперь будет та же ярость, что и в… в том, во что превратился Валентино. Только облаченная в праведность». Чарли сглотнула комок в горле. «Иногда я смотрю на нее и не понимаю. Как она может быть такой… спокойной? Как она все это видит на шаг вперед?» «Она существует в парадигме долгой игры, Чарли, — отозвался Вокс. Его голос звучал ровно, аналитично, но без привычной металлической отстраненности. — Она мыслит категориями эонов, контрактов и фундаментальных законов мироздания. Мы с тобой… мы живем в «сейчас». Ты — потому что веришь в мгновенное преображение. Я — потому что мой мир измеряется трендами и сиюминутной выгодой. Она же… она как шахматист». Чарли перевернулась на бок, упираясь локтем в подушку, чтобы видеть его лицо. «А ты? Ты ведь тоже играешь в долгую. Свои бункеры, архивы… ты готовился к войне, которую все считали безнадежной». Синий свет на экране Вокса пульсировал ровнее, мягче. «Я не строил новое будущее, как ты. Я просто… архивировал прошлое, надеясь, что когда-нибудь будет возможность его восстановить. Твоя мать… она не архивирует. Она переписывает правила». Он замолчал. Тишина снова натянулась, но теперь в ней было не напряжение, а тягучая, усталая откровенность. «Ты спрашивала о ней. А о нем? О Валентино?» Имя повисло в воздухе, как ядовитый запах. Чарли поморщилась. «Я не хочу о нем. Он… монстр. В прямом смысле. Теперь особенно». «Он был инструментом, — неожиданно четко произнес Вокс. Его голос потерял всю театральность, став плоским, почти человеческим в своей усталости. — Моим инструментом. Как и Вельвет, впрочем. Вельвет обеспечивала связи, гламур, доступ в высшие круги. Валентино… обеспечивал страх, грязь и абсолютный контроль над теми, кто продавался за иллюзию славы. Наша «троица» была не союзом. Это была корпорация. Я — генеральный директор. Они — начальники департаментов». Чарли замерла, не дыша. Он никогда не говорил так прямо. «Мне был выгоден его хаос, его ненасытная жажда власти над слабыми. Он держал в страхе целые кварталы, а я транслировал этот страх в каждый дом, превращая его в рейтинги, в влияние, в валюту. Он думал, что мы партнеры. Что у нас общее дело. Но дело было только одно: моя власть. Он был… эффективным. Аморальным, отвратительным, но эффективным. Пока не перестал быть управляемым. Пока не полез в ту дыру, которую сам же и помог создать, поставив под удар весь мой бизнес». Он наконец повернулся к ней. Треснутый экран светился в полумраке, и в его глазах, таких обычно бездонных и холодных, было что-то новое — усталое признание. «То, что я чувствую к тебе, Чарли… это первое что-то подобное...». Чарли не нашла слов. Она просто смотрела на него, и сердце ее билось где-то в горле. «И это "где-то", — продолжил он, медленно поднимая руку и касаясь кончиками пальцев ее щеки, — Где этот отель стоит. Где твой отец не смотрит на меня как на таракана. Где твоя мать считает мой вклад «адекватным». Это иррационально. Это неэффективно. Это… по-человечески глупо». Он отдернул руку, будто обжегшись. «но все же...». Чарли не стала анализировать. Она просто придвинулась ближе и прижалась лбом к его плечу, туда, где холодный металл корпуса сменялся странно теплой тканью его пиджака. «Спасибо, — прошептала она. — Что сказал. И… что остался». «Моя башня в руинах. Мой бывший «деловой партнер» — ходячая катастрофа, жаждущая мести всему живому. А здесь… здесь есть ты.». « Ангелы...Как мы их остановим, Вокс? По-настоящему? — ее голос прозвучал приглушенно, из складок его одежды. — Не просто дадим отпор. А остановим навсегда?» «Твоя мать права. Прямым противостоянием — никак. Их ресурсы безграничны. Наша победа сегодня… это везение. Мы купили время, заплатив частью души твоего отца и стабильностью реальности. Следующую такую цену мы можем не потянуть». «Значит, нужно изменить правила, — сказала Чарли, и в ее голосе зазвучал тот самый стальной оттенок, который она открыла в себе во время битвы. — Как мама. Но… по-своему. Не тенью и контрактами. А… светом? Но не их светом. Нашим». Вокс посмотрел на нее. «Да! — она приподнялась, глаза ее горели в полумраке. — Они продают Рай как единственную истину, как награду за покорность. Ад — как наказание. А что, если показать всем… и им, и нам… что здесь, в этом наказании, может родиться нечто настоящее? Не искупление ради билета наверх, а… изменение ради себя самих? Ради других? Что если наш отель — не аберрация, а… семя?» Вокс медленно сел, его экран ярче осветил ее взволнованное лицо. «Ты говоришь о информационной войне. Самой сложной из всех. Но… — он сделал паузу, подбирая слова. — У меня есть архивы. У меня есть каналы, пусть и поврежденные. У меня есть технологии, которые могут транслировать не только страх. У тебя… есть идея. И та самая «живая связь», о которой говорила Лилит». Он взял ее руку, его металлические пальцы были прохладными, но касание — твердым. «Это безумие. Это самоубийственно. Шансы на успех исчезающе малы». Чарли улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее боль, весь страх и вся непоколебимая надежда. Вокс посмотрел на их соединенные руки, затем поднял взгляд на ее лицо. «Ладно, — сказал он тихо.» Они снова легли в тишину, но теперь она была другой. Не звонкой от ужаса, а наполненной тихим, совместным гулом мысли, плана, зарождающегося неповиновения всей бессмысленной жестокости мироздания. За стенами все еще горел город, все еще рыдали демоны, все еще таилась угроза. Но здесь, на этой кровати, двое очень разных существ нашли не точку опоры, чтобы перевернуть мир. А точку притяжения, чтобы начать строить свой.

***

Тишина в комнате Чарли была не просто отсутствием звука. Это была физическая субстанция, тяжелая, как свинец, и хрупкая, как старинное стекло. Она лежала, уставившись в потолок, где искусственные звезды на фреске поблекли от копоти. Рядом, излучая слабое синее сияние, лежал Вокс. Его экран теперь был похож на глубинное море в час затишья. Трещина на нем, тонкая, как паутинка, казалась шрамом не только на корпусе. «Расскажи,» — тихо сказала Чарли, не поворачивая головы. Голос ее был осипшим от недавних команд, слез и дыма. — «Не про планы. Расскажи, каким ты был… до всего этого. До башен, экранов, до… него». Вокс промолчал так долго, что Чарли уже решила, что он проигнорирует просьбу или уйдет в себя. Но потом его динамик тихо щелкнул, и голос зазвучал иначе — без металлического резонанса, приглушенно и почти на грани сбоя.

***

Он не всегда был сияющим богом из синих пикселей. Когда он впервые очнулся в Аду, его формой был старый ламповый радиоприемник, трещащий помехами. Его грех был не в крови или насилии, а в жажде. Жажде быть услышанным, обожаемым, единственным. При жизни он был пророком собственного культа, умевшим завораживать речистыми обещаниями рая на земле. Его рай был сектой. Его ад — конкуренция за внимание. Он начинал с подпольных эфиров, его голос, уже тогда идеально модулированный, пробивался сквозь эфирный хаос Пентаграмм-Сити. Он говорил о будущем. О силе, которую дают информация и образ. Он был голосом в темноте для таких же потерянных, амбициозных, озлобленных душ. Он строил свою империю на частотах, вытесняя более старых, менее адаптивных вещателей. Именно тогда он впервые услышал его.

***

Аластор пришел не из будущего, а из прошлого. Его сигнал был мощным, чистым, но искаженным — джазовая пластинка, иголку которой вела рука маньяка. Он не строил империю. Он был империей одного. Его радио не искало слушателей — оно их захватило. Его голос был не инструментом убеждения, как у Вокса, а оружием абсолютного контроля. Он играл в медиа-войну, как в охоту, получая садистское удовольствие от самого процесса. Они столкнулись не сразу. Сначала был странный, осторожный интерес. Два мастера звука, два короля разных волн. Вокс, одержимый новыми технологиями (тогда это было телевидение в зачаточном состоянии), видел в Аласторе опасность, опасный, красивый в своем винтажном ужасе. Он предлагал союз. Объединить радио и зарождающееся телевидение. Создать медиа-империю, который подчинит себе все информационное пространство Ада. Аластор лишь рассмеялся. Его смех был полон статики и шипения иголок по ребрам. Это был не просто отказ. Это было унижение. Пренебрежение. Аластор видел в Вокса не равного, а выскочку, пытающегося торговаться с классикой. Их война стала легендой. Вокс, движимый яростью отторгнутого, вложил все ресурсы в телевидение. Его лицо (тогда еще более человеческое, проецируемое на экран) стало вездесущим. Он говорил о Прогрессе, Порядке, Силе. Аластор отвечал джазовыми импровизациями поверх экстренных выпусков новостей Вокса, сводя на нет их пафос, превращая трагедии в циничный абсурд. Он был тенью, которая всегда длиннее предмета. Их финальная схватка семь лет назад не была грандиозной битвой. Аластор, используя какую-то первородную, древнюю магию, не просто взломал главный передатчик Вокса. Он инвертировал его сигнал. На несколько долгих, мучительных минут по всем экранам Пентаграмм-Сити вместо лица Вокса транслировались самые потаенные, самые унизительные страхи медиа-магната: статика небытия, пустота, кричащая тишина, в которой тонет любой голос. А поверх этого — беззвучный, но отчетливый смех Аластора. Вокс выстоял. Он восстановил систему. Но шрам остался. Не только физически, но и на душе. Он поклялся, что следующей технологией, которая покорит Ад, будет нечто, не оставляющее места для таких призраков прошлого. Что-то цифровое, контролируемое, совершенное. А потом Аластор… исчез. Ушел в тень, оставив Вокса воевать с призраком. «Он был искусством в самом извращенном смысле, — тихо резюмировал Вокс, возвращаясь в настоящее. Его экран на мгновение показал всполох искаженного сигнала . — Бесцельным, самодостаточным, существующим лишь чтобы доказывать свое превосходство. Валентино же… он был грязным, жадным бизнесменом. Им можно было управлять через прибыль и страх. Аластором управляла только его собственная, непостижимая воля. С ним нельзя было договориться. Его можно было только пережить или… быть им уничтоженным». Чарли слушала, завороженная и потрясенная. Она видела Аластора как загадочного, опасного, но в конечном счете полезного союзника. Услышать о нем из уст Вокса было все равно что увидеть изнанку гобелена — те же нити, но сплетенные в образ чистого, леденящего хаоса. «А ты… а что было со мной?» — спросила она еще тише. — «До отеля. До всего этого». Вокс повернулся к ней. Синий свет мягко осветил ее лицо. «Ты была... Милой, наивной, нерелевантной. Дочкой Люцифера, играющей в благотворительность. Я видел тебя на экранах — твои неуклюжие попытки проповедовать искупление, твои провальные интервью. Ты не представляла угрозы. Ты не представляла интереса.». Он протянул руку, и холодный металл пальцев коснулся ее щеки. «Пока не увидел тебя в бою. Не увидел, как ты стоишь на развалинах своего идеализма, но не отрекаешься от него. Как командуешь демонами не страхом, а этой… своей чудовищной верой. Как плачешь по каждому, но не ломаешься. Это было неожиданно. Это было… непредсказуемым, опасно притягательно. Валентино был инструментом выгодным. Ты стала точкой сборки… всего. Вокруг тебя все старое — моя вражда с радио-демоном, власть твоего отца, холод твоей матери — всё это начало меняться. И я… я не смог сопротивляться.». Чарли взяла руку Вокса в свою. «Значит, мы оба были одиноки. Ты — в своей башне из сигналов. Я — в своей башне из надежд. А он… он был одинок ведь тоже». «Да, — ответил Вокс, и его экран на мгновение погас.

***

Место, где пал Аластор, не было отмечено на картах Пентаграмм-Сити. Но в подковерной мифологии Ада, в шепотах демонов и в сводках VoxTek оно стало известно как «Точка разрыва». Это был пустырь на окраине развлекательного района, где земля навсегда осталась черной и зернистой, словно смесь пепла и телевизионной статики. Из трещин в почве слабо просачивался багровый свет, а воздух вибрировал неслышным, но ощутимым гулом — эхом последнего, искаженного сигнала. Именно здесь, по негласному решению нескольких влиятельных Оверлордов, которые все же уважали «лучшего», был воздвигнут памятник. Не пафосный и помпезный, а странный, тревожный и идеально отражающий суть того, кому посвящался. Чарли остановилась перед ним, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Рядом молча стоял Вокс, Памятник представлял собой груду старых, искривленных радиобашен, телевизионных антенн и спутниковых тарелок, сваренных в хаотичную, но поразительно устойчивую скульптуру. На самой вершине, вместо шпиля, был закреплен старый, потрескавшийся рупор динамика. Ветер, гулявший по пустырю, выл в этой металлической паутине, создавая жутковатую, диссонирующую мелодию. У подножия лежали не цветы, а странные дары: битая виниловая пластинка, несколько старинных микрофонов и… аккуратно сложенная, прошитая красной нитью перчатка. Знаки уважения от тех, кто понимал язык силы, хаоса и стиля. «Величайшему Оверлорду, чья симфония никогда не умолкнет», — прочитала Чарли вслух надпись на грубой плите у основания. Она поморщилась. — «Они почти что… обожествляют его». «Они обожествляют идею, — поправил ее Вокс, не отводя взгляда от голографической карты, парящей у его локтя. — Идею абсолютной, ни перед кем не ответственной свободы. Аластор был плохим. Для многих здесь это — высшая форма существования». Чарли обняла себя, чувствуя ледяной ветер, казалось, исходивший прямо из черной земли. «А что он был для тебя? После всего, что ты рассказал? Не просто соперник». Вокс наконец оторвался от карты и посмотрел на скрипящую конструкцию. Его экран на мгновение погас, затем зажегся ровным, приглушенным светом. «Он был…Врагом, чье существование заставляло меня быть лучше, хитрее, технологичнее. Уничтожить его — значило уничтожить часть себя. Ненавидеть его было… продуктивно. Теперь его нет. Осталось только эхо». Он сделал паузу. «И слияние этого эха с чем-то бесконечно более отвратительным». Они постояли в молчании еще несколько минут. Чарли пыталась представить ту самую битву, почувствовать отголоски той чудовищной магии, что разорвала Аластора и притянула к себе Валентино. Но чувствовала только пустоту и холод. Внезапно тихий, мелодичный звонок раздался из корпуса Вокса. На его экране всплыл срочный шифрованный сигнал. Он взглянул на него, и его поза мгновенно изменилась — спина выпрямилась, взгляд сфокусировался. «Черт.». Он повернулся к Чарли, положив руку ей на плечо. Его касание было твердым, ободряющим. «Мне нужно ехать. Сейчас. Ситуация может быть взрывоопасной». Чарли почувствовала знакомый укол страха — оставаться одной в таком месте, да еще и с мыслью, что Валентино где-то там. Но она кивнула, стараясь выглядеть увереннее. «Иди. Будь осторожен. Я… я скоро вернусь в отель». «Не задерживайся здесь, Чарли, — его голос стал жестче. — Это место — магнит для неприятностей. И не только. Я скоро вернусь. Обещаю». Он наклонился, и на мгновение холодный экран мягко коснулся ее лба — странный, цифровой поцелуй. Затем развернулся, и его фигура, окутанная синим сиянием, быстро растворилась в сумеречном мареве разрушенного города, направляясь к ждущему его аэроциклу. Чарли осталась одна. Вой ветра в памятнике звучал теперь громче, навязчивее, почти как насмешливый шепот. Она обернулась, глядя на уродливую, но гипнотизирующую скульптуру. «Что ты наделал, Радио-Демон?» — прошептала она. «О, много чего, дорогая, — прозвучал за ее спиной бархатный, приятный голос.». Чарли вздрогнула и резко обернулась. В нескольких шагах от нее стоял мужчина. Высокий, безупречно одетый в темно-бордовый костюм, от которого пахло дорогим табаком и чем-то химически-сладким. Его лицо было скрыто в тени изящной шляпы с широкими полями, но она видела аккуратно подстриженную бородку и улыбку — вежливую, но не достигающую глаз. В руках он держал трость с серебряным набалдашником в виде стилизованного мотылька. «Простите, я не хотел вас напугать, — сказал незнакомец, сделав шаг вперед. Его движения были плавными, как у большого хищника. — Просто редкий шанс встретить кого-то в таком… знаковом месте. Вы тоже пришли отдать дань уважения Великому Отсутствующему?» Чарли насторожилась. Манера говорить, осанка… это был не простой демон. Возможно, еще один Оверлорд, которого она не знала в лицо. «Я… просто смотрела, — осторожно ответила она, отступая на шаг. — А вы?» «О, я коллекционирую впечатления от таких мест, — его улыбка стала шире. — Энергетика здесь… непередаваемая. Настоящий разлом. Чувствуете? Будто сама реальность здесь плохо зашита». Он постучал тростью по черной земле. Звук был глухим, неестественным. Чарли почувствовала, как учащается пульс. Что-то было не так. Его глаза… когда луч угасающего света упал на него, она мельком увидела его глаза. Они были скрыты темными стеклами очков, но сквозь них, казалось, мерцал не один, а множество раздробленных, несовместимых оттенков. «Мне пора, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Меня ждут». «Конечно, конечно, — незнакомец кивнул, делая галантный жест рукой, будто пропуская ее. — Не смею задерживать. Просто… позвольте дать один совет, юная леди». Он сделал еще шаг, сократив дистанцию до опасной. Чарли попятилась, но ее пятка наткнулась на выступ плиты у памятника. «В этом месте, — прошептал он, и его голос внезапно потерял бархатистость, в нем проступил скрежет, как у плохо настроенного приемника, — самые красивые цветы растут на могилах.». В тот момент, когда он произнес последнее слово, его трость в его руке совершила молниеносное, едва заметное движение. Не удар, а легкое, точное касание ее боковой поверхности к руке Чарли. Раздался тихий, высокий писк, и в ее тело впились два острых, тонких как иглы электрода, скрытых в набалдашнике трости. Ярко-синяя дуга молнии, тихая и сконцентрированная, пронзила ее. Чарли не успела вскрикнуть. Ее тело содрогнулось в беззвучном спазме. Мышцы отказали. Сознание, захлестнутое волной невыносимой, жгучей боли, сузилось до точки. Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться в темноту, была улыбка незнакомца, наконец достигшая его глаз — улыбка бесконечно довольная, хищная и абсолютно, леденяще чужая. Ее тело бесшумно осело на черную, зернистую землю у подножия памятника Аластору. Незнакомец наклонился, поправил на ней сбившуюся прядь волы, движением почти нежным. Потом выдернул электроды и вновь оперся на трость, глядя в сторону, где скрылся Вокс. «Беги, беги, синий жучок, — пробормотал он голосом, в котором теперь явственно слышался не только его собственный тембр, но и хриплый шепот Валентино, и легкая, джазовая рассинхронизация Аластора. — Ищи свои провода. А я займусь самой опасной идеей во всем этом жалком Аду». Он легко, почти невесомо, подхватил бесчувственную Чарли на руки и, насвистывая под нос безумный какофоничный мотив, растворился в сгущающихся сумерках, оставив после себя только легкий запах озона, духов и гниющей плоти. Памятник Аластору скрипел на ветру, словно тихо смеясь.

***

Осознание наступило не мгновенно. Сначала была просто констатация факта: «Чарли нет на месте». Затем холодный, алгоритмичный анализ: возможные векторы движения, время, мотивация. Но когда сканеры VoxTek, встроенные в его оптику, не нашли ни теплового следа, ни магического резонанса, ни даже обронённой нитки на чёрной земле у памятника, в его процессорах что-то щёлкнуло. Потом пришло другое ощущение — ледяной укол в несуществующий спинной мозг. Договор. Тот самый, что он подписал с Лилит. В нём был пункт, тонкий как лезвие бритвы. Ему было не просто пиздец. Ему грозило стирание. Ярость, которая поднялась в нём, не была человеческой. Это был сбой системы, перегрузка ядер, вирус чистейшей, белой ненависти. Его экран взорвался ослепительным, режущим глаза синим светом, искрящимся статикой. Из динамиков вырвался не крик, а пронзительный, оглушительный гудящий вой — звук разорванного эфира, который заставил вибрировать стёкла в уцелевших окнах за несколько кварталов. «ВАЛЕНТИНО!» — имя прошипело сквозь цифровой вой, превратившись в угрозу на всех доступных частотах. Он не искал следы. Он начал стирать местность. Волны энергии сканирования, обычно невидимые, теперь били из него сокрушительными импульсами, вздымая чёрную пыль, раскалывая камни, выжигая призрачные остатки магии на месте похищения. Он был как радар, сошедший с ума, и в этом безумии был чудовищный метод. И он нашёл. В трёх кварталах от «Точки разрыва», в полуразрушенном гараже, припаркован был ослепительно-розовый лимузин с номером «V-O-X» — злая, вычурная насмешка Валентино над ним самим. Машина была пуста, но её бортовой компьютер слабо, как сердцебиение, излучал сигнал на частоте, которую Вокс знал лучше собственного голоса. Частоте старых, «деловых» переговоров. Логика в безумии проступила кристально ясно. Это была ловушка. Грубая, наглая, рассчитанная именно на эту его реакцию. И он, как идиот, в неё бежал. Он ворвался в гараж, и стены дрогнули от его ярости. В этот момент из теней, из-за обломков, с крыши выползли они. Не демоны высокого ранга, не ангелы. Грешники. Дюжины их. Оборванные, с татуировками «V» и крыльями бабочек на щеках, вооружённые не магией, но тяжёлым арсеналом земного Ада: обрезками, арбалетами с ангельскими наконечниками, цепями и коктейлями Молотова. И за ними, на изящном балкончике рухнувшего моста, стояла Вельвет. Она не улыбалась. Её лицо было холодной маской, а в руках она держала небольшой, изящный пистолет, ствол которого был направлен не на Вокса, а куда-то в сторону. «Ох, дорогой Вокс, — пропищал её голосок, усиленный мегафоном. — Бежишь как сумасшедший! Вал сказал, ты будешь тут копошиться, как таракан под лампой. Он просил передать: он теперь больше чем партнёр. Он теперь… хозяин.». Вокс не стал отвечать. Он атаковал. Волны сжатого звука, режущие лазерные лучи — первые ряды грешников взорвались облаками праха. Но их было слишком много. Они лезли, не боясь смерти, осыпая его корпус градом пуль и стрел. Броня держала, но трещина на экране поползла дальше. Он понимал — это задержка. Отвлечение. Каждая секунда здесь — это километры расстояния между ним и Чарли. «ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ! ЗАХВАТИТЕ ЕГО!» — орал главарь банды, огромный демон с парой дополнительных рук. И в этот момент, когда кольцо сжималось, снаружи гаража раздался звук, не вписывающийся ни в какую логику битвы. Хрустальный, чистый звон бьющегося стекла. За ним последовал ледяной визг, разрезающий воздух. В проём влетела, переворачиваясь в воздухе с неестественной грацией, Нифти. Её ангельская игла вспыхнула, как серебряная молния, и три грешника, даже не вскрикнув, рухнули, парализованные. Она приземлилась на капот лимузина, её безумная ухмылка была шире, чем когда-либо. «Слышали драку! — крикнула она. — Подумала, тут весело!» Следом, без спешки, через тот же проём вошёл Бакстер. Он не бежал. Он шёл, как на прогулке, в своей безупречной лабораторной робе. В руках у него был не пистолет, а устройство, похожее на крупный градусник с антенной.» Он нажал кнопку. Устройство издало тонкий писк. Воздух вокруг бандитов резко сгустился и моментально сконденсировался в ледяные структуры, сковав полтора десятка демонов в ледяные глыбы. Бакстер поправил очки. «Температура: абсолютный ноль плюс градус. Длительность эффекта: семь минут. Вполне достаточно». Это был не бой. Это был разгром. Нифти, как бесшумный смерч, проносилась между оставшимися, оставляя за собой кучки спящих тел. Бакстер методично нейтрализовывал группы. Вельвет, увидев это, просто развернулась и скрылась в тени, даже не выстрелив. Её работа была сделана — задержка обеспечена. Вокс, не теряя ни секунды, ринулся в образовавшийся проход. Его взгляд на мгновение встретился с Бакстером. «Отель! — бросил Вокс, и в его голосе была не просьба, а приказ отчаяния. — Скажи Люциферу…» «Я передам необходимые данные, — кивнул Бакстер, уже записывая всё на планшет. — И проанализирую возможные точки назначения похитителя. Удачи, сэр Вокс». Вокс не ответил. Он уже мчался по улицам, превратившись в синюю молнию, оставляющую за собой трещины в асфальте. Он бежал, используя уцелевшие ретрансляторы, чтобы преодолевать пространство быстрее. Через пять минут, которые показались вечностью, он ворвался в холл отеля «Хазбин», снося на ходу часть временной балки. В холле царила напряжённая работа. Сэр Пентиус суетился с яйцероботами-носильщиками. Энджел Даст пытался заштопать дыру в занавеске. И в центре этого хаоса, изучая голографическую карту, стояли Люцифер и Лилит. Вокс появился перед ними, и его вид заставил даже короля Ада отшатнуться. Экран пылал синим адским пламенем, корпус был исцарапан и дымился. «Чарли. Валентино взял. У памятника. Её нет, — слова вылетали. — Договор активирован,требуется немедленное вмешательство максимального уровня. Это твой уровень». Люцифер побледнел. В его глазах мелькнула старая, знакомая паника, но её тут же сменила ярость, более страшная, чем любая депрессия. Лилит же лишь подняла бровь. «Взял»? Интересный выбор слова. Значит, он хочет играть в обмен. У него нет сил убить её быстро — он хочет выжать максимум. Значит, у нас есть минуты, а не секунды. Люци». Она посмотрела на бывшего мужа. И в этом взгляде не было упрёка, не было холодного расчёта. «Он не справится один. Валентино теперь — это болезнь, а не демон.». Люцифер сжал кулаки. Трость в его руках треснула. «Я… я не могу просто… я не в силах, Лилит! То, что я сделал недавно… я истощён!» «У тебя есть робот, — тихо сказал Вокс. Люцифер и Лилит обернулись к нему. Король Ада выглядел так, будто его ударили. «Как ты…» «Я архивировал всё, — прошипел Вокс. — В том числе чертежи из твоей личной мастерской, которые ты считал уничтоженными. Проект «Феникс». Мех-конструкция, работающая на чистой ангельской силе. Поглотитель и преобразователь. Ты начал строить его после первого Истребления, как последний аргумент. И забросил, потому что он пожирает силу. Активируй его». Люцифер задрожал. «Он… он не готов! Контуры стабилизации не откалиброваны! Колба-капсула из ангельской стали… она может не выдержать моей силы в таком состоянии! Это может…» «…уничтожить пол-Пентаграмм-Сити, — закончила за него Лилит. Её голос был холоден, но в нём звучала железная решимость. — Или спасти твою дочь. Выбор, Люцифер. Всегда есть выбор. Я выбираю Чарли. Что выбираешь ты?» Король Ада закрыл глаза. На его лицо вернулось выражение той древней, падшей сущности, что когда-то бросала вызов самому Раю. Он открыл глаза и кивнул. «В подвал. Быстро».

***

Подвал отеля был не просто подвалом. Это была древняя вулканическая пещера, которую Люцифер укрепил и превратил в мастерскую. И в её центре, под пологами брезента, скрывалось ЭТО. «Феникс» не был похож на изящного робота. Это была груда сияющего, неземного металла, собранная вокруг огромной, пульсирующей сердцевины, похожей на закованное в сталь солнце. В центре конструкции зияла цилиндрическая капсула — колба из того самого сплава ангельской стали, покрытая паутиной трещин и незавершённых рун. «Прямая стыковка, — пробормотал Люцифер, сбрасывая свой пиджачок. — Без тестов. Без страховок. Вокс, ты управляешь стартовой последовательностью с пульта. Лилит… если я… если всё пойдёт не так…» «Не пойдёт, — отрезала Лилит. — Потому что если ты взорвёшься, я никогда не прощу тебе этого.». Люцифер горько усмехнулся и шагнул к капсуле. Дверца со скрежетом отъехала, выпуская наружу волну сконцентрированного, почти невыносимого света и жара. Он обернулся, в последний раз посмотрел на Вокса. «Найди её. Наведи меня. И… береги себя. Он ещё пригодится». Он шагнул внутрь. Дверь захлопнулась. Вокс бросился к примитивной консоли, его пальцы (настоящие, дрожащие от перегрузки) замелькали по клавишам. Системы «Феникса» завыли, поднимая тон. Сердцевина запылала ярче. Сквозь матовое стекло колбы было видно, как Люцифер корчится в агонии, его силуэт искажался, растворяясь в море энергии, которую он должен был обуздать. На экране всплыли предупреждения: «Нестабильность: 89%. Целостность корпуса: 42%. Риск каскадного коллапса: КРИТИЧЕСКИЙ». «Запускай!» — крикнула Лилит, и в её голосе впервые прозвучал надрыв. Вокс ударил по главной клавише. Раздался звук, которого не должно было быть ни в одном из миров. Не рёв двигателя, а крик. Крик разрываемой плоти, плавящейся стали и вырывающейся на волю древней мощи. Крыша пещеры (а за ней и несколько этажей отеля) просто испарилась в столбе ослепительно-белого пламени, окаймлённого чёрным дымом. Из этого столба вырвалась фигура. Уже не Люцифер, и ещё не робот. Сияющий кошмар. Гигантский, неуклюжий каркас из ангельской стали, из стыков которого лился свет, а из трещин — снопы разрушительной энергии. Вместо головы — слепящее световое ядро. Он не летел — он падал вперёд, с трудом удерживая траекторию, и каждый его взмах конечностями, каждая попытка скорректировать курс выливалась в сокрушительные волны силы, сносящие шпили, разламывающие улицы, поджигающие всё на своём пути. Пентаграмм-Сити, уже полуразрушенный, начал окончательно рассыпаться под ногами летящего отца. Вокс, защищённый остатками щитов в проёме, смотрел, как этот стальной ангел, рождающийся в муках и несущий разрушение, пробивает путь через дым и огонь в неизвестном направлении. Куда? Где Валентино? Где Чарли? Ответа не было. Был только рёв разрушения, крик боли в эфире и тихий, ледяной голос Лилит за его спиной: «Теперь лети за ним, медиа-магнат. И веди его к нашей дочери. Пока город ещё стоит. Или пока мы все не легли в его руины».

***

Воздух в подземном бункере был густым и застойным, пахнущим плесенью, дорогими, но приторными духами «Фиолетовый бред» и едким озоном, словно после мощного электрического разряда. Чарли сидела на холодном металлическом стуле, ввинченном в бетонный пол. Её запястья и предплечья были жёстко притянуты к подлокотникам браслетами из тускло поблёскивающей ангельской стали. Такой же тугой ошейник, ледяной и неумолимый, сжимал её горло, позволяя дышать, но не давая крикнуть или даже сглотнуть без боли. Но её взгляд был не взглядом загнанного зверька. Он был холодным, аналитичным, бездонно глубоким – точной копией взгляда Лилит в момент расчёта стратегии. Страх был подавлен, сжат в твёрдый, горячий уголёк ярости где-то глубоко внутри. На его месте работал ум. Перед ней, будто на сцене, расхаживал Валентино. И не-Валентино. Его бордовый костюм сидел безупречно, сигарета в длинном мундштуке источала лиловый дымок, складывавшийся в призрачные крылья мотыльков. Но походка была сбивчивой. Один момент – плавная, хищная поступь лорда индустрии, привыкшего владеть пространством. Следующий – резкий, угловатый рывок, будто марионетки, чьи нити дёрнули. Он мог замернуть на полуслове, и тогда из его горла вырывалось негромкое, шипящее «ш-ш-ш-стати-и-к…», а пальцы одной руки начинали мелко-мелко дёргаться, будто перебирая невидимые клавиши или крутя ручку настройки. Самое пугающее были глаза. Вернее, то, что светилось за тёмными стёклами его очков. Розовое сияние его собственной магии мерцало, прерывалось, и сквозь него проступали вспышки иного: кроваво-красные радио-диоды, белый шум пустых экранов, на мгновение – силуэт высокого человека с микрофоном и широкой, неестественной улыбкой. «Ну что, наша маленькая принцесса искупления, – его голос лился, как патока, сладкий и липкий, но в самой глубине тона проскальзывала другая текстура – хриплый, насмешливый баритон, знакомый всему Аду по старым радиотрансляциям. – Удобно? Извини за скромный приём. Времени на подготовку не было…. Твой дорогой папочка, я слышал, решил устроить нам световое шоу. Без приглашения. Грубо». Чарли промолчала. Она дышала медленно и глубоко, насколько позволял ошейник, концентрируясь на деталях. На слабом гуле вентиляции, на трещине в бетоне за его спиной, на характере его тиков. «Ой, тихоня! – Он театрально наклонил голову, приложив мундштук к подбородку. – А так громко вещала на всю Пентаграмм-Сити о «прощении» и «надежде». Где теперь твои лозунги, а? Заперты в горле? Или просто поняла, насколько они… нерентабельны?» Он засмеялся, и смех расслоился: садистский хихоньки Валентино и сухое, статичное «ха-ха-ха», доносящееся будто из ретро-приёмника. «Они там же, где и твоя целостность, – проговорила Чарли тихо, но так чётко, что каждое слово било, как молоток. Её голос звучал хрипло, но не сломленно. – Их размыло. Ты не стал сильнее. Ты не чувствуешь настоящей ярости. Ты симулируешь её, потому что в клочьях Аластора, что в тебе, ещё одна история «триумфа» ». Валентино замер. Всё его тело дёрнулось в странном, неестественном спазме. Он резко выпрямился, и его рука с мундштуком отшатнулась назад, а потом с силой швырнула его в стену. Хрусталь разбился с мелодичным звоном. «ЗАКРОЙ РОТ!» – рёв был его, валентиновский, грубый и звериный, но на пике он сорвался в высокий, пронзительный визг помех. – «Ты НИЧЕГО не понимаешь! Я поглотил силу! Я вобрал в себя легенду! Я – эволюция!» Он снова заходил, его речь теперь была кашей из двух голосов, накладывающихся друг на друга. «Он (синий уродец) считал меня инструментом… вещью! А теперь я – режиссёр! Я возьму его сети, его экраны, его дерьмовую цифровую корону… И его лицо, я его струшу с экранов навсегда! А ты, милашка, – приманка. Он уже мчится сюда. Я чувствую его противный, чистый сигнал. И когда он войдёт…» Валентино замолк, и его грудь издала звук, похожий на быструю перемотку магнитофонной плёнки. «…мы разыграем финальный акт. Трагедию с самоубийством по любви. Или с братоубийством. А публика… о, публика обожает такие развязки. И я буду аплодировать громче всех. Со своего нового трона». Чарли поняла. Это не было банальным выкупом или местью. Это было выступление. Больное, грандиозное шоу, которое гибридное чудовище из остатков Аластора и Валентино хотело поставить для всего Ада. Использовать её как ключ, чтобы отпереть в Воксе (и в её отце) самое тёмное, и заставить их уничтожить друг друга на глазах у всех. Или уничтожить её на их глазах. Самый эффектный, самый рейтинговый ход. «Он придёт не один, – сказала Чарли, глядя прямо в мерцающую призрачным светом точку за его очками. – С ним будет мой отец. И моя мать. Ты стал той самой чудовищной силой, которую собираются всей командой… вычеркнуть». Валентино издал звук, который был и восторженным вздохом, и треском сгорающего усилителя. «Пусть приходят! Пусть приползёт весь этот крикливый семейный подряд! Чем полнее зал, тем слаще финал! Все должны видеть, как гаснет последний огонёк глупой надежды! Это будет моя лучшая роль! Моё величайшее шоу! А твой последний вздох, принцесса, станет… кульминационным!» Он щёлкнул пальцами. Из тени, словно по мановению волшебной палочки дурного режиссёра, выплыли два его бледных, безэмоциональных грешника. Один нёс не камеру, а странный агрегат – гибрид звукоулавливающего устройства, энцефалографа и старого лампового микрофона. «Начнём подготовку к прямому эфиру, дорогая, – прошипел он, и его улыбка растянулась до физически невозможных пределов, на мгновение став абсолютно чужой, радио-демонической. – Нужна идеальная чистота звука. Чтобы вся вселенная услышала… как ломается ангельская душа. Как тикают последние секунды вашего жалкого «дома». Чарли закрыла глаза, отрезая себя от его уродливого ликования. Внутри не было паники. Была холодная, титаническая решимость. Он хотел спектакль? Он его получит. Но сценарий будет переписан. В последний момент. Она думала о матери – тёмном архитекторе, просчитывающем каждый их шаг. О Воксе – тихом, смертоносном вирусе, уже внедряющемся в системы этого бункера. И о своей собственной, непотопляемой вере, которая была сильнее любой команды. Они уже были в пути. И эта подземная консервная банка, этот саркофаг для больных амбиций, не выдержит их прихода. Даже если этот приход будет ознаменован не светом спасения, а тьмой абсолютного, беспощадного возмездия. А над ними, раздирая небеса Пентаграмм-Сити, уже падала ослепительная комета, ведомая безумием отцовской любви, холодной яростью материнской воли и одним-единственным, ясным, невыносимо дорогим сигналом в цифровом хаосе.

***

Тени в бункере ожили. Не просто удлинились – они завились красно-чёрными спиралями, замерли в неестественных углах, повторяя контуры давно исчезнувших антенн и растянутых улыбок. Это была не магия Валентино. Это был почерк Аластора. «Чувствуешь атмосферу, принцесса? – голос Валентино на мгновение стал чистым, ясным, с идеальным радийным тембром, от которого кровь стыла в жилах. – Настоящий винтажный ужас. Без дурацких спецэффектов. Только... напряжение». Он щёлкнул пальцами. Звука не было. Но тени у ног Чарли дернулись и, словно щупальца, обвили её стул, прикоснувшись ледяной, неосязаемой пустотой к её щиколоткам. В воздухе запахло озоновой статикой и далёким джазом. «Он оставил мне кое-какие... инструменты, – прошипел уже своим голосом Валентино, но его пальцы дёргались, будто крутя невидимые ручки настройки. – И аппетит к зрелищу. Мы устроим шоу, которое он оценил бы». Внезапно все лампы в бункере погасли. На секунду воцарилась абсолютная тьма, пронизанная тихим, шипящим гудением. Когда свет моргнул и вернулся, Валентино стоял уже в другом конце комнаты, не сделав ни шага. Просто сместился, как плохой приём телесигнала. Чарли поняла всю глубину кошмара. Это не два демона в одном теле. Это нечто третье. Ублюдок, унаследовавший не просто силу, но эстетику Радио-Демона. Его любовь к игре, к давлению, к медленному закручиванию пружины. И где-то сверху, сквозь толщу земли и бетона, начал нарастать гул – не звук, а вибрация, растворяющая реальность. Гул приближающейся стальной кары. Сердце Чарли колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему бункеру. Ледяное прикосновение теней на её коже всё ещё пылало, и с каждым её неловким движением скованные ноги цеплялись за невидимые путы страха. Она больше не думала — её гнал животный инстинкт. Когда тени снова зашевелились, поползли по стене, повторяя контур высокой фигуры с рогами, она с тихим всхлипом рванула вперёд. Ангельская сталь браслетов врезалась в запястья, но страх был сильнее боли. Она бежала, спотыкаясь, по тёмному коридору, и ей всюду чудились движущиеся пятна — то в углу, то за спиной, то прямо под ногами. Ей слышался шепот — то липкий шёпот Валентино, то сухой, статичный треск. Она оглядывалась, и ей казалось, что из каждой тени на неё смотрит мерцающая розово-красная точка. Ноги подкосились, когда она свернула за очередной угол и упёрлась в тупик. Паника сдавила горло. Но в последний момент взгляд упал на неприметную, полуоткрытую дверь с облупившейся краской — вход в какую-то подсобку. Без раздумий, дрожа всеми конечностями, она ввалилась внутрь и с силой прикрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Темнота была абсолютной, пахло пылью, тряпками и сыростью. Сквозь тонкую стену доносился далёкий, искажённый рёв — то ли ярость Валентино, то ли нарастающий гул снаружи, то ли просто кровь стучала в висках. Она медленно сползла на пол, обхватив колени. Дрожь не прекращалась. Но здесь, в этой вонючей, тёмной щели, её на время не было видно. Она зажмурилась, прижала лоб к коленям и замерла, слушая, как снаружи её мир рушится, а внутри тикают последние секунды передышки. Валентино обернулся к пустому стулу, и на его лице застыла гримаса, в которой смешались недоумение, ярость и внезапный, леденящий животный страх. Секунда тишины. Затем воздух в бункере взорвался. «ГДЕ? ГДЕ ОНА?!» — его рёв не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, искажённый пронзительным визгом радиопомех. Он швырнул в стену микрофонное устройство, которое разбилось с фейерверком искр. Тени вокруг него забились в конвульсиях, становясь острыми и рваными. «Маленькая… ГРЯЗНАЯ…!» — он метался по комнате, сметая со столов хрупкие безделушки. Его голос скакал от собственного хриплого крика к идеальному, леденящему радио-баритону: «Испортить такой спектакль… испортить самый важный акт…» Он схватил пустой стул и с дикой силой обрушил его на бетонный пол. Металл погнулся с душераздирающим скрежетом. «Я ТЕБЯ НАЙДУ! Я ВЫТЯНУ ТЕБЯ ИЗ КАЖДОЙ ЩЕЛИ! ТЫ БУДЕШЬ КРИЧАТЬ В МОЁМ ЭФИРЕ! БУДЕШЬ КРИЧАТЬ, ПОКА ГОРЛО НЕ ПОРВЁТСЯ!» Но в его истерике уже сквозила паника. Чарли замерла, вжавшись в сырой угол подсобки. Её собственная дрожь внезапно утонула в другой, куда более мощной вибрации. Сначала это был низкий, нарастающий гудящий вой, пронизывающий бетон и сталь. Потом — оглушительный удар, от которого с потолка посыпалась штукатурка и пыль. Свет лампочек в коридоре погас, вспыхнул снова и заморгал алым, как будто в агонии. Снаружи, сквозь толщу перекрытий, донёсся приглушённый, но чудовищный звук — рёв ярости, в котором смешались рёв турбин, скрежет рвущегося металла и древний, первородный вопль, от которого стыла кровь даже у демона. Истеричные крики Валентино в основной комнате оборвались, сменившись на секунду оглушённой тишиной. Потом раздался его голос, но теперь в нём не было бешеной уверенности. Сквозь хрип и статику прорвался чистый, леденящий ужас: «...Они здесь. ОНИ СНАРУЖИ...» Чарли не видела этого. Но она чувствовала. Над ней, на крыше, стояло нечто огромное, металлическое и абсолютно беспощадное. Нечто, пришедшее спасать её. И весь гнев, вся его стальная ярость была сфокусирована на одном: на том, кто посмел тронуть её. Уголки её губ дрогнули. Не от страха теперь. От хлынувшего, невыносимого облегчения. Она зажмурилась, и первая горячая слеза прокатилась по грязной щеке, оставив чистый след.