мне страшно.

— буччеллати, мне страшно. стыдно об этом говорить, но иногда бруно жалел, что взял этого ребенка к себе. верно, он знал, на что идет, убеждал себя, что знает, но… иногда, кажется, справляться с проблемами травмированного подростка было невыносимо. — ты можешь лечь спать со мной. каким бы фуго не был умным, образованным и невероятно сильным, он все еще являлся маленьким человечком, не имеющим никакого жизненного опыта, конечно, за исключением учебы и травмирующего события, разделившего его жизнь на «до» и «после». фуго боялся. бруно знал это, потому что не заметить было крайне сложно, к тому же, спустя некоторое время паннакотта сам доверил ему часть своих страхов. самым тяжелым в подобной ситуации был факт того, что сам буччеллати никак не мог помочь фуго справиться с тяжестью, ежедневно давившей на его плечи. будто идиотские капли от насморка, он мог лишь немного облегчить этот груз, но не устранить его. наверное, такое не уходит. никогда не уйдет. — мне страшно выходить на улицу, буччеллати. иди со мной. — хорошо. взгляды. бруно понимал, что паннакотта их чувствует. конечно, ведь они из мафии, и каждый житель города понимал это, невольно глядя вслед двум парням в несколько странной одежде. и бруно знал, как паннакотта их чувствует. если буччеллати здраво расценивал взгляды, как любопытство, и, возможно, зависть, то для фуго каждый из них был выстрелом, укусом бешеной собаки, способной растерзать тебя в клочья. — я не хочу, чтобы кто-то видел меня, буччеллати. фуго всегда говорил это так спокойно, будто в его душе не клокотал целый вулкан страха. нет, взрываться он умел лишь в моменты злости. но бруно строго запретил трогать простых горожан, и тут паннакотта был ему предан. не потому что был благодарен за спасение, а потому что сам понимал, что не должен срываться. возможно, ничего хорошего из этого не выйдет. прижимая к груди светлую голову, полную тяжелых снов, бруно думал о том, что фуго любит его. конечно любит. любит лишь потому, что не боится. знает, что бруно не тронет. не осквернит то, что уже было осквернено.