И всё-таки я прыгнула

В то лето наша семья сняла дачу под Ленинградом. В Сестрорецке. Маленький город-деревня. Возле станции железнодорожной теснились деревянные частные домики, в радиусе двух-трех километров — за заборами сады-огороды, и куча дачников, с детьми разного возраста. Вплоть до озера Разлив с одной стороны, а с другой — огромный парк с соснами и сиренью и пляж — Финский залив. Между станциями, вдоль железной дороги — леса, а где-то уже целые кварталы жилых современных домов! Прямо по-американски — симбиоз города и деревни. Да нам важно было, что есть место, где можно купаться с утра до вечера, или в озере, или на залив сгонять. И лес, куда можно пойти чернику собрать или даже грибы найти! Хотя народу много, и всё быстро обдиралось и собиралось. Дом стоял прямо у самого озера — выходишь на крыльцо, три ступеньки, десять шагов и вот оно, чистое-чистое, почти всегда спокойное, озеро Разлив. Специальные мостки, к которым причаливала лодка, и можно было даже постирать бельё, или половить мелкую рыбёшку. Все мы там были рыбаки и рыбачки. Мастерили сами удочки, из винных пробок делали поплавки, уж крючки — это особая статья! За какие-то детские безделушки у местных ребятишек выменивали на самодельные загогули-крючки. Их мальчишки делали из гвоздей — положат на рельсы и ждут, когда проедет поезд, раздавит гвоздик, потом, пока тот тёплый — сгибали и ещё раз подкладывали под колёса. Опасно! Да беспечные были, вроде про несчастные случаи не слышали ни разу. Потом хвалились уловами! Пару раз бабуля даже жарила то, что я выловила — пескарики да окуни, размером с ладонь. Добытчица! А ещё рядом с домом, где мы жили летом, была плотина. Таинственное место! С одной стороны тихо-тихо лился водопад, а с другой — пересохшее русло, всё усыпанное валунами, камнями и какими-то очень нужными для игр штуками. Можно было бродить и собирать их в коллекцию для «секретиков» или обмена. Или когда собирались большие ватаги детворы — играть во всякие игры. Как раз такой возраст, когда девочки и мальчики уже не просто друзья, а появляются какие-то симпатии, влюблённости и откровенная ревность. И погода в тот год здорово баловала — сплошные солнечные дни с редкими дождями. Гуляй — не хочу! Я и гуляла. Утром бабуля со мной ходила на утренний моцион. С мостков не купались — там было глубоко, а я ещё не очень-то умела плавать. Поэтому выходили из дома, по плотине в уютную заводь. Там мы с ней делали зарядку, купались, от души плескались и потом уже завтракали. И меня выпускали на свободу! В какие только игры мы не играли! Сначала мелкота бегала — играла в казаки-разбойники, потом подтягивались старшие, все дружно шли купаться в заводь, там на дереве висела верёвка, что-то типа тарзанки. Хватаешься за неё, разбегаешься и со всей дури в воду — бух! В основном, конечно, мальчишки это обожали. Редко, когда девочки решались на такое. Накупаемся, наплескаемся и на травку — есть еда — на всех делится, нет — и так хорошо. Время не голодное, у всех дома есть всё есть. Играли в карты — на желание, или в бутылочку — это уже было запредельное, девочки хихикают, но играют. В карты-то я играла здорово, как же — дедуля преферансист заядлый, лет с пяти возле него сидела, училась. А уж всякие кинги, тысячи и очко — для меня раз плюнуть. Поэтому всегда выигрывала. Да так мальчишкам хотелось меня зазнайку проучить, чего только не придумывали. Игра-то шла не на деньги, а на желание. Вот и подловили как-то раз. И надо было мне с тарзанки прыгнуть в воду. Внутри холодок от ужаса, но… мы же гордые! Фиг я вам покажу свой страх. А мальчишки, провокаторы, ещё и подначивают. Что? Боишься? Никогда не прыгала? — Прыгала, подумаешь, сто раз прыгала. — Давай, давай, иди, прыгай! — Ну и прыгну. Стянула сарафан, медленно так, время тянула. Как-будто сейчас дождь пойдёт или за мной кто-то прибежит, домой позовёт… Нет, увы. И показывать свой страх нельзя, мальчишки прямо в глаза заглядывают, смеются. Губу закусила, и пошла. Мамочки! А как страшно-то! Там же не просто берег, прямо круча какая-то! Скала! Как же я не видела раньше! Схватилась за верёвку, постаралась повиснуть на ней, как мальчишки, обхватив руками, локтями, коленками… и висю… не шевелюсь… Эх, паразиты мальчишки, прямо деспоты малолетние! С каким восторгом они меня толканули. А я, в верёвку вцепилась, глаза зажмурила… Туда-сюда, туда-сюда. Они хохочут, меня толкают. Кричат, отпускай руки, отпускай… Ну я и отпустила… Только не в тот момент, и бухнулась не в воду, а на песок… Хорошо мягкий… Ха-ха-ха, а говорила — прыгала, прыгала, сто раз прыгала! Врунья! Мочи её ребята! Схватили меня всю обляпанную в песке за руки за ноги и раз-два, бросили подальше в воду! Ну это не страшно! Это ж не со «скалы». Только вот обиду затаила. На себя. За свой страх и позор. Вылезла из воды, схватила сарафан и убежала. Мне ещё вслед улюлюкали. Бегу, слёзы глотаю, злюсь ужасно. Вот, я вам покажу, я всем покажу. А чего покажу-то. Струсила… И налетаю со всего маху на парнишку. Вот это встреча! Эдик! Алёнка! Дружок мой старинный. Его отец — имя красивое — Эльмир Павлович — во время войны был сыном полка у дедули. Потом вместе войну закончили в Кенигсберге — это Калининград сейчас. И домой в Ленинград вместе вернулись. Потом дружили, и вместе работали на одной фабрике. Эльмир Павлович поздно женился, и Эдик был очень долгожданным ребёнком. На два года всего старше. Взрослые часто собирались по поводу и без. И в выходные дни, и в праздники. И мы часто с Эдиком встречались. Сначала, как водится, всех кормили-поили, потом выпроваживали в другую комнату, чтобы не мешали взрослым расслабиться — Эльмир Павлович очень красиво пел, играл на гитаре. А вот его жена (кстати, Симочка!) курила и не хотела, чтобы дети это видели. Да мы всё видели! Помню, лет мне было 7. Уже второй класс, пигалица, зачем-то к взрослым забежала в комнату, увидела курящую Симочку, сама смутилась… И Эдику на ушко, а твоя мама курит. И что? Я знаю! Она же взрослая! И я уже буду скоро взрослым, даже жениться смогу. — А на ком ты женишься? — Хочешь, на тебе женюсь. — Хочу! Надо кольца найти! Тогда был такой сувенир — молодожёнам дарили — рюмочки, окольцованные на подносике. И колечки снимались. Вот мы и сыграли свадьбу! На меня напялили вместо фаты — накидку от подушек — знаешь, раньше даже в городе подушки покрывали такой ажурной прелестью. Эдик галстук себе сделал из халатного пояска. Кольца есть. Чем не жених и невеста! — Объявляю вас мужем и женой! Там-там-тарам-там-там-там! — А теперь жених целует невесту! И так серьёзно ко мне наклоняется. Я — в ужасе! — Это обязательно? — Да! Мы же потом спать вместе будем! -О! И спать? Он-то четвероклассник! Уже чего-то соображает, а для поцелуй — страшная вещь! Стыдная! Но… Эдик был свой, почти брат, а, поцелуемся! Ну как там дети чмоки-чмоки! Даже весело! И оба руками оттираемся, будто в чем-то липком измазались! Но приятно. — А теперь что? — Надо выпить! Ну рюмочки-то уже есть, с которых кольца сняли. Лимонад у нас стоял вместе с яблоками и какими-то сладостями — так что отметили нашу свадебку! Даже потанцевали — танец жениха с невестой! Под музыку, которая от старших доносилась! Красота! Плясали от души, за руки взялись, прыгали, какие-то па делали, смеёмся! Вот так свадьба! И ещё целуемся! Смешно! — А теперь надо спать ложиться. — А я не хочу, ещё рано. Эдик так насупился, положено! Молодых всегда раньше всех укладывали. Тут я какой-то подвох почуяла. — Не, Эдик, я больше не буду так играть. Давай во что-нибудь другое. — Ах ты не хочешь? Тогда я с тобой совсем играть не буду. И дружить не буду. Взял и толкнул меня. И я спиной прямо на кровать и упала. — Ага! Попалась! И сверху на меня — прыг! Сел верхом и давай меня за косички тянуть — влево-вправо! Больно! Я его руки отталкиваю, пытаюсь косички освободить, коленками отбрыкиваюсь… А он пыхтел-пыхтел, да смеяться начал. Даже в детстве, когда сердилась смешно краснела. Человек смеётся, слабеет — вот я его и скинула с себя, и самой что-то смешно стало. Как щенята возились! И не убежала, наоборот, теперь сама на него вскарабкалась и за уши, а он хохочет, уже прямо из глаз слёзы выступили… Ах ты! Так взрослые нас и застукали! Дети дерутся! Эдику попало, как это он девочку обижал! — А мы поженились, у нас семейная ссора. Тут наверное и Симочка покраснела… Время быстро пробежало. Как-то реже и реже встречались мы с ним. И даже уже забывать стала, что есть у меня такой дружок весёлый. Вот, и столкнула нас жизнь в очень нужный момент для меня. Они тоже дачу снимали, недалеко от нас, на соседней железнодорожной станции. Обрадовалась своему другу, и через секунду уже залилась краской смущения — в какого красавца превратился мой друг детства, такой загорелый, с яркими зелёными глазами и чудесной улыбкой. Глаза опустила вниз, и сразу во рту пересохло. Прохрипела только. — Что здесь делаешь? В гости к кому-то приехал? — Нет, отдыхаем здесь на даче. Меня к бабушке приставили. Маминой маме. А ты? — А я, я… и всё ему рассказала. Как в карты проиграла, и с тарзанки в воду не смогла прыгнуть, не получилось. — Испугалась? Эдик так пытливо заглянул в мои глаза. У меня сразу волна возмущения. — Испугалась? Нет! Просто… Ох, ну да, испугалась. — Научу! Прыгнешь! Прямо завтра утром и прыгнешь. Пошли, покажешь, где ваша дача. И пошли. И бабуля с дедулей обрадовались Эдичке, сразу с расспросами к нему: как там Симочка, да Эльмир Павлович, да как Эдик учится, и на кого пойдёт дальше учиться. И всякие скучные вопросы. Я от нетерпения уже вся извелась, но Эдик терпеливо отвечал, что всё у них хорошо, все здоровы и успешны, и сам он учится замечательно, десятый класс заканчивает, и пойдёт в институт, только какой ещё не решили. И пятое-десятое… Эх, дождалась маленького перерывчика в их викторине кто-где-когда и затараторила, что завтра с утра с Эдичкой пойдём в заводь и он меня научит с тарзанки прыгать, и чтобы бабуля с нами не ходила, а то все смеяться будут. На одном дыхании выпалила, голову вверх задрала и на Эдичку смотрю — вот какая я дерзкая! У бабули рот сам по себе открылся. Внучечка, тихоня разговор старших прервала? Да видимо радость от визита сына друзей как-то смягчила мою выходку и мне было дано разрешение на всё. Но, конечно же, с десятком предосторожностей и напоминаний. А наутро зарядил дождик. Нудный такой, с серым налётом грусти. Наверное не придёт мой дружок, думала я, сидя у заплаканного окошка. И губы сами выпячивались вперёд, так хотелось в унисон с дождиком похныкать. Только Эдичка пришёл, под огромным чёрным зонтом, в резиновых сапогах и с большим кульком — гостинцем от своей бабушки нашей семье. Моя бабуля руками всплеснула, — Ах, Эдичек, промок? Продрог? Давай скорее мы тебя переоденем. — Ничего я не промок, у меня сапоги и зонт. Да и дождь, похоже, скоро закончится. Одни лужи останутся. Мы с Алёнкой пойдём погуляем. Только пусть тоже сапоги резиновые наденет. Какие сапоги?! Да я валенки готова была надеть и ушанку, лишь бы отпустили! С другом, под дождиком! Быстрые шумные сборы, где эти чёртовы сапоги? Да на голову обязательно платок… Ну, бабушка-ааа… Эдик мне подмигнул, и покивал головой — Правильно, правильно. Надевай, чтобы волосы не намочить. — Так я же под зонтиком буду. — Ничего, не помешает. И плащ, плащ надевай. Ладно, не валенки и не ушанка. Снарядили, зонтом снабдили, выпроводили. И побежали бегом под двумя зонтами, в сапогах, скорей-скорей подальше от надзора в дождь, в лето, в весёлые приключения! И так сразу стало радостно и легко, что оба мы засмеялись, как-будто одна и та же мысль пришла в голову двоим совсем большим человекам — свобода! И конечно пошли к заводи, куда же ещё? Был там заброшенный сарайчик, неизвестно для чего поставленный. Может когда-то хранили там какие-то свои вещи рыбаки или местные жители складывали туда на зимнее время лодки, а только мы использовали это тайное место для переодевания, когда перекупавшись, с синими губами, прыгали по дощатому полу, натягивая немудреные маечки да платьишки, пытаясь согреться. И вот в такие дождливые дни набивались плотно, усаживались прямо на пол да играли в карты, или рассказывали всякие небылицы и страшилки. Привела Эдика к этому сарайчику, и с такой гордостью пригласила войти, будто это и не деревянное покосившееся строение, а по меньшей мере замок герцогини. Ещё веселее стало, когда зашли. Никого! Значит мы будем только вдвоём. Зашли, смотрю на Эдичку, а он оглядывается, со знанием дела этак головой кивает, мол, нормальненько, не капает, не дует. — А вот на чём здесь сидеть-то можно? — Мы на полу сидим. И прямо где стояла — так и села, подогнув ноги по-турецки. Замечательно. — Садись. Здесь не грязно. Сколько раз уже сидели, в карты играли. — Эх, карт-то у нас и нет. — Ничего, успокоила я Эдичку, — зато можно истории разные рассказывать. — Да я как-то не очень люблю рассказывать. А ты? — Не знаю, хочешь расскажу, что прочитала? Мы Диккенса читали. Домби и сын. — Ну, я тоже читал. Скукота. Тут я смутилась. Мне-то понравилось. — А что ты читал? Конан Дойла читал? — Читал. А ты Агату Кристи читала? Так и говорили, а ты, а ты… читал? Читала? Одни книги читали, только не все нравились. С книг перешли на обсуждение одноклассников — у кого какие личности необычные учатся бок о бок — вот у меня девочка в классе в кино снималась, а у Эдички — две девочки плаванием занимаются, где-то на соревнованиях даже призовые места занимали. — Алёнка, а ты-то как плаваешь? Как топор? — Не, я русалка…начинающая. И рассмеялись! — Ой, Эдичка — смотри — дождик-то кончился. И верно. Пока болтали дождик вылил все свои слёзы, и даже проглянуло солнышко. Нам сразу стало очень душно в сарайчике, и как-то даже запахло неприятно, и быстро к выходу сорвались. Свежий воздух, и необычная теплота окутала нас. И без того замечательное настроение стало прямо песенным. — Ура! Эдичка! Мы сможем купаться! — Да мы и под дождём могли купаться. — Не, сейчас лучше, побежали скорее, научишь меня с тарзанки прыгать! — Побежали! Взявшись за руки, действительно понеслись как два жеребёнка, выпущенных на волю. Вот и заводь. От дождя песок на маленьком пляжике был тяжёлый, так и затягивал ноги в сапогах в себя. У меня ноги сами из сапог выскочили и прямо в носках побежала к воде. Присела и потрогала рукой — тёплая! И давай скорей скидывать платок, плащ, платье… — Ой, а купальник-то, купальник я не надела! И… покраснела. Могла и без купальника, в трусиках, ещё нечего было особо прятать. — А у тебя что, под платьем ничего нет? — Почему нет? Есть, маечка. — Ну вот, в ней и будешь. Надеюсь трусы-то хоть есть? Оба захихикали. — Есть! И платье полетело следом за плащом. На Эдичку не смотрела, как он там раздевался. Так, немножко глазом косила. Красивый какой! Высокий, ладный. Не худой и не толстый, то, что надо! Прямо из девичьих снов — принц. Головой замотала. Ещё подслушает мои мысли, запрезирает. Только вот принцу моему не до этих мыслей было, рассматривал верёвку, привязанную к дереву. — Ну и сооруженьице! И как только оно держится? — Не знаю, давно уже висит. Пока никто не жаловался. А Эдичка вдруг резко подпрыгнул, прямо до половины длины тарзанки, ловко так повис, всем телом изогнулся и… полетел вперёд на верёвке прямо вверх… Бу-бух! Туча брызг — прыгнул! И мне так захотелось туда же, следом, прямо в этот фонтан нырнуть! Так это было красиво, неожиданно быстро, прямо на моей волне мыслей о принце и всякой такой ерундистике девичьей, что уже как на автопилоте подбежала к вернувшейся верёвке, схватила её, и… остановилась. Сразу стало так боязно, даже холодок мурашек по лопаткам пробежал. — Ээ-дии-ик… и я хочу, как ты! Эдичка, красиво взмахивая руками, подплыл к берегу, и не вышел к пляжу, а вскарабкалась прямо по круче ко мне, такой загорелый, весь в капельках воды, с улыбкой. — Сейчас прыгнем вместе! — А это как? — А вот так — и, встал сзади меня. — Держи верёвку. Крепко. Кулак над кулаком, теперь ногами обхвати верёвку. Так. Хорошо. И сам, прижался ко мне, обхватив верёвку поверх моих кулачков, и одной ногой обвив мои ноги и верёвку… оттолкнулся и мы полетели… — Отпускай! Быстро! Вот эту секундочку запомнила, как в замедленной съёмке — полёт в небо, даже птицу какую-то увидела, и подумать успела — что за пернатое такое? Утка? Чайка? И что птица подумала про нас? А умеют ли птицы думать? И вдруг откуда-то — Отпускааай… Быстрооо… Разжала пальцы и вниз, солдатиком, голову так вверх и держала, засмотревшись на птицу. Последнее «оо» от слова уже под водой услышала, точно ушанку плотно надела на голову, уши закрыла. А дальше — секунда — восторг! Я прыгнула! Ура! И так сразу стала гордиться собой! — Эдичка, я прыгнула! Эдичка выгребал к пляжу и как-то странно прихрюкивал… — Ага, прыгнула, шмякнулась как лягушка. Кто ж так прыгает? Всех водяных распугала. Ой, не могу! Ну теперь только сама. Тут с тобой чуть не утоп со смеху. Взял да всё настроение испортил. — И ничего я не лягушка. Сам лягух. Умный какой! Навалился на меня, как слон. Ворчала-ворчала на него. Подошла к верёвке и уже от обиды, даже не раздумывала, куда руками-ногами хвататься, схватилась, разбежалась, повисла… и тут точно шмякнулась в воду, как лягуха! Самой стало смешно. А смешно — не страшно! И опять, уже бегом, уже с азартом — к верёвке, схватила, разбежалась, повисла — полетела — отпустила — даже руки в стороны успела развести — ласточка! Ох и больно шмякнулась! Еле выползла. — Вот дура! Ногами, ногами вниз надо, а не животом! Сиди вот, в себя приходи. — Эдичка, больно. — Ничего, пройдёт сейчас. У меня так тоже было. А у самого глаза испуганные. Вижу же. И меня испуг начинает забирать. — А я не умру?! А вдруг там что-то разорвалось? — Так, ты меня не пугай! Ну-ка, быстро ещё раз прыгай! Только ногами вниз-вниз! Поняла? Вскочил, меня за руку потянул и за собой к верёвке потащил. — Давай вместе! И как в первый раз, только ещё близко-близко так меня обхватил, как обнял, да свои руки на мои положил. Полетели! Вот это был полёт! Гагарин бы позавидовал! Верёвочке пришёл последний день! Мы летим… И она летит. Оторвалась-открепилась-оборвалась. Ой-ёй. Вместе так и влетели в воду, я, Эдичка, и верёвка. Выплыли к берегу. Эдик верёвку держит. — И что будем делать? Здесь оставим? Смотри, какая старая. Это мы удачно улетели. Могли и не в воду упасть. — Ой, мальчишки же засмеют! Идём скорей отсюда. И верёвку надо выбросить. — Верёвку-то выбросим, а вот надо другое что-то придумать. — Что тут придумаешь? У дедули надо спросить. Только вряд ли у него такая длинная будет. И кто вешать будет? Так, решая очень важный вопрос, скрывали свой страх — будто невесть что натворили. И стыдно, и страшно. Не будешь же всем объяснять, что не нарочно. Или наоборот подумают — трусиха Алёна всё подстроила, чтобы назло… Кое-как оделись, и тут вспомнили про зонты! Они же в сарайчике остались! А вдруг кто-то утащил! И припустились бегом туда, бежали уже не как молодые жеребята, пулей летели, снарядом таким пышущим от уже реального страха наказания — зонт он не верёвка, взрослые ругать будут! Вот и сарай. Влетели чуть ли не вместе, впихнулись в проем двери — и сразу увидели свои зонтики. Уф, с облегчением. Расслабились да уселись тут же на пол. И заулыбались! — Ну что, Алёнка, теперь не будешь бояться с тарзанки прыгать? — Не, я теперь ничего не боюсь! — Врёшь! Боишься! Дальше уже известный приём — как берут на «слабо» — именно так! Когда на адреналине, испытав и страх, испуг, досаду — долго не думая, ляпаешь… и всё, попалась! — А что я ещё боюсь? Мышей? Так их здесь нет. Пауки только. Так я их сапогом раздавлю. — А целоваться? Боишься? Вспомнил! Эдичка нашу весёлую игру в свадьбу вспомнил! И что мне оставалось делать? — Не боюсь! Целоваться не боюсь! И мы оба рассмеялись.