Беспокойные покойники

Мягкая серая морось спинками мышек пробиралась с улицы внутрь Дома, где мглистую меланхолию подхватывали Свистуны и разносили по всем норкам и трещинам, связывающим между собой явь и навь. На зеркальной стороне Дома, в его искаженном тысячами воспоминаний отражении было тихо, как и всегда. Время не идет. Истинные мудрецы и в мире живых знают, что время не идет. Оно выдумано людьми. Даже вечно меняющейся мир всего лишь иллюзия, быстрая смена картинок, которые существуют сами по себе и в себе. Жизнь идет лишь в одном мгновении и весь мир складывается из них, бесконечно наполняясь зеркальным коридором вариаций самого себя.      В одном из осколков этих вариаций Тень лениво наблюдает за братом. Гнездо просыпается, мрачное и скорбное больше, чем обычно, ведь о Лорде знают и здесь. Не то что бы птенцам есть до него дело, но исчезновение, тем более настолько вульгарно грубое, кого-то, кого уже принял Дом, ощущается всеми без исключения. Даже теми, кто не понимает в чем дело. Словно неясный зуд под кожей. Наверняка его чувствуют все серодомные жители: кто-то больше, кто-то меньше. Лорд – такая же часть Дома, как и все они, а Дом не любит, когда он теряет сам себя. Даже те, кто ушел от него сюда, в навь, всего лишь потеряли привычный мир, но все ещё остались вплетенными в его серые стены. Неприятный зуд действует на птенцов тем явственнее, чем острее его чувствует Стервятник, которого потеря Белого Дракона четвертой огорчает не меньше чем сам Дом.        Если бы Тень очень захотел, если бы скользнул меж слоями не вверх и вниз, а вбок, он мог бы увидеть что-нибудь другое. Может, где-то там его близнец не спал всю ночь, бродя по коридорам, или его любимые птенцы затеяли бы очередной шабаш. Чем дальше от этого здесь и сейчас, тем чудесатее. Возможно, где-то он бы мог быть жив. Но делать это трудно, а более того – болезненно. Там другой Рекс, сам Макс там тоже другой, так что лезть в иные Круги нет никакого смысла.   Серый выцветший мир почти совпадает с реальным, судя по холодной мороси за окном. И все же в нем спокойнее. Никаких ярких цветов, что насыщали всевозможными оттенками зеленого родную третью, приглушенных звуков собирающихся на завтрак, в жизни звучащих гораздо громче, и полное отсутствие запахов, коими третья всегда обладала в избытке. Забавно, что запахи отмирают первыми, будто само мироздание забирает самую древнюю часть мозга живых, рассеивая сквозь межмирье. Чтобы чуть сгладить мрачное настроение Рекса, Макс слегка колышет его волосы – это то немногое, на что он физически способен. Стервятник мягко улыбается ему уголком губ, но не более того. За стенкой копошатся крысы и Крысы. Завидев толстую крысу за своим спальным мешком в груде вещей, которые не разбирались не меньше двух недель, верещит Москит, подключая свои невыносимые, но оттого не менее удивительные звуковые вибрации. Так умел пищать только он. Рыжий тяжело выдыхает, моргает и старается взять себя в руки. Он уже несколько дней чувствует себя больным. У него болят и чешутся покрасневшие глаза, бесконечно гудит в голове и ему трудно дышать. Конечно, это мелочь по меркам того, что ему доводилось переносить, но все равно неприятно. Вожак должен быть бодр, крепок и силен духом – особенно в такое время. Он брезгливо смотрит в угол с агрессивным грызуном, и неприязнь его направлена больше на Москита, чем на несчастную крысу. После жизни в Могильнике, где стерильность расползается от пахнущих спиртом тряпок на все горизонтальные и вертикальные поверхности, вторая ощущается чем-то сродни жизни внутри мусорного мешка, похороненного в другом мусорном мешке, который забыли выбросить. Лео аккуратно переступает через ворочающиеся тела на полу, стараясь никого не пнуть ненароком. Вряд ли кто-то ощутит нечто неприятнее внезапного покалывания и онемения там, где он их заденет, но ему все равно не хочется тащить холод серого мира в яркую температуру жизни. Больше всего он скучает по краскам. Судя по разговорам с Тенью, Волком и прочими, менее ему знакомыми личностями, кто ещё сохранил способность говорить, он видит краски ярче других, но этого все равно не достаточно. Он скользит взглядом по разлившейся саванне, следуя протоптанными путями бегущих по стенам зверей, пока не натыкается на место обитания неразлучной троицы. Он то неловко кусает губы, то по привычке вытягивает их трубочкой, пока задумчиво смотрит на них. Ему действительно интересно, с чего бы вдруг он чувствует вину перед Рыжим за них, хотя едва ли хоть кто-то считает его причастным ко всей это премерзкой истории. Как будто ожидая увидеть подтверждение того, что Рыжий не обвиняет его в готовящемся на себя покушении, Леопард оборачивается на нынешнего вожака, но тот предсказуемо лишь поправляет очки. Лео всегда был умным мальчиком и намеки понимает, а потому просачивается сквозь пол, собираясь прогуляться по первому, собирая обрывки призрачных сплетен. Дым от двух сигарет и от ещё одной, уже упокоившейся в пепельнице, поднимается вверх и бьется в закрытые окна. Никто их открывать не собирается, в спальне и так прохладно, к тому же они оба одеты слишком легко. Волк втискивается между ними и садится спиной к окну, обозревая спальню. Теперь дым от сигарет Сфинкса и Слепого тянется к нему и втягивается в его бесплотное тело. Это какой-то совершенно дурацкий, непонятно зачем существующий призрачный феномен, который не несет ничего, кроме возможности живым заподозрить, что что-то не так. Слепой не столько не видит этого, сколько не хочет замечать, а Сфинкс слишком поглощен ненавистью к Черному, чтобы обращать внимание на что-либо кроме неё. Волку остается скучающе глазеть на менее интересные экземпляры. Он наблюдает как Горбач увозит Толстого на прогулку. Лэри носится черт знает где, то и дело зачем-то возвращаясь в спальню и снова выбегая в коридор. Табаки – вот это уже интересно – грустен по-настоящему. Волк всего пару раз наблюдал истинный, нерисованный вид печального Шакала. Эта весьма скорбная картина. Выдает в нем что-то из того, что должно быть спрятано. Его горячо любимый Македонский прячется на кровати Горбача. Волк раздумывает не поразвлечься ли с ним, но ему самому становится тошно от этой мысли. Если бы он мог больше не видеть Красного Дракона, он бы так и сделал. Он напоминает ему о собственной глупости, трусости, несбывшихся надеждах и неудачах, но видеть, как он живет дальше, пока сам Волк безвременно растворяется в серой мороси, теряясь между слоями и постепенно распадаясь на белые нити, он тоже не может. А потому остается мелочно пугать бедного Ангела всякой чепухой. Внезапно Волк ощущает какую-то вязкость. Как если бы он вдруг стал тем самым ощущением послевкусия от незрелой хурмы. Весьма неприятный опыт. Он морщится и замечает, что серость вокруг сгущается. Вряд ли это произошло внезапно, обычно этот процесс длительный и весьма заметный, он просто был слишком занят в последнее время, чтобы обращать внимание. Тень называет эту серость Пологом. Эта высокомерная птичка вообще любит всякие пафосные названия. Волк же считает, что это отслоившаяся материя, колыхающаяся в обоих мирах. Сути это не меняет. Она отражает одно – скоро им ждать гостей.  Пока что приходили только к ним. От них вроде бы никто в мировой истории не приходил обратно. Впрочем, в этом никто не мог быть уверен окончательно. Волк подавляет желание подойти и коснуться его. Он знает, что бывает с теми, кто рвется на ту сторону недозволенным способом. Если вообще существует дозволенный способ. Он вызнал об этом не напрямую, а подслушав разговор Тени с Леопардом. Едва ли это был диалог, скорее – монолог мертвой траурной Птицы.       – Я знаю, что так нельзя. Знаю, что вообще могу исчезнуть и уже навсегда, но я не могу видеть его таким. Это так больно, – Тень сжимает зубы и закрывает глаза, почти как живой, и ведь в нем жизни на самом деле больше, чем во всех них. – Я должен хотя бы иногда… Хотя бы во снах. Иначе мы оба не выдержим. Это как огонь, такое яркое, такое горячее. Пока живой этого не замечаешь. Но теперь оно невыносимо. Выжигает до абсолютной пустоты.     Иногда Тень появляется среди них как разодранное полотно. Без куска ребер, рук, остатков ноги, лица – его там просто нет. Почему со временем – впрочем, время здесь понятие условное – он зарастает обратно, не знает никто. Возможно, потому что Дом любит их с братом. Это весьма заметно. Он многое им прощает. Мысли о смерти даже после смерти заставляют Волка тянутся к единственному живому существу, которое не оттолкнет его от себя сейчас. Страх Македонского так сладок, что, несмотря на усталость друг от друга, Волк льнет к нему, протягивая призрачные пальцы к крыльям Ангела, предвкушая разряды отголосков теплой жизни. Касаться живых с этой стороны так приятно. Как затяжка его любимых синих мальборо после бесконечно долгого дня.  – Отстань от него, придурок. И так тошно ото всей этой истории с Лордом, а ещё и ты тут.   Волк чертыхается, оборачиваясь на Тень, застывшего на пороге четвертой. Что он вообще здесь забыл? Волк раздраженно скалит зубы, но Большая Птица равнодушно скрещивает руки на груди. Тень сейчас слоем ниже, так что даже те, кто умеет видеть, не могу учуять его. Может, только его не менее мертвый в душе братец. Бывает, они разделялись на короткое время. – Отъебись, – Волк тем не менее отлепляется от Македонского, сразу задышавшего ровнее, и вытекает в коридор, мстительно задевая ни в чем не повинного Курильщика, пролетая сквозь него. Колясник, весь на нервах, вздрагивает всем телом и роняет пепел с сигареты прямо на кровать. – Тебе что, заняться нечем?      – Мне-то есть чем, – отвечает Тень, ничуть не обидевшись, – это между прочим ты больше всех следил за ходом событий. Видишь, – он указал на нечто вокруг них, – посерело как тогда, когда пришел ты. Так что скоро все решится. Впрочем, для меня всё было ясно с самого начала. Волк, до этого несколько месяцев воодушевленно наблюдавший за деятельностью Помпея, искренне надеявшийся, что на сторону вожака Псов встанет Черный, в последнее время ни на что уже не рассчитывает. Но желание поспорить с Тенью просто от скуки сильнее здравого смысла. – Разумеется, – он холодно усмехается, – ты ведь так редко ошибаешься, о мудрейший. И почему тогда всё до сих пор не решилось? – Ты ведь знаешь Слепого. Теперь – по-настоящему. Не хочу напоминать тебе о столь болезненных воспоминаниях, но ты правда думал, что победишь, заручившись страхом и ненавистью одно из самых сильных существ в Доме? – Тень сделал нарочито задумчивый вид, постучав пальцем по острому подбородку. – План, конечно, надежный, если учитывать, что тебе и в голову не пришло, что пользоваться обоюдоострым оружием бывает весьма опасно. Волк лязгает зубами от злости. Скорее всего, посыпались бы оскорбления и весьма точные удары по больным местам Тени, обитавшимся в третьей, но тут Леопард картинно вырастает из пола и несколько снижает градус напряжения. – Я одного не понимаю, что вы находите веселого в том, чтобы ссориться здесь? – он бьет их обоих по плечам. Забавно, но прикосновения призрака к призраку чувствуются яснее, чем к живому. – Какой конечный итог ваших разговоров? Переспорить друг друга до смерти? Ой, я и забыл – вы оба уже мертвы. Он со снисходительным видом становится рядом, напротив второй, с плохо скрываемой горечью рассматривая плачевное положение своей бывшей спальни. При нем тут было гораздо чище. – Во-первых, мне скучно, – Тень по-птичьи передергивает плечами, – во-вторых… Нет, больше ничего. Я надеялся достичь зачатков разума в этом нескладном недалеком существе, но теперь понимаю, что их нет. – Как же ты меня блять бесишь, – Волк закатывает глаза, но, внимая умоляющему взгляду Леопарда, не поддается на провокации Макса. Тот кажется слишком возбужденным, чтобы так легко успокоиться. – Как можно требовать что-то от тех, кто сильнее тебя?! Мне непонятно, что такого сложного было в том, чтобы просто продержаться остаток года на вторых позициях и уйти с миром в Наружность или куда он бы там ни захотел. Я ведь не от злобы к нему цепляюсь – из жалости. – Оставь свою жалость для Стервятника, – все-таки не выдерживает Волк, – мне советы от наркомана-извращенца и при жизни-то не очень нужны были, а сейчас – тем более. И хватит уже говорить обо мне с Лео так, как будто меня здесь нет. – Не хочу признавать, но он прав, – мягко пытается утихомирить Большую Птицу бывший крысиный вожак, – обычно ты среди нас образец здравомыслия и вежливости. Что с тобой сегодня? Тень ещё пару мгновений рисуется перед ними, раздраженно обесцвечивая разные настенные надписи. Он обнаружил эту способность совершенно случайно и временами от скуки оставлял послания пустыми местами. Замечал их только Стервятник. – Это все из-за этого Полога, – наконец нехотя признается Макс, обхватив себя руками. – Он все истончает, и я сильнее чувствую Рекса. А он, вероятно, меня. Леопард и Волк тактично молчат. Им никогда этого не понять, да и вряд ли кому-то вообще удастся: Тень живее здесь, Стервятник мертвее там. Сложная и печальная зависимость. Вокруг них как в покадровой съемке двигаются смазанные силуэты коридорных путников, не замечая их. Теперь они на слоях между. Макс, вероятно, неосознанно заставил их ступить за собой ниже. Здесь они все немного меньше люди и немного больше нечто другое. Так же, как и в яви. Этот слой своеобразное отражение Изнанки. Опытным путем они и те, кто был до них, выяснили, что следующим слоем идет Лес, замыкая все в кольцо. Но отыскать в него ход с этой стороны почти невозможно. Чем дольше находишься здесь, тем быстрее проходит время там, тем сильнее теряешь себя и то, что осталось от воспоминаний о самом себе. Кто сумеет побродить здесь, проваливаясь в водовороты Изнаночных степей, переворачивающих все с ног на голову, и отыскать путь в Лес, тот, может быть, сможет стать Лесным призраком, что гораздо приятнее. Но таких, насколько им известно, крайне мало. А потому Волк рычаще призывает их вернуться обратно. – Мы так все пропустим. Нечего тут болтаться без дела. Не согласиться с ним сложно, так что весьма специфическая троица направляется прямо в столовую, огибая по дороге вереницы бывших состайников. Леопард и Волк мчатся наперегонки, играясь в своеобразную аркаду, где они – гоночные машины, а живые – препятствие. Макс закатывает глаза и называет их детьми, врастая на свое привычное место рядом с близнецом. Конечно, их здесь не трое. Их гораздо, гораздо больше. Есть призраки девушек, есть призраки тех, кто умер, когда они были детьми, есть стертые полузабытые тени, разучившиеся говорить. Путями темными и не слишком приятными они выяснили, что призраки остаются привязанными к Дому до Выпуска: дальше можно решить, куда идти. Кто-то остается, а кто-то уходит дальше, в то неведомое «куда-то», о котором до сих пор ничего не известно. – Эй! – Волк резко тормозит и влетает в Хлюпа из первой, проигрывая Лео, добравшемуся до входа в столовую, не столкнувшись ни с кем. Не обращая внимания на бедного Фазана, который чувствует себя так, будто его только что окатили ведром ледяной воды, он машет кому-то рукой. – Вам вообще плевать, что судьба Дома решается?! Между прочим, вас это должно в первую очередь волновать! Мелодичный смех раздается из того угла, с которым разговаривает Волк, сверкая обиженными глазами. Каждый раз, когда Тень это замечает, он от души развлекается, издеваясь над завистью бывшего друга. В такие моменты Лео только снисходительно смотрит на Макса, удивляясь, как быстро Тень забывает, что всем остальным людям в мире, кто не является Сиамцем, знакомо одиночество. Не просто одиночество – а вечное посмертное одиночество.   – Какая судьба Дома, волчонок? Хватит тебе. Толстые каблуки не стучат. Это они втроем помнят, как они стучали. Со старыми призраками такое бывает. Их самих уже почти нет, по крайне мере, зрительно. Их образы сотканы из воспоминаний других, поэтому Ведьму все они видят немного по-разному. Кроме, разумеется, Черепа. Они с возлюбленной помнят друг друга до мельчайших деталей, болезненно точно именно такими, какими уходили сюда, прирезав друг друга на рассвете Выпускной ночи. – И правда, Волче, – Череп ерошит его волосы, а Волк раздраженно отфыркивается. – Тебе-то не знать, что дела так не решаются. Бывший кумир Сфинкса почему-то начал относиться к нему как к какому-то младшему брату. В некотором роде у всех призраков так или иначе едет крыша. Это раздражает. Видимо, усиливает этот эффект тот факт, что на этой стороне остается только наблюдать и выбирать себе тех, на кого ставить ставки. Не обходится и без любимчиков, получающих призы призрачных зрительных симпатий. – Сколько можно! – в сердцах бросает Волк, выворачиваясь из-под руки. – Мы умерли почти ровесниками! – Но ведь он все равно старше, – мягко напоминает Ведьма с лукавой улыбкой. – Весьма интересно наблюдать как маленькие Кузнечики вырастают в загадочных Сфинксов, а Волки отращивают клыки поострее. Леопард тактично кашляет, указывая на слишком тихую даже в их версии реальности одной вселенной столовую. – Послушали бы нашего Леонардо, народ, – Хромой бодро шагает по столовой, выплывая откуда-то извне. – Всё веселье пропустим. Волк назло всем спускается на уровень ниже, одним прыжком четырех лап оказывается у стола четвертой и только затем возвращается к остальным. На свое представление он встречает лишь скептический взгляд Тени, умеющего без слов говорить, какой он идиот. Сам Тень сидит на всегда пустующем месте рядом с братом, скучающе постукивая пальцами по столу. Стервятник, ощущая его волнение, предчувствует нечто недоброе. Он брезгливо отталкивает стакан с какао, потому что из-за Тени все молоко в ближайшем радиусе от него прокисает за пару секунд.          Череп с Ведьмой под руку входят вслед за остальными, словно королевская чета в тронный зал. Будто в подтверждение их особого статуса, Дом только после этого дает неведомую отмашку продолжать спектакль, пробуждая к жизни обеденный звонок. Шакал бормочет что-то про беспорядки. К столу четвертой семенят Псы Помпея. Волк хищно скалится на них, рыча что-то про то, что сожрет их сны. Иногда Волка бросало от абсолютной, беспросветной ненависти к Слепому до такой же непреодолимой и необъяснимой потребности защищать то, что должно было достаться ему. Хозяин Дома – его добыча, его застарелая горечь и проигранный спор. Однажды он достучался до Слепого и то только потому, что тот позволил ему это сделать. В исступленно яростной тираде мертвого живому он говорил о том, что если оборотень так любит своей Лес, почему бы ему было просто не уйти туда и не оставить их всех в покое. Слепой молча слушал его, пока его губы не расползлись в снисходительной усмешке. В ответ на свои слова Волк получил лишь приправленное тихим смешком:   – Я говорил, что доиграешься. И больше ничего. После Волк ещё долго кричал в пустоту. Самое обидное, что Слепой его прекрасно слышал, просто не обращал внимания. Он подбирал для него на гитаре аккорды, и Сфинкс не мог не удивляться, выслушивая в музыке Слепого воспоминания о старом друге. Сгорая от ненависти и зависти, Волк спускается на слои ниже и там с плохо скрываемым от самого себя восхищением наблюдает за той неописуемой тварью, что являет из себя Слепой. Иногда ему кажется, что так он понимает бывшего вожака чуть лучше. По крайне мере после таких наблюдений, ему гораздо меньше хочется всеми силами утащить Слепого за собой на эту сторону Дома. Пока в мире живых Лавр протягивает записку Сфинксу, Лео садится на стол второй, залезая джинсой в чью-то кашу. Та становится подозрительно похожей на перележавший манник. Хромой витает по соседству, посмеиваясь, когда пересекается взглядом с Тенью. Макс не простил его и не забыл слов, что выскребал на стене его близнец годы назад. Сиамцу проще ещё раз умереть, чем признать перед кем-то, кроме самого себя, что его брат не идеален. Тень высокомерно от него отворачивается, показывая призрачный средний палец.  Череп с Ведьмой наблюдают за поднявшимся шумом, как и подобает королевским особам, расположившись чуть выше прочих на учительских столах, за которыми ни один из учителей никогда не трапезничал. Волк в отчаянии говорит, обращаясь куда-то в пустоту: – Если ничего не получилось у меня, то кто вообще верит, что что-то получится у этого?! – Как ни странно, я с тобой полностью согласен, – внезапно поддерживает Волка Тень. – А это теперь так делается? – с видом знатока рассуждает Хромой. – Приглашением на кофе? «– Это подлость! – крикнул Стервятник, перекрывая возбужденный гул голосов. – У людей траур!» Глядя на то, как его любимые до гроба и после Птички кривятся, подражая презрительному оскалу близнеца, Тень умиленно улыбается и смаргивает призрачные слезы. – До чего же они молодцы, ну вы только посмотрите! Мои умнички! Леопард, отчасти понимая его чувства любви к состайникам, с вежливой и нарочито веселой улыбкой ему кивает, будто друг семьи, вынужденный слушать восторженные материнские рассказы и смотреть фотографии её любимых детей. Он действительно может себе представить, что значит заботиться о ком-то даже после смерти, но у Тени всё как-то чересчур. Волк не сдерживается и раздраженно закатывает глаза. – Эх, жаль Ральф этого не видит, – говорит Хромой, не обращая на переглядки мелких особого внимания. – При нем такого бы и не было, – рассуждает Череп, Ведьма задумчиво кивает его словам. Дальше все выбирают, за кем следовать. Тень, само собой, срастается со Стервятником. Тот, ощущая его явное присутствие, чувствует себя увереннее. Леопард решает держаться рядом с Рыжим. Несмотря на нежелание посланника богов мертвых принимать свою суть, лишняя поддержка из загробного мира никому не помешает. Волк идет за Слепым. На понимающие улыбки и взгляды Леопарда, которыми он обменивается с Тенью, Волк только отвечает:   – Ну не за этим же дегенератом следить. Слепой хотя бы свой. Он должен был достаться мне, максимум – Черному. Если события пойдут по той мизерной доли вероятности, что сыграют в сторону Помпея, я перестану себя уважать. – Тебе вообще-то давно пора перестать это делать, – подсказывает Тень, и Леопард отвешивает ему подзатыльник. – Может перестанете хотя бы сейчас?! Тень кривится. Старшие за их спинами посмеиваются. Внезапно к их пространной процессии из живых и мертвых пристраивается новое лицо. Череп, глядя на него, присвистывает. – И ты тут! Я думал, ты вроде как отошел от дел.   – Пропустишь такое, – голос Мавра и при жизни бывший не то что бы приятным, здесь стал похожим на булькающее клокотанье жаб. Череп понятливо кивает. Их нелепый прижизненный спектакль тем мрачнее, тем тяжелее его последствия. Кто-то из молодежи как-то раз предъявил им обоим, что из-за них полегло немало хороших людей. Череп на это только рассмеялся. В прошлом Выпуске было столько же его и Мавра вины, сколько в будущей смерти Помпея всех остальных. Не будь их, пришли бы другие. Дом хотел крови. Дом её получил. Они все – все – даже Лось, особенно Лось – лишь шахматные фигуры. Седой всегда это знал. Поэтому и ушел, когда была возможность. О нём Череп старается не думать. Мысль о том, что старый друг где-то совсем не здесь, едва ли не больнее той, что кровь за смерть Лося так или иначе на их руках. Вину за содеянное никогда не побеждает здравый смысл. Её не побеждает даже смерть. Но об этом сейчас лучше не думать. Кто-то из по-настоящему ведающих, мертвых Ходоков – то ли Тень, то ли кто-то ещё – однажды сказал, что, когда проливается кровь, можно загадывать желания. Что при смерти границы истончаются, а Дом милостив, и Он может исполнить любые просьбы. Череп знает, о чем будет просить, когда новая жертва перейдет к ним. Вернее, о ком. В Кофейнике становится прохладно из-за стремительно заполняющих его призраков. Четверо живых рассаживаются вокруг стола. Слепой, учуяв Волка, кривит рот в усмешке. Помпея его улыбки в никуда и отрешенный взгляд только раззадоривают. Нет ничего более унизительного, когда тебя не воспринимают всерьез даже тогда, когда занесенный пару месяцев назад нож совсем скоро достигнет своей цели. Не меньше его выводит из себя Стервятник, который со скучающим видом закуривает. Песий вожак смотрит на него с затаенной угрозой – ну ничего, посмотрим, как Большая Птица запоет, когда главой в Доме станет он.   Тень, прочитав его мысли так же легко, как если бы их транслировали прямо у Помпея над головой, смотрит на него с предвкушением. Он встретит его здесь по-своему, когда все закончится. А пока его рука опускается на плечо брата, невесомо сжимая в знак поддержки. Рекс накрывает его призрачные пальцы своими, для всех остальных застывая в нелепой позе. – Интересно, он Слепого пытается драматичными паузами напугать или что? – Волк нетерпеливо несколько раз обходит стол, все время останавливаясь над Помпеем, будто стараясь всмотреться ему в мозг и оценить, насколько все безнадежно. Мало приятного в том, чтобы смотреть как кто-то совершает те же ошибки, что и он: недооценивает Слепого, бесконечно верит в продуманность своего плана, не замечает очевидного. Сначала это было по-настоящему болезненно. Помпей – кривое зеркало, отражающее его самого, и от этого карикатурного изображения у Волка почти натуральные приступы рвоты. Хотя он не ел ничего уже два года. Но чем ближе к развязке, тем быстрее его злость прогрессирует в мрачное веселье. Пусть Домом управляет Слепой, Сфинкс, на худой конец – Черный, но никак не вот это Наружное Недоразумение.  – Интересно, если бы ты, Черный и Помпей собрались и поделились опытом, у вас бы что-нибудь получилось? – рассуждает Хромой, облокотившись о трибуны барной стойки.   Череп и Мавр при этих словах одновременно хмыкают. Да, получится у кого-то свергнуть вожака Дома, которого выбрал сам Дом. И одобрил Лес. Призрачные мысли имеют свойство просачиваться на всю округу, поэтому их размышления видят многие, хотя и не слышат.  – Кстати, кто-нибудь видел здесь кого-то с Выпуска до вас? – спрашивает Лео, рассматривая загадочный серый туман за окнами Кофейника. Как будто серый мир теперь и там, снаружи. – Я видел, – отвечает Мавр, умостившийся в углу, подальше ото всех. – Но они уже не говорят. Все понятливо кивают. Никто не хочет долго размышлять об этих пугающих метаморфозах. – Я к тому, что интересно было бы узнать, случались ли до Слепого истинные вожаки. Я не встречал. – Может, когда-нибудь узнаем, – предполагает Хромой, но на всех них шикает Волк, когда живые начинают говорить.  Помпей выпрямляется на стуле, расправляя плечи, и ставит руки на стол, обводя всех жестом ладоней. – Думаю, все вы понимаете, зачем мы тут собрались, – торжественно начинает он, – время пришло. – Боже… – в презрительной насмешке тянет Тень, выдыхая дым от сигареты брата, которой втягивается в него. Птица научилась этому фокусу какое-то время назад и теперь постоянно им пользовалась. Все остальные испытывают похожие чувства. Живым по мере сил приходится скрывать нечто близкое к испанскому стыду, все же проступающему на лице Рыжего, на благо уязвленному самолюбию Помпея сокрытом очками. Призраки большей частью не сдерживаются и смеются в голос. Его никто не перебивает. Похоже, Рыжий, Стервятник и Слепой негласно решили, что стоит дать ему высказаться и разойтись поскорее. Ненужность речи Помпея неприятно напоминает об Акуле. – Чтобы меня потом не обвиняли, что я сделал все тайком, сейчас при свидетелях я объявляю, что Дому нужен новой хозяин. Можем решить этот вопрос мирным путем, если Слепой добровольно откажется от своего положения. – Ага, как же, – отвечает ему Волк. Слепой предсказуемо молчит. Стервятник переглядывается с Рыжим. Помпей, заметив это, понимает их неправильно и предполагает: – Может, вы сможете ему объяснить всю плачевность ситуации, в которой он находится? В конце концов, насколько я знаю, вы старые знакомые. – Нда, – Леопарду от неловкости некуда деть руки. Как справляются живые, он понятия не имеет. – В последний раз мне было так стыдно за кого-то, когда пришлось доказывать Паукам, что лампочка во рту у Мартышки случайно оказалась. Рыжий, не сдержавшись, усмехается. Стервятник вежливо отказывает от этой соблазнительной возможности. – Вам не кажется, что он до этого с людьми вообще не разговаривал? – Хромому правда интересно, откуда в Доме берутся настолько неадекватные люди. – Нет, с людьми-то он наверняка разговаривал, – отвечаем ему Ведьма, – а вот с маленькими оборотнями – нет. – Не такой уж он и маленький, – тихо бормочет Волк. Помпей тем временем принимает отказы двух других вожаков за трусость. – Что же, тогда я официально объявляю, что всё будет решаться силой. Все согласны? Стервятник безразлично пожимает плечами, на этот раз Рыжий молчит. Слепой наконец поднимает невидящие глаза от стола и смотрит прямо на Помпея. Тот неприязненно морщится и, не признаваясь в том самому себе, чувствует неприятный холодок, пробежавшийся по хребту. Это Волк сочувственно стучит его по плечу. – Согласен, – шелестит слепец, не переставая смотреть на Пса. Тот на пробу слегка поворачивает голову в сторону Рыжего, и белесые, едва заметные зрачки Слепого следуют за ним. – Обожаю его, – признается Тень, – вы только посмотрите на это. – Что скажут остальные? – интересуется Помпей и всего на секунду в его голосе звучит почти неуловимая надежда на то, что его остановят. Её бы не почувствовали, говори Помпей с себе подобными, но здесь все знатоки человеческих душ. – Третья в нейтралитете, – ровно говорит Стервятник, потушив дотлевшую до фильтра сигарету. Тень любовно гладит его по тылу кисти, будто Рекс сказал нечто невероятно мудрое. – Вторая тоже, – Рыжий откидывается на стуле и скрещивает руки на груди. Леопард над его головой ставит большие пальцы вверх в знак одобрения. – Что, даже не поддержите старого друга? Стервятник рад, что уже перестал курить, иначе бы непременно поперхнулся и испортил бы образ. Рыжий переводит взгляд на Слепого, мысленно благодаря себя за свою гениальность в отношении очков, скрывающих почти все его эмоции. Их любимый Хозяин Дома изволил шутить. Волк присвистывает, Леопард и Тень заливисто смеются. За все годы знакомства со Слепым они всего пару раз слышали, как тот обращался к юмору по какому бы то ни было поводу. – А он хорош, – Хромой искренне улыбается. – Не знаю, Сфинкс мне все равно нравится больше, – говорит Череп, в целом придерживаясь версии Волка о том, что Слепому самому неплохо было бы скрыться где-то в Лесу. Взаимодействие нынешних негласных отца и матери Дома неприятно напоминает ему о нем самом о Седом. Череп даже не может быть уверен, что тот жив. Хотя где-то в глубине того, что от него осталось, он предчувствует что-то неясное. Седой – часть Дома даже больше, чем он сам. Дом не позволяет кому-то уходить от него без разрешения. Даже если те сами отчаянно этого хотят.   – Потому что Слепой тебя даже в десять лет изводил так, что тебе приходилось с ним считаться, – подначивает его Ведьма с ностальгией по старым временам.   – Да, было дело, – соглашается Череп, даже с какой-то жалостью глядя на Помпея, понятия не имеющего, с кем он на самом деле связался. Тот, не столько поняв скудным умом, сколько почувствовав насмешку, сжал зубы и встал. – Сегодня же. Ночью. В спортзале. Слепой безразлично пожимает одним плечом, соглашаясь. Помпей, кажется, удовлетворившись одним этим, несколько успокаивается. – Мир его праху, – провожает его меланхоличным взглядом Тень. Может, наигранным сожалением он бы обманул старших, но его предвкушение разносится по округе нехорошим возбуждением. Мир этому праху он сам постарается не допустить хотя бы первое время. Надо же как-то развлекаться.    Стервятник его не слышит. Но они и при жизни говорили и думали одинаково. Ему нетрудно понять внезапное будоражащее ощущение, возникшее в нем самом без видимой причины. – Рано, – обрывает Леопард. – Ладно, кровожадные маленькие детки, – Ведьма берет под руку Черепа, а за ними вытягиваются из Кофейника Хромой и Мавр, – увидимся на предстоящем капище, – она подмигивает им на прощание. Остальные начинают тихо переговариваться. Рыжий только теперь немного открывается, замечая Леопарда, сидящего на столе и болтающего ногами, и отчего-то решает с ним побеседовать. Волк перемещается к стае, к которой с решительным видом подходит Помпей. Тень следует за о чем-то рассуждающим дуэтом Слепого и Стервятника. – Ты это, – не слишком уверенно начинает Леопард, не зная, как Рыжий отнесется к его советам. Реагировал он на них всегда по-разному, – пригляди за ними сегодня. Чужая кровь всегда будоражит народ. Рыжий кажется явно недовольным. Может, все-таки ощущает, что здесь сконцентрировалось слишком много ныне вечных обитателей нави. Лео может его понять, конечно, может. Невозможно быть живым, видеть мертвых и не испытывать вину за то, что они ушли, а ты – нет. И сколько бы он сам и Макс, с которым Рыжий время от времени ведёт беседы, не говорили ему о том, что никто его ни в чем не винит и винить не будет, тот все равно не слушает.    – Без тебя бы я не догадался, – отвечает Смерть, впрочем, беззлобно, – но все равно спасибо за заботу. – И посматривай за Соломоном. Он несколько… Не предсказуем. – Все настолько плохо, что ты меня об этом предупреждаешь? – Рыжий кажется смертельно усталым при это известии, но старается не показывать страха, который накатывает на него при мысли, что даже там уже знают о намерениях самой жирной Крысы. – Пока что нет, но боюсь, что может стать. Рыжий понятливо кивает. Дальше они молчат. Леопард решает больше его не мучать, только говорит у двери: – Хреново выглядишь, Рыжий. Выпей там что-нибудь могильного или нашего. В такое время болеть…     Крысиный вожак прикусывает губы, растягивая их в болезненной улыбке, не глядя салютует рукой, когда Лео оставляет его. Мысль об искренней призрачной заботе давно умерших невыносима. Это он должен делать хоть что-то, чтобы облегчить их боль. Должен быть настоящим якорем и проводником, а не бегать от самого себя и от того, что он призван исполнять. Но он не помогает никому. Даже Лео, который заслуживает этого, как никто другой. Ему так больно, так плохо и так не хочется никого видеть и слышать, что из-под зеленых стекл медленно скатываются безмолвные слезы. Тем временем почти на пороге третьей Тень молчаливо наблюдает за разговором Слепого и Стервятника. – …проследи за этим. Я не слишком доверяю Крысам. Про твоих я даже не напоминаю. – Разумеется, – соглашается Рекс, – мы всё убрали ещё пару дней назад. Разговор шел о разного рода заточках, ножах, бритвах, пилках и даже скальпелях, хотя последние имелись только в третьей. – Пару дней? – в обычно безэмоциональном голосе Слепого скользит легкое удивление. – Скажем, мне кое-кто подсказал. Тень за его спиной мягко усмехается: он ничего не говорил, но им и не обязательно разговаривать, чтобы слышать друг друга. Он дал понять брату о нарастающем Пологе задолго до того, как Помпей все же решил выступать открыто. – Вот как, – кивает слепец и больше ни о чем не спрашивает. Стервятник делает мысленную заметку о том, что вечером стоит заглянуть во вторую и вместе с Рыжим проверить наличие у Крыс в скором будущем запрещенных предметов. Рыжий, как ни печально, не всегда является непрекословным авторитетом для них, но вполне вероятно, что его скорбная и грозная фигура предаст бывшему вечному резиденту Могильника весомости.   Тень планирует остаток дня провести с братом и стаей, но по коридорам носится в каком-то неадекватном возбуждении Волк, а из Кофейника вылетает задумчивый Леопард, так что он оставляет ненаглядных Птичек и не менее ненаглядного близнеца и идет к ним.   – Предлагаю вам всем послушать о том, как Сфинкс рассуждает о «Законе выбора», – Волк жестом конферансье приглашает их в четвертую. – А ты сам-то чего такой дерганый? – не то что бы Тень волнует самочувствие мертвого Волка, но все-таки любопытно. – Я не понимаю, как Сфинкс может быть настолько… Сфинксом, – отвечает тот запальчиво, – на его месте я бы ему тут же двинул. Этот тупой кусок дерьма смеет угрожать им. – Ну, вот поэтому ты мертв, а Сфинкс, на благо всея Дому, нет, – равнодушно отвечает на это Тень. Лео, входящий в четвертую следом за ним, устало добавляет: – Я жду окончания дня уже не из-за этого разнесчастного Пса, а просто чтобы ты вернулся к своему молчаливому оцепенению. Я правда не знал, что твоя язвительность хуже волковской глупости. Я серьезно, как вообще твои Птицы выжили. – Я блять ещё здесь между прочим, – обижается Волк, а Тень и бровью не ведёт на претензии в свою сторону. Вскоре они все замолкают, начав с увлечением слушать рассуждения Сфинкса. Волк усаживается на пол у его ног, Леопард с Тенью балансируют на прутьях общей кровати, и все трое молчаливо осуждают провокационные вопросы Курильщика. На словах об «Угробище Мавре» Лео радуется, что старшие оставили их компанию до поры до времени и не слышат, как ими же созданные вещи нынешнее поколение разбирается по кусочкам. – Какой кровожадный наш любимый Хранитель! – восхищается Тень, слушая рассуждения Табаки о том, что Помпей не стоит того, чтобы его спасали. – Ты его осуждаешь? – с искренним интересом уточняет Волк. Он всем своим видом показывает, что будет только рад, если здесь окажется тот, кто волей судьбы стал дешевой на него пародией в рамках борьбы за вожачество, но раньше он как-то не обращал внимания на то, что Тень тоже может желать чего-то подобного. – Нет, конечно! – возмущает Тень. – Помпей заслужил. Смерть ещё не конец, уж нам ли не знать, – он хрипло смеется. – К тому же, здесь ему будет лучше. Представь это посмешище среди живых после всего этого и сам убедишься. – Иногда мне кажется, что в тебе живет две личности, – Лео переглядывается с Волком, тоже не ожидавшим такого от Тени. – Вы просто ни черта обо мне не знаете, – как-то внезапно и очень устало обрывает их обоих Макс. Все-таки надо было остаться с Рексом и не травить его ещё больше своим отсутствием, тратя время здесь. – Впрочем, не важно. Смотрите лучше, как мило Курильщик всех выводит из себя. «– И что? – спросил я. – Помпея уже не спасти?» – Ух как грубо, – Лео даже морщится от такой циничности. – Нда, не круто, не круто. Волк сочувственно смотрит на Сфинкса, которому приходится всё это терпеть. – Да ладно вам, – Тень снисходительно огладывает Курильщика, – он же молодняк. Едва ли вообще представляет, что происходит. Как ему ещё себя вести? – Может, молчать и не задавать тупых вопросов, – предполагает Волк, забираясь с ногами на общую кровать, расталкивая нависшего рядом Македонского и Табаки, осознанно или нет, освобождающего ему место. – Тупость его вопросов не сравнится с тем неоценимым идиотизмом, который проявил ты. Волк встречает высокомерный взгляд Тени и, глядя прямо в эти наглые желтые глаза, произносит обманчиво спокойным тоном, переполненным ледяной яростью. – Забавно, если тебе проще считать всех вокруг идиотами – пусть так. Я бы и сам не знал, как быть, если бы все время тянул своего родного брата к смерти и не давал ему нормально жить. Он знает, чего ожидать. Они оба бросаются слоем ниже почти одновременно, и здесь Тень угрожающе шипит на него, вытягивая острые когти птичьей лапы. Волк наверняка зацепил бы его, если бы тот не отлетел чуть назад – но Леопард останавливает их рычащих криком. – Хватит! – он лязгает пастью и становится между ними. – Быстро разошлись по спальням. Оба! И что бы до вечера я вас вместе не видел.   В уже человеческих глазах Тени застывают непролитые злые слезы, когда они все поднимаются выше. Он уходит, проходя насквозь стены и разбрасывая исчезающие в полете черные перья. – Ну наконец-то, – Волк по-собачьи встряхивается. – Он просто невыносим.   – Он невыносим?! – Леопард, все ещё смертельно усталый от них обоих, с возмущением смотрит на Волка, и на секунду тишина, окутавшая четвертую после последних слов Курильщика, заставляет его думать, что живые всё это тоже видели и слышали. – Я всё понимаю, он меня тоже за сегодня достал, но сказать ему это?.. Я не удивлюсь, если после такого он просто сожжет себя дотла на границе. – Он этого не сделает, – угрюмо и не слишком уверенно отвечает Волк, – он же действительно не сможет оставить своего драгоценного Стервятника. – Ну и мерзкий же ты временами тип, – бросает Лео и тоже уходит не свойственно для себя быстро, исчезая в глубоких слоях. – Я бы не говорил, если бы он не… – бросает вслед Волк, хотя понимает, что его уже не услышат. – Да похер. Теперь он поддерживает общий настрой своей стаи в одиночестве. Все молчат и ждут вечера, отчаянно пытаясь себя чем-то занять, чтобы не чувствовать безнадежной неизбежности грядущего. Волк нетерпеливо постукивает носком ботинка по полу, с тоской глядя на Сфинкса, мимолетно жалея, что умерли те двое, а не кто-то более ему приятный. Угораздило же его застрять тут с такими беспокойными покойниками.   Леопард бродит по краю заброшенного – по-другому с вечным ремонтом не скажешь – бассейна в отдаленной части Дома. Здесь не часто бывают живые, слишком далеко от центральных магистралей коридоров, да и пробраться сквозь замки, охраняющие бесценные стопки плитки и утеплителей мог бы только Стервятник или Тень. Призраки здесь тоже явление редкое. Иногда Лео кажется, что на самом деле никто не уходит из Дома. Что даже те, кого он якобы опускает, просто исчезают или теряют последние остатки человечности, растворяясь в этом сером мире. Никто не знает наверняка. Обычно он об этом старается не думать. – Я думал, здесь я один бываю. Лео, вышагивающий по бортику бассейна как по канату, чуть не срывается вниз метра на два с половиной, на секунду действительно испугавшись, что ударится. Он поднимает глаза на Хромого, которого замечает только сейчас. – Извини, – искренне говорит Леопард, прекрасно зная, что одиночество для призраков, как ни странно, иногда бывает вещью недоступной. – Да ладно, чего там, – Хромой приглашающим жестом предлагает ему сесть рядом, – оставайся, раз уж ты здесь. Чего кстати такой пришибленный? Обычно ты повеселее. Лео присаживает на край бассейна, свешивая ноги вниз. Невольно он задумывается, функционировало ли это место вообще когда-нибудь. – Ага, – отвечает на невысказанные мысли Хромой, – когда мы совсем мелкие были, тогдашние старшие тут что-то вроде ночного базара устраивали. Потом что-то с трубами случилось и его спустили. Естественно, после этого все сюда просто так ходили. Устраивали бои без правил внизу как на ринге. Потом начался ремонт, и всех отсюда всеми правдами и не правдами выгнали. Мы уже как-то не пользовались. Может, кто-то только трахался здесь иногда. Леопард глубокомысленно кивает. Байки от старших – то немногое, что здесь можно узнать, не наблюдая за живыми. – Так с тобой-то что? Хромой откидывается на локти и смотрит на него с неподдельным участием. Внезапно это раздражает Лео так, что он понимает, от чего бесится на Черепа Волк.   – Да почему вы смотрите на нас так, как будто нам до сих пор по девять?! Даже хуже, тогда всем было плевать, а сейчас чуть что, так сразу расспросы. – Какие мы нервные, – беззлобно смеется Хромой, – а сам как думаешь, Родинка? Тут не то что бы много развлечений после Выпуска осталось. Вот и следишь за вами, привязываешься к кому-то. И было бы нам на вас плевать, не запирали бы на Выпуске. Тогда такое творилось, что и вас могли бы зашибить.     – Ну не обязательно же теперь в заботливых друзей играть, – не особо уверенно отвечает Лео, болтая ногами. Конечно всех их можно понять. Но мысль о том, что за ним кто-то следил с момента его взросления, неприятно откликается в душе.    – Так я же не настаиваю, – пожимает плечами Хромой. Он всегда был типичным отражением флегматично-меланхоличного характера. Настолько, что это стало его фирменным образом. – Можешь не рассказывать.   Лео тихо выдыхает. Что он в самом деле? Не портить же себе настроение из-за того, что вокруг одни агрессивные и депрессивные личности. – Да это всё эти двое… Волк со своей бесконечной злостью на всех подряд, включая себя, и Тень с беспричинным комплексом превосходства. Обычно он хотя бы не так цепляется ко всем, но сегодня как с цепи сорвался. А я ведь к ним правда привязался... – говорит он неожиданно, будто только сейчас это осознает. – Не то что бы мы при жизни ладили, но здесь особо не до выбора собеседников. Они в целом неплохие ребята, я это знаю. Но иногда их обоих хочется послать куда подальше.      Сначала Хромой только молчит в ответ, а потом отчего тихо смеется его словам. На непонимающий взгляд Леопарда он со снисходительной улыбкой отвечает: – Я только сейчас понимаю, как ты удерживал этих неадекватных Крыс. Есть в тебе что-то такое. Мудрое. – Ну спасибо за комплимент, – Лео был бы действительно доволен похвалой в любой другой момент, – честно, со всей стаей было проще, чем с ними обоими… – Но ты ведь понимаешь, что иначе бы вы все тут с ума со скуки посходили? – Хромой лениво потягивается. – Да и к тому же, они друг к другу цепляются только потому, что так о жизни вспоминают. Волк не в свое время ушел. Мы все, если подумать, но он особенно. Сам виноват, конечно, но не должен он был умирать. На самом деле он даже не понимает, что уже мертв. Что уже ничего не переиграть. О Тени я вообще молчу – как эти двое ещё друг к друг не прорвались… Мое уважение Стервятнику, недооценил я его тогда. В общем, перепалки и ссоры – то, что нам осталось, чтобы почувствовать себя живыми. Да и ты по той же причине о них вообще беспокоишься. Видишь их и вспоминаешь своих Крыс, не вздумай отрицать.     – Да как-то и не собирался… – пораженно отвечает Лео, – а ты реально психологом подрабатываешь? – Да, загробным, – подмигивает Хромой, – закончил Вальгаллский социально-экономический. Туда только тех, кто умер в битвах, принимают. Такие вот вступительные экзамены. Практиковался в основном на загробных ссорах Ведьмы с Черепом. Они оба ко мне прибегают друг на друга жаловаться. – Я честно готов тебе верить, – отвечает со смехом Лео, раскачиваясь из стороны в сторону, возвращаясь к своим живым беспокойным привычкам. Настроение стремительно улучшалось. – А ты думаешь я мог бы соврать? – искренне поражается Хромой. – Какой бы я тогда подавал пример молодежи?!   Ночью в спортивный зал начинают стягиваться Псы. Небольшими группами они приходят самыми первыми, мня себя будущими хозяевами положения.       Волк уверен, что из ему подобных в такое время он будет здесь один. Так что удивление его весьма оправданно, когда он натыкается на кружащего по залу Тень. Он решает ему не мешать. Садится под шведской стенкой, скрестив ноги, и наблюдает за Псами, растягивающими по всем залу маты наподобие трибун. Как будто всё будет длиться долго. Как будто между Помпеем и Слепым будет настоящая драка, а не закланье. Вскоре рядом с ним зависает Тень, зацепившись о перекладины деревянной лестницы. Птичья лапка взамен человеческой покачивается в воздухе в такт неведомому ритму.                – Я думал, ты будешь с Рексом. Тень даже не морщится, когда его брата называют по имени.   – Не могу. Он чувствует, что со мной что-то не так, а ему не обо мне надо сейчас думать. Волк понятливо кивает, хотя понять Тень на самом деле невозможно. – Извини…     – Извини, – неожиданно вторит ему Макс, спускаясь по лесенке и садясь рядом. – Я правда перегибаю. Не могу так. Сегодня сам не свой.   – Ты тоже не бери в голову, – говорит Волк, только чуть-чуть жалея, что приходится извиняться самому. – Я знаю, что ты не причем. Я же вижу, как он шатается по ночам, ища тебя. Хотел бы жить как все – жил бы. Вижу, что не может. Это не твоя вина. Макс невесело усмехается, глядя куда-то в пустоту. – Спасибо. Я не знаю, почему так только с нами. Я спрашивал у всех, кого видел, даже у тех, кто здесь давно, кто почти не говорит. Видимо, потому что мы были одним телом. Мы чувствуем друг друга даже сейчас. Я что-то перетягиваю сюда, он что-то перетягивает к себе. Но я все равно не хочу, чтобы это прекращалось. Если ему там легче, то я это переживу. Пару секунд Тень молчит, а потом смеется, распробовав горькую иронию, и смех его птичьем карканьем оседает у Волка в мозгу. – Не знаю, с чем сравнить, – задумчиво продолжает он, хотя Волк вообще-то ни о чем не спрашивает. Предпочитает вообще не знать. – Представь, что ты бы чувствовал то, что испытал Сфинкс, когда понял, что ты умер. Постоянно.     Волк кривится и впервые по-настоящему сочувственно смотрит на Тень. – Да, херово, – говорит он и отворачивается, потому что отчего-то становится стыдно. – Но это ведь не всегда так? – Не всегда так сильно, – соглашается Тень. – Просто сейчас сразу много всего. Этот Полог, а нас тянет друг к другу сквозь него, по-настоящему тянет. Ему плохо, мне плохо. Как всё закончится и Дом насытится кровью, станет легче.      Они оба теперь наблюдают за беготней Псов, устраивающих тут нечто вроде полевого лагеря. Смешно, конечно, учитывая исход. – «Увы! - они кричали.- Наш смертный час настал», – говорит внезапно нараспев Волк, подражая древним балладам менестрелей. – «Уж лучше б полегли мы, рубясь у входа в зал». Тень уважительно приподнимает бровь, поняв, откуда слова. В его взгляде мелькает быстрое, почти незаметное восхищение, и он, поддерживая его манеру, продолжает:   – «Один из них промолвил: "Мы все умрем, друзья. Нас Этцель нам на горе зазвал в свои края,» – Тень изображает на лице истинное отчаяние бургунда, обреченного погибнуть на чужбине. – «Такая жажда сушит и жжет нутро мое, что, кажется, сойду с ума я скоро от нее"». Волк, искренне улыбнувшись, отвечает Тени тем же: – Ответил Хаген: "Витязь, коль жажда вас томит, не погнушайтесь кровью тех, кто в бою убит,» – Волк внезапно вскакивает, изображая, что рубит мечом направо и налево. – «Она в подобном пекле полезней, чем вино". Макс без издевки аплодирует. Волк картинно кланяется. – Не знал, что ты до сих пор ценитель подобного.   – Шутишь? – Волк усмехается, даже не пытаясь скрыть удивленного возмущения. – А ты думаешь я твое «рыцари мы, в бурю попали» просто мимо ушей пропустил?   – Ты правда помнишь? – Макс недоверчиво смеется. Ему казалось, что только он сам и Рекс помнят свое бегство к Чумным.  – Ещё бы. Такая сеча после прихода рыцарей началась… – Я думал, ты это забросил. Тебя же потом куда больше планы с Черным стали интересовать.   – Ну а что ты прикажешь делать, если Слепой – это Слепой, – с полуслова заводится Волк. А так хорошо беседовали. – Ещё и Сфинкс смотрит на него как на чертово солнце. Как будто бледный не то, что не человек, а что-то настолько невероятное, что самим фактом его существования не восхищаться не возможно.   Встретив скептический взгляд Тени, Волк тяжело вздыхает и поднимает руки вверх, сдаваясь: – Ну ладно, ладно! Я завидую. Ты это хотел услышать?! Особенно теперь, когда увидел всё. Это в конце концов нечестно! Я не Ходок. Я даже не Прыгун. Я вообще почти ничего не знал обо все этом, и тут приходится соревновать с тем, кто притворяется слепым, а на самом деле видит сквозь несколько миров.     – Я знаю, – внезапно обрывает его Тень. – Я пережил всё это с Рексом, уж поверь мне. Он всю жизнь с ума сходил из-за того, что он всего лишь Прыгун, а я Ходок. Почему-то он вбил себе в голову, что в какой-то момент я уйду туда, куда он не сможет за мной последовать, – в голосе Макса скользит усталая ирония. – Может, всё это и произошло только потому, что он постоянно об этом думал. Волк выглядит совершенно опешившим от такого поворота событий. Он в принципе никогда особо не лез во взаимоотношения Больших Птиц, да и не знал никого, кто хотел бы. – Так что я не из-за этого к тебе цепляюсь, – продолжает тем временем Тень. – А из-за чего тогда? – кисло спрашивает Волк, всё ещё переваривая услышанное. – А сам как думаешь? Из-за Македонского конечно. – Да сдался он тебе… – А я может и не о нем беспокоюсь. – Чего?! – Тень, видимо, решил сегодня убить его вторичным внезапным парадом признаний, каждое из которых повергает Волка в ещё большее смятение. – Дурак ты, – беззлобно сообщает ему Макс, – ты – наш. Так или иначе ты нас с Рексом в Чумную впустил. От Спорта защищал. Да и потом немало чего хорошего сделал. Македонский мне чужой. Незнакомый. Так что мне просто неприятно смотреть, как ты себя ещё больше из-за него здесь зарываешь. К чему тебе теперь он? Сам же знаешь, что вина только на тебе висит. – Я… – Волк собирается как-то возразить. Что-то сказать в свою защиту, но прекрасно знает, что защищаться нечем. – Да иди ты нахер. Что за сеанс посмертной доброты. Думаешь, так себе место после Выпуска получше выбить? Тень не злится, только усмехается. Он достаточно хорошо знает Волка, чтобы быть уверенным, что он его услышал. И понял. – Ладно, – покладисто соглашается Макс, – пойду посмотрю, что там у Слона и Фикуса с Кустом. Их наверняка одних оставили. Тень умалчивает о том, насколько абсурдно предположение Волка о чем-то хорошем в загадочном послевыпускном «там». Они оба окажутся в каком-то очень плохом месте, если Рекс сделает то, что хочет сделать. А без него Макс все равно никуда.    Поглощенный размышлениями, он просто исчезает, экономя время меж слоями. Волк так и остается сидеть на полу спортзала, подперев рукой подбородок. Сфинкс когда-то сказал, что если Стервятник искуснее вскрывает замки, то Тень использует свои отмычки не только на дверях. Максу легко было вскрывать чужие души и смотреть, что там внутри. Неприятное умение, если подумать. Вскоре зал начинает наполняться народом. Вместе с ползущими к двери Крысами приходит Леопард. Ото всех сторон сползаются старшие, а за ними почти уже невидимые некто, обитающие здесь ещё дольше. Волк предпочитает на них не смотреть.   Вслед за Стервятником и большей частью его раздражающих птенцов влетает Тень. Он снова сросся с братом и выглядит гораздо живее.   Волк наблюдает за шествием четвертой. Пока Табаки с Курильщиком объезжают по очереди знакомых и малознакомых, Волк пересекает зал, остановившись рядом с Черным, Горбачем и Сфинксом, разговаривающими с Валетом. Рядом сидит Кролик и хмуро поглядывает в сторону вожака. – Ни единого. Тем более куда теперь отступать, – улавливает Волк окончание фразы Валета и недовольно косится на Сфинкса, видимо, все ещё желающего решить всё мирным путем. Горбач тяжело вздыхает. Черный выглядит равнодушным ко всему. Волк с сочувствием на него смотрит и подавляет желание похлопать по плечу. Да, неприятно видеть, как то, что не получалось у них обоих, пытается выполнить какое-то жутко неудачливое существо.    Сфинкс возвращается к Слепому. Волк становится вместе с ним. Он знает, что его чувствует и тот, и другой. – Удачи, – зачем-то шепчет он Слепому, и тот, на удивление, кивает. Сфинкс смотрит за спину вожаку, куда-то мимо Волка, но молчит. – Проследи потом за всем остальным, – тихо говорит Слепой. В его голосе ни капли волнения, никаких эмоций – ничего. – Само собой, – зато Сфинкс отчаянно пытается не показывать, что все-таки переживает. Но это ощущается и Слепым, и Волком. Конечно он знал, чем все закончится, знал с самого начала. Его пугает мысль не столько о той эфемерной опасности, что представляет Помпей, сколько о том, что вожак снова уходит туда. В свой особый мир, переход в который каждый раз восхищает и пугает Сфинкса своей легкостью. При мысли, что Слепой когда-нибудь останется там навсегда, ему по-настоящему страшно.     – Сделай всё побыстрее, – нервно говорит он, на что Хозяин Дома лишь усмехается. Они вдвоем, вернее, втроем неспешно направляются к образовавшему кругу. Слепой заходит за цепь рук и людей, собравшихся на жертвоприношение. «…где нет ни боли, ни слепоты, где он сдвигает время – каждую секунду в вечность, где все игра…» На секунду застыло время в обоих мирах. Живые чувствуют это меньше, мертвые – больше. Дрогнул Дом и по мирам пошла рябь. Мгновение первозданной истины. Переход Жизни в Смерть. В мире живых Слепой делает один единственный точный удар. В сером мире кровь пенится и бурлит, вытекая на пол, струясь по слоям, превращаясь в серый дым. Все, что есть в этом мире, может пить её жадно, вдыхать пары самой Жизни, и превращать её в свое иное, навеки измененное состояние.   Пока Дом отвлекается, принимая жертву, впитывая её в себя и свои стены, пока Полог сгущается вокруг Помпея, превращая его живого в мертвую, застывшую навеки копию, Макс просачивается выше, туда, куда никто бы другой не отважился. Он успевает пару слов шепнуть брату и сделать всего один живой жадный вдох, пока Стервятник вместо него вдыхает серый мир. Когда он возвращается, его призрачное тело местами истлевает до полного исчезновения. Но это ничего. Главное, он сказал, что хотел.    Волк прохаживается вокруг Помпея, ожидая, пока тот перейдет полностью. Леопард о чем-то тихо рассуждает с Хромым. Мавр и Череп застыли в отдалении, поддавшись неприятным воспоминаниям о том, что было тогда с ними. Ведьма молчаливо наблюдает за этим сакральным моментом во внешнем кругу других безмолвных призраков. Тень на время оставляет брата, который должен напитаться жизнью и выгнать серый воздух из своего живого тела. – Давай вместе? – предлагает он, подходя к Волку. – Я давно об этом мечтал. – Все-таки вы невероятно кровожадны, друг мой Хаген, – ответил на это Волк, погрузившись ниже. – Вам под стать, друг мой Фолькер. Волк не столько слышит его слова, сколько улавливает их сквозь глухое карканье черной Птицы, которой не достает одной головы. Но от этого она остается не менее кусачей и остроклювой.     Помпей открывает глаза в сером, вязком тумане. Ему кажется, что он закрыл их всего на секунду, когда почувствовал удар, что вот сейчас он на мгновение прикроет их, вдохнет поглубже и вернется в бой, что нужно всего лишь отдышаться, вытолкнуть кровь, залившую его глотку… Рядом с его головой лязгают острые зубы волчьей пасти. Он резко бросается в сторону, но выпрыгнувший из неоткуда волк бросается снова, вцепившись ему в руку. Помпей хочет закричать, хочет вырваться, пошевелиться, но понимает, что не может произнести ни звука. Он даже не дышит. С ужасом он понимает, что не чувствует боли так, как должен. Будто отголоски ощущений доходят до него сквозь толщу воды. Он пытается выдернуть руку и скинуть это существо с себя, но его самого валит наземь или на что-то более плотное, чем все вокруг, уродливая птица с длинными зубами. Когти её больно царапают по груди, раздираю кожу. Острый клюв впивается ему в бедро, а потом выходит с мерзким беззвучным хлюпаньем. – Не верю, что ты этого раньше не чувствовал, – клокочет Тень, – недавно живые всегда пахнут кровью. И на вкус как кровь. Внезапно Птица дергает недавнего вожака куда-то вверх. Вскоре за ними выползает Волк. – Не, ну это совсем не круто, – поджав губы, говорит Леопард. – Он умер буквально только что, – он разводит руками, стыдя их обоих. – Надо хоть какое-то уважение проявить. – Зачем? – пьяно спрашивает Тень, выглядевший до неприличия сытым. – Он этого не заслуживает. – Согласен, – Волк лежит рядом с усевшимся на пол Максом и утирает рукавом влажные губы, – у него гипотетическая довыпускная вечность привыкать к своему новому статусу. А пить можно только из недавно живых. И то совсем чуть-чуть. Он уже был почти пустой. – К тому же чем больше остатков жизни мы заберем, тем меньше у него сил беспокоить кого-то сегодня ночью, – сонно бормочет Тень, вспоминая лучшие в своей жизни косяки и настойки. – Не зря весь Дом сейчас обрастет амулетами против призраков.    – Фу, – Ведьма брезгливо оглядывает их обоих, – как вы вообще можете? Это же мерзко. – Да ничего удивительного, – Хромой с интересом рассматривает оглядывающегося по сторонам Помпея, явно слабо понимающего, что происходит, – они оба и при жизни не мало крови ото всех повысасывали. Про этих диких Сиамцев я вообще молчу. Тень так доволен, что даже не вмешивается в разговор. Он приваливается к плечу Волка, который тоже не прочь опереться о что-нибудь. Вместе они похожи на двух отъевшихся комаров. Зато раны Тени от живого мира на его бесплотном теле полностью затягиваются. – Товарищи покойники, – нарочито официально обращается ко всем Череп, подвозя коляску Мавра поближе к происходящему. Те, кто может оценить юмор в такой ситуации, понимают, что он пародирует Акулу, – настойчиво предлагаю ознакомить нашего нынешнего собрата с положением дел. И так, молодой человек, здесь вам предстоит отныне пробыть Вечность с небольшим в окружении этих замечательных людей, проявивших к вам истинное гостеприимство и равнодушие. – Добро пожаловать в Ад, – пробулькал со смешком Мавр, и Помпей впервые со своей смерти в ужасе закричал. Слепой возвращается в спальню только под утро. Такое же серое, как и вчерашнее. Спрятанные в простынь Горбача ножи покоятся за кирпичной кладкой в подвале. Сфинкс ждет его, сидя на подоконнике, слушая всхлипывания Курильщика, которые затихли всего пару часов назад. Бледной тенью Слепой возникает рядом и забирается на подоконник. Закуривает сам и подносит ко рту Сфинкса свою сигарету. Им обоим это неприятно напоминает выписку из карантина Могильника с такими же жадными и нервными затяжками. Спрашивать у Слепого, как он – глупо. Поэтому Сфинкс просто смотрит на него. Долго. С такой непередаваемой гаммой чувств, что Слепой в конце концов не выдерживает. – У меня от тебя жар по коже. Не смотри так. – Не могу, – честно признается Сфинкс. – Я всё время раньше боялся, что на его месте будет Черный. Боялся и хотел этого. Слепой быстро и мимолетно улыбается. Это почти невозможно заметить, если не всматриваться в него каждую секунду. – Хочешь, чтобы я произнес это вслух? – в его тихих словах скользит веселье. Будто чужая кровь веселит его. Хотя Сфинкс знает, что всё так и есть. Любимые игры Слепого всегда о крови.   Только в них он может играть с кем-то ещё. Сфинкс качает головой, на всякий случай сопровождая своей жест очень тихим «нет». Слепой сползает с подоконника. Если знать его очень хорошо, видно, что он устал. Но совсем немного. Он застывает напротив Сфинкса, слегка приподнимает голову и произносит ему на ухо, щекоча теплым дыханием.  – И его я убил бы тоже. Если бы ты захотел. «– Я нормальный. А ты? Он прищурился. – Я – нет.» Волк с нескрываемой усталостью следит за метаниями Помпея по зеркальной, призрачной версии перекрестка. Бывший и по-настоящему грозный лишь в собственном воображении соперник Слепого расхаживает из стороны в сторону, то и дело проваливаясь в пол, не способный привыкнуть к своему новому телу. – Да не кипишуй ты так, – Волку впервые со смерти хочется спать. Кровь живых дает отголоски жизни, а они – старые привычки. – Я… Я не верю! Это не правда! Наверняка это всё та галлюциногенная херота… – Поверь, такого даже от самокруток Стервятника не бывает, – Волк усмехается, решая, что с него хватит. Пусть с Помпеем дальше нянчится кто-то другой. – Ты мертв, приятель. Всё кончено. Можешь даже на свой труп в спортзале посмотреть. Наверняка до утра он пролежит там. Помпей смотрит на него со смесью ужаса и отвращения, а потом, запинаясь в собственных ногах, пытается бежать на первый этаж. Со стороны это выглядит очень смешно, но Волк не смеется. Он знает, что будет с Помпеем в ближайшие дни. Он не так давно проходил это сам. «– Странный он парень. Чего ему не хватало?»   Судьбоносная ночь на исходе. Тихо переговариваются в четвертой Слепой и Сфинкс. Псы все до единого не спят в горестном оцепенении, дожидаясь утра. Птицы, напротив, после слов Стервятника разлеглись по кроватям и тихо сопят, пусть и наигранно. Крысы, потратившие весь свой запас энергии на бесконечное обсуждение только что увиденного в первые два часа, теперь зарылись в мешки до утра, чтобы тогда обсудить все по десятому разу.    Мимо двери, охраняя своих, прохаживается Леопард. Рыжий не спит и по-настоящему приветливо кивает ему, благодаря за заботу. Лишние покойники ему здесь не нужны. До Помпея ему нет никакого дела. Хочется вообще избавиться от этих воспоминаний и не думать о том, что одним мертвецом, который наверняка узнает, кто он на самом деле, стало больше. Внезапно размеренные шаги Лео останавливаются, Рыжий сначала не обращает на это внимания, а потом рядом с ним присаживается Тень. Он садится на пол, подальше от него, будто соблюдая неведомые этические кодексы призрачной жизни.      – Ты почему не с Рексом? – спрашивает вслух Рыжий приглушенно. Он не хочет никого видеть, но Макс не приходит просто так. – Может все перестанут меня спрашивать, почему я не с ним, – он скрещивает руки на груди. – Раз уже нас разделили, не спросив согласия, мы теперь не обязаны все время быть вместе. – Чего тебе? – устало спрашивает Рыжий, прислоняясь разгоряченным лбом к прохладной стене. Серый мир и его темные обитатели сегодня всполошены растревоженными границами. Он видит их. Видит всех их. Темные тени, почти лишенные лиц, голосов, имен. Своих он знает, но от этого не легче – только наоборот. Незнакомцы всего лишь надоедают, но во всех тех, кто был ему не безразличен, он видит безмолвный упрек.   – Хочешь, я помогу? – неожиданно очень мягко и сочувственно предлагает Тень. – Ты знаешь, что я могу. Рыжий отлепляется от стены и смотрит на него немного растерянно. Он сразу понимает, про что говорит Тень. Чем больше жизни, тем сильнее. Тем проще Тени отпугивать тех, кто тянется к живым. К Рыжему ползут все, даже те, кто точно не знает, не помнит или не понимает, кто он. Как к самому яркому источнику жизни. Как к тому, кто излучает его на той стороне. Он для них словно маяк, но он не хочет им быть. Не хочет их слышать и слушать, передавать послания в этот мир и помогать упокоиться. Он никогда не просил о том, чтобы уметь это. Он никогда не хотел знать, какого быть для них проводником. Но на время всех тех, кто жаждет его, может сдержать кто-то из тех, в ком самом осталось немного тепла.         – С чего бы? – недоверчиво спрашивает Рыжий, но отказываться не спешит. Такими драгоценными предложениями не разбрасываются.   – Ты ему помогаешь, – просто отвечает Макс, как будто это стоит того, чтобы жертвовать столь редким в сером мире теплом. – Мне нравится, когда рядом с ним те, кому я доверяю.   Рыжему больно и жалко. Себя, Тень, Стервятника, даже тех, от кого он так отчаянно пытается защититься. Он ненавидит, что все так, как есть. Хочется разозлиться на Тень за то, что он напомнил об этом, но не получается.   Когда он слишком долго молчит, подбирая слова и обманывая самого себя в своих желаниях, Макс все понимает. – Просто найди повод быть с ним почаще, – говорит он, поднимаясь, и Рыжий никогда не привыкнет видеть эту нечеловеческую гибкость его птичьей ноги. – А я буду делать всё, что смогу. Не знаю, насколько меня хватит, но… – Спасибо, – этого мало. Ничтожно мало, чтобы выразить все то, что Рыжий чувствует, но он надеется, что Тень поймет. Потому что отказаться от этого он уже не в силах. Ведь пока Тень тут, он почти не слышит этого тихого шепота по углам, не видит подползающих к нему со всех сторон сгустков темноты. Может, пары часов тишины ему хватит на то, чтобы выспаться.      Максу хочется быть не здесь. Он хочет вернуться к Стервятнику. Принести в его сны полеты на черных крыльях и металлический привкус во рту, негромкие долгие разговоры и хоть немного унять его тоску. Но он и так играет не по правилам.   На следующий день Рыжий, как и обещал, держится рядом со Стервятником. Он не говорит ему в чем дело, но Большая Птица то ли знает, то ли догадывается, то ли просто не против его компании – любой из этих вариантов его устраивает. – Что сказал тебе Тень? – будь Рыжий чуточку умнее, он бы, наверное, должен был молчать об этом. Но не каждый день его, как проводника, буквально трясет от вопиющей наглости срыва всех негласных законов существования границ. – Ты слышал? – на секунду Стервятник выглядит почти смущенным, во всяком случае немало удивленным тем, что Рыжий вообще об этом знает. А стоило бы догадаться. – Я не слышал. Но я чувствовал, что он что-то говорит.   Стервятник тихо усмехается. Большую часть из сбивчивого шепота своего близнеца он не поведает никому. Но есть одна вещь, о которой Рыжему можно рассказать. – Он сказал, что позвал его. Что скоро вернётся Ральф.   Жизнь в серодомном мире течёт своим чередом. Успокоился Дом, заросли границы и исчез Полог. Явь и навь существуют как прежде, обмениваясь редкими всполохами разговоров друг с другом, поддерживая негласные связи, питающие тонкие нити мироздания, на которых держатся обе стороны одной реальности.    Помпею не с кем разговаривать из живых. Теперь он увидел многое из того, о чем раньше и не подозревал. Это отбивает всякую охоту найти виновных в том, что произошло. Живые о нём почти не вспоминают. Даже Псы, казавшиеся раньше преданными друзьями. Его явно игнорируют или презирают те, кто здесь. К жуткому брату Стервятника он старается вообще не подходить. Волка сторонится, потому что тот каждый раз, когда его видит, ведёт себя так будто это он виноват в несправедливом укладе политической системы Дома. Только Леопард со временем сжалился и начал хотя бы изредка с ним заговаривать.  – Да ты не переживай, – снисходительно вещает он, неоправданно веселый для покойника, вырисовывая пустыми местами на стене в коридоре нечто пока что неопределенное, – уже все равно незачем.          Он смеётся и радуется, когда особенно удачно получается одна из будущих лап большого пса. Небольшие погребальные памятники заслуживают все без исключения. – В конце концов, призраком быть не так уж и плохо. Можно, например, больше не переживать, что ты умрешь…