Первые трудности

      Родители Чарли согласились со всеми условиями договора, и мы с мальчиком начали работу друг с другом. Чарли оказался послушным и исполнительным мальчиком, в меру любопытным и добрым. Каждый день после школы он приходил сюда, мы что-то обсуждали, делали, а потом я провожал его домой. Я не оставался на всякие разные чаепития и обеды у Баккетов, а если и оставался, то просто сидел молча и не вступая в разговоры. Мне было тяжело преодолеть этот барьер. И иногда меня «накрывало» от ощущения собственной ненужности. Может, я просто себя накручивал, но мне казалось, что я действительно никому не нужен.       Так прошла зима, закончилась весна. Мне нужно было восстанавливать своё честное имя, если оно вообще у меня было, и я занимался работой. Мне помогал Чарли, и мы очень многого достигли в нашей работе. Мне нужен был свежий взгляд, идеи, новые мысли, и мальчик охотно делился со мной своими задумками. К моему удивлению, его задумки были очень правильными и оригинальными, и я почти ничего не забраковал. Чарли очень старался и быстро во все вникал. Ему не надо было напоминать по нескольку раз одно и то же.       Конечно, как и всякий другой ребенок, Чарли мог пошалить, заиграться и забыть сделать что-то важное для меня. Я сначала сердился, что вместо работы мальчик занимается непонятно чем, но потом вспоминал слова Кгози, что никто не должен моей фабрике уделять все свое время. Оказалось, что умпа-лумпы тоже веселятся, и работают не все двадцать четыре часа. Я перестал сердиться. Хотя, конечно, иногда появлялись недопонимания с Чарли, когда я совершенно не знал, что мне делать. Но мы старались найти выход, хотя это было непросто. Ведь за последние лет семь Чарли Баккет был единственным человеком, не оторванным от мира. Я не знал, как мне поступать, и, стыдно об этом писать, я постоянно, если что-то случалось, забирался в свою раковину, чтобы отгородиться от мира. А еще я до сих пор боялся, что родителям Чарли что-то во мне не понравится, они запретят ему приходить ко мне. И напишут какие-то ужасы в газетах.       Оставалось еще множество барьеров, которые никак не ломались. Ведь для их разлома нужно было прикладывать усилия, и маленький мальчик не мог этого сделать. А я… боялся быть еще на один шаг ближе к этому обществу. Все обвинения и страхи, всё это лицемерие и ненависть — все было слишком свежим в памяти.       Но в присутствии Чарли в моей жизни был плюс. Я стал чаще выбираться в город, гулять по парку и даже ходить по магазинам. Правда, тут была большая проблема — я не знал, как правильно выбирать тот или иной продукт. Но миссис Баккет, с которой я однажды ходил на рынок, объяснила, что мужчинам можно чего-то не знать, и терпеливо согласилась мне провести урок по правильному выбору мяса или рыбы. Это было очень… странно. Мне казалось это совсем неправильным. Барьеры… Было очень много барьеров и страхов. В какой-то момент нашей прогулки по рынку я сильно тупил и не понимал, чего от меня требуют. Я помню, что мне с трудом удавалось сохранять улыбку и невозмутимый вид. Миссис Баккет мне ничего не сказала. Я помог ей донести продукты до дома, а потом вернулся на свою фабрику.       У Чарли были каникулы, и мальчик проводил много времени вместе со мной. Я пока не пускал его в своё сердце, да и он не просился туда. Он иногда рассказывал мне о своей учёбе и друзьях, но я ничего в этом не понимал. Он не просил меня помочь ему с уроками, да и я не уверен, что смог бы чем-то ему помочь. Все мои знания, касаемые школьной программы, были поверхностными. Я знал общие вещи, вроде начала и окончания Первой мировой войны, знал, что океанов четыре*, а Антарктида — самый холодный материк. Достаточно хорошо разбирался в химии и физике, знал арифметику. Но этого всего было недостаточно для того, чтобы помогать мальчику с уроками. У меня не было детства как такового, я не учился в школе, и теперь, тесно общаясь с ребёнком, который учится в этой школе, понимал, что упустил слишком много в жизни. На меня то и дело, особенно когда Чарли отпрашивался с работы чтобы поиграть с мальчишками в футбол, накатывала жуткая тоска. Я понимал, что у меня никого не было. Не было семьи, детства. Не было друзей. Я всегда был один. Одиночество съедало меня изнутри, и, оставаясь в одиночестве, я давал волю своим чувствам. Я не плакал, ведь настоящие мужчины, да и просто мужчины, не плачут. Кгози теперь стал приходить ко мне реже, появляясь только для решения важных вопросов, касающихся работы и работников.

***

      Сегодня был очень непростой день. Всё началось с ночного звонка из Красноярского края с сообщением, что мой поставщик кедровых орехов умер, и его родственники пока не планируют ничем таким заниматься. Вместо сна пришлось срочно искать новые контакты. Пока ничего не нашёл. Кедровые орешки заканчивались, а это значит, что вкуснейший грильяж и батончики с этими орешками в продажу поступать не будут. А это потеря целых двенадцати процентов прибыли. Утром, отказавшись от завтрака, я поехал на рынок, но никто не продавал кедровые орехи. Зато я принёс с рынка вкусную и сладкую клубнику. Пока я шел на фабрику, мне позвонил дистрибьютор из Латвии и попросил об отсрочке платежа. Мои сладости там не очень хорошо продавались. Я начинал злиться. Придя на фабрику и оставив клубнику в столовой, я направился в шоколадный цех, чтобы посмотреть, как Чарли справляется с заданием подстричь траву и привести лужайку в порядок. Его там не оказалось, секаторы лежали на траве, работа не была выполнена. Я нахмурился и направился на поиски мальчика. Вчера он отпросился у меня, чтобы поиграть со своими друзьями в футбол, позавчера он играл с умпа-лумпами в "зимней" части цеха. Я позволял ему отдыхать и проводить время с семьёй и друзьями. Зачем я был таким добрым? Или ему ничего этого не надо, и я ошибся?       Так и оказалось — они с умпа-лумпами играли в «снежки». Ганджу стоял на горе и целился в Чарли, и мальчик увернулся. А я нет. Комок сахара попал мне в лицо. Умпа-лумпы, увидев, что наделали, сразу убежали, а Ганджу заметно побледнел. Он был ещё ребёнком, на пару лет старше Чарли, и с ним у меня периодически бывали проблемы — он был достаточно самодовольный, не хотел мириться с порядками, и даже Кгози не знал, что с ним делать. Так и ходил Ганджу неприкаянным по моей фабрике и не знал, чем себя занять. С маленькими детьми возиться он не хотел, работать ему было скучно, а развлечений почти не было. Пока не появился Чарли.       — М-мистер Вонка? — Испуганно спросил Чарли. Я протёр лицо рукавом своего редингота и поморщился от того, что он стал мокрым. Посмотрел на преемника. Его одежда была мокрой, на волосах застыл сахар.       — Хорошо отдыхается? — Холодно спросил я. — А работать кто будет?       — Мистер Вонка, я всё сделаю. Я… хотел немного отдохнуть… — Начал оправдываться бедный мальчик.       — Отдохнуть? — Моя бровь удивлённо поползла вверх. — Позволь узнать, от чего ты хочешь отдохнуть? Ты что-нибудь сделал, чтобы устать?!       — Я…       — Да что ты? Что ты?! — Я сорвался на крик. Сказывались несколько бессонных ночей и разного рода проблем. — Или ты думаешь, что я выбрал тебя только для того, чтобы поиграть?! Ты не понимаешь…       — Нет, Вилли. Это ты не понимаешь, — послышался голос, который выделил местоимение «ты», и я вздрогнул и обернулся. Передо мной на поляне стоял Кгози. Я закатил глаза — опять меня начнут учить жизни. — Оставь его в покое. Мальчик очень старается, но он ещё ребёнок. Любой ребёнок должен играть.       — Он не любой ребёнок. Он — мой наследник. Он не должен играть и баловаться.       — То, что ты сам лишил себя детства и юности, не значит, что этот мальчик должен тоже лишать себя этой счастливой поры.       — Да ты… Проваливайте, я не нуждаюсь в ваших советах. И ты проваливай!       Я посмотрел на бледного Чарли, по лицу которого текли слёзы, потом перевёл взгляд на Кгози и фыркнул. Посмотрел на руку, которая была в перчатке, и ушёл на поляну, которую должен был приводить в порядок Чарли. Поднял с травы секатор и откусил некрасиво торчащую веточку у куста. Поднял руку с ней в воздух и резко опустил вниз. Ветка со свистом рассекла воздух. А неподалёку от меня послышался вскрик. Я обернулся и, увидев Чарли, вздрогнул. Мальчик испуганно смотрел на меня. Я хмыкнул и продолжил стричь куст. Я не знал, что надо сказать.       — Мистер Вонка, простите меня, — сказал Чарли, подходя ко мне на шаг и всхлипывая.       — Я прощу тебя. А дальше что?       — Не знаю.       — Вот и я про то же. Не знаешь. Вождь сказал, чтобы я отстал от тебя. Ты волен делать всё, что пожелаешь нужным. Разумеется, в адекватных пределах. А сейчас извини, я не могу больше разговаривать. Кстати, в столовой лежит вкусная клубника. Я хотел пригласить тебя за стол, чтобы поесть ее, но, видимо, не судьба.       — М-мистер Вонка, — прошептал мальчик, всхлипнув. Я посмотрел на него. Он хотел сначала не то упасть на колени, не то подбежать ко мне, а потом просто отвернулся и, понуро опустив голову и ссутулившись, пошёл прочь из цеха. Когда он скрылся, я продолжил своё занятие.       — Идиот, — маленькая веточка рассекла воздух. Я собрал все ветки, сложил их аккуратно в кучу и направился в столовую. Я не должен был срываться на ребёнке. Он не был ни в чём виноват.       В столовой его не было, но клубники в пиале стало немного меньше. Взяв одну ягодку, я зажмурился от удовольствия. Клубника была очень вкусная и сладкая — меня не обманули, что было удивительно. Надо будет рассказать миссис Баккет об этом. Но где Чарли? Куда он делся? Неужели он обиделся?