Часть 1

Осеннее утро никак не хотело наступать. Петухи молчали, ожидая рассвета, а рассвет всё топтался, топтался где-то за ближней горой, как будто не решался сойти в долину, доверху налитую густым туманом, словно крынка молоком. Большой чёрный кот, всю ночь просидевший в амбаре над мышиной норой, выглянул во двор и прислушался. Что-то происходило — далеко за деревней, в горах, поросших еловым лесом, что-то странное, чего давно уж не бывало в здешних местах. Кот чихнул, и хвост его заметался тревожно из стороны в сторону. Что-то будет… Далеко за деревней, в горах, в глубокой норе под еловым пнём проснулся лесной чёрт Рокита. Он спал долго. Так долго, что рога его, толстые и изогнутые, поросли мхом и маленькими серыми поганками. По-хорошему, по-правильному, рога бы перед сном следовало скинуть. Так полагалось. А Рокита был хорошим чёртом и правила уважал. Но дело в том, что в спячку-то он впадать тогда и не собирался. Просто так уж вышло. Само собой. Рокита, не раскрывая глаз, лениво повернулся с боку на бок. Подумал: может, поспать ещё? Торопиться-то особо некуда… Чёрт потянулся, пошевелил затекшим хвостом. Копыта с одной стороны упёрлись в древесный корень, а рога с другой — в холодный камень. Тесновата нора, да зато надёжна, от посторонних глаз скрыта. А не то бы его давно разбудили бы. Разбудили бы, да к начальству на суд притащили. Дьявол! Чёрт подскочил на месте и треснулся со звоном лбом о низкий потолок — и рога не спасли. Зато проснулся окончательно — сна ни в одном глазу. Угораздило про начальство подумать. А ведь всякому известно: как дьявола помяни, так он и появится. Не хватало ещё, чтобы его тайное убежище всему пеклу известно стало. Пора выбираться — если найдут, то пусть уж в лесу, на рабочем месте. Рокита поджал мохнатые коленки, зажмурился и заблеял по-козлиному — в деревне под горой разом по всем печам потух у хозяек огонь и скисла перебродившая квашня. Нора под старым пнём опустела. Над еловой горой тихо проплывал туман, понемногу редея. Утро, бледное и недовольное, все-таки наступило. Лесной чёрт, свесив ноги, сидел на самом краю каменистого обрыва, разглядывал сквозь белёсую пелену раскинувшуюся под копытами деревеньку. Подсчитывал столбы дыма, тянущиеся из печных труб: что-то многовато… Видно, разрослась деревня, пока он спал себе под еловым корнем. Это сколько же лет-то прошло? Чёрт шевельнул ушами. С рогов посыпались клочки мха, старые еловые иголки и прочая лесная труха. Лет десять, не меньше. Странно, что его не искали. Хотя, может, и искали, да не нашли. Но сейчас-то, сейчас — вот он, сидит на виду, а что-то не идут за ним. Не зовут к начальству на расправу. Может, забыли? Хотя как такое забудешь? Такое не забывается. Ему вот и спячка десятилетняя не помогла. А ведь и залег в нору — спешно, рогов не сняв. Посреди лета, все сроки порушив. Только чтобы забыть. Как это там люди говорят: с бедою надо переспать? Ну так чушь говорят! Все помнится, словно вчера было. Хотя, конечно, уже не так обидно… Может, просто не заметили? Лесной чёрт Рокита был у начальства на среднем счету. Не сказать, чтобы в отстающих числился, но и в первачах не ходил. Хвалить его не хвалили — не за что было, но и ругать не ругали. Так, морщились иногда, ровно на больной зуб. Не проявлял Рокита рвения. Работу работал, словно долг платил. Лишь бы сделать. Без выдумки, по-простому. То по весне в горах ручьи запрудит, а потом разом заслоны снесет, чтобы в долине все свежие всходы затопило. То мор нашлет на цыплят. Ну, если разойдется, то может вихрь за хвост поймать, раскрутить да с домов и сараев крыши посносить — да и то редко, разве что летом, во время грозы. Всего один раз и было-то — когда Рокита перебродивших паданцев под яблоней-дичкой с ежами наелся. Славно повеселился тогда. Одну собачью будку вместе с псом аж в соседнее село унесло. Будка наземь упала, да и в щепки, а пёс в колодец плюхнулся. Так и сидел там, бедняга, да скулил на всю округу, пока не вытащили его добрые люди — какие-то вояки мимоезжие, которые, на псово счастье, как раз в селе грозу пережидали и животину пожалели, а ещё пуще — свои собственные уши. Вот, пожалуй, и все Рокитины подвиги. По пальцам перечесть можно. И, правду сказать, право начальство. Не интересно это было Роките. Всё же он чёрт лесной, из простых, можно сказать, не из породистых. Вот, допустим, дровосеков орехами спелыми обстреливать — это да. На такое он мастак. И, между прочим, если к орешнику с умом да умением подойти, то человека знатно отделать можно. Орех — это вам не шутки. Летит, свистит да лупит, что твоя пуля. Или вот еще деревенским бабам в кузов вместо боровиков мухоморов напихать. Мухомор — гриб лукавый. Ежели его разварить, он сладкий. На курятину похож. А уж на что горазды объевшиеся варёного мухомора бабы, а ещё пуще девки — так это отдельно рассказывать надо. Такое вытворяют, что и чёрт покраснеет. Хорошо ещё что под шерстью не видно. Обычные, в общем, деревенские забавы. Но начальство всё было недовольно. Недотягивал Рокита до высокого уровня, на котором руководство пекла хотело видеть своих сотрудников. Не хватало ему задору. Изюминки, так сказать. И ясно было, что рано или поздно не миновать ему перевода из исконных своих лесов да гор куда-нибудь совсем уж в захолустье, под начало старой чёртовой бабушки. А ничего на свете нету хуже, чем быть у бабы на посылках, будь ты хоть чёрт, хоть ангел. Как раз о ту пору, как на заказ, в деревне девка подросла. Рокита за деревенскими особо не следил, но эту не заметить нельзя было. Не то, чтобы собою уж очень хороша — нет, девка как девка, два глаза, нос да рот, ничего такого. А вот нравом удалась. Строптива, перечлива, неуступчива и упряма. Никому спуску не давала: с самим ксёндзом пререкаться осмеливалась, да так-то бойко, что тому только и оставалось, что стращать её адскими муками. А той — всё нипочем. Пока поперек лавки помещалась, отец пороть пробовал, а потом — мать хворостиной охаживала. Да только ничего с девкой поделать нельзя было. Такая вышла поперечница, любо-дорого смотреть! А ведь это ксёндз Рокиту на мысль натолкнул. Кто бы сказал, Рокита бы не поверил, но так оно и было. Как-то Бася (кажется, так её звали, да, точно, Бася) в который раз с бабами да девками у колодца повздорила, и до того дошло, что всех, кто рядом был, водой из вёдер окатила. Ксёндз, как на грех, мимо шел — так и ему досталось. Повиниться Бася отказалась, и сказал ей ксёндз: «Вот ужо утащит тебя нечистый в пекло за гордыню твою, будешь знать! Помяни моё слово!». Нечистый на ухо был востер, всё расслышал да на ус намотал. И пришла ему на ум хитрая каверза. Да такая, что наверняка бы в историю вошла, и записали бы её по козлиной шкуре горящей смолой, а потом малым чертенятам вслух читали — как урок и поученье. С выдумкой, чтобы начальство Рокитой гордиться бы могло. А главное — в покое оставило. Решил он не больше, не меньше, как девицу живой в пекло уволочь старшим чертям на потеху. Не бывало ещё такого на свете, ни на этом, ни на том. Всё продумал Рокита, всё обмозговал. Оно вроде и несложно — хватай девицу за бока да тащи через перевал до дальней расселины, где растет развесистый чёрный явор. Там, меж камней да корней, вход в пекло и есть. Не парадный, конечно, да и не вход, так, малая отдушина, но просочиться вполне можно, даже и с девицей. Но тащить её Рокита не собирался. Сама пойдет! В этот-то самая хитрость и была. Хватать да тащить много ума не надо. А вот чтобы невинная девица доброй волей да в преисподнюю — этого поди добейся. Ни одному демону такого не удавалось. А он, простой лесной черт Рокита — сделает. Вот странно, что никто до сей поры до такого не додумался. А ведь дело-то проще простого. Любопытно Евино племя до крайности. Вот на любопытство и поймаем её, как рыбку на удочку. Подходящего часа Рокита долго ждал. Нужно было так девчонку подловить, чтобы она одна в лесу оказалась, а это редко бывало. Девчонки из деревни в лес если ходили, то непременно толпой — так им, вишь ты, веселее. И Бася от других не отставала. Если одной в лес идти, то с кем тогда повздорить? То-то и оно. Но Рокита решил не торопиться. Поспешность при ловле блох нужна, а при ловле девиц — совсем наоборот. И дождался-таки! Как и почему пан графский эконом расщедрился, непонятно. Сколько раз до этого мужики к нему с просьбой ходили, то один, то другой — уже и со счету сбились, а он все ни в какую. А Басиного отца уважил, отрядил целую дюжину стволов господского леса. И то удивительно было, что не урезал втрое, как ране бывало, и мзду не взял — с похмелья был, не иначе. Бывало такое, нисходила на пана эконома с перепою благодать, ненадолго и не каждый раз, но бывало. Мужики мешкать не стали, на другой же день лес валить отправились, пока благодать не сошла. Солнце ещё не поднялось, а дело у них уже кипело. Падали одна за другой высокие ели, взмахивая ветвями, словно зелеными крыльями — по всему лесу перестук топоров слышно было. Споро работали. А полдник им Бася должна была принести. Вот тут-то Рокита рога и навострил. Бася только из дому выскочила, а он уже готов — сидит на обрыве, вот на этом самом, смотрит, как девица идёт по улице, за околицу, к горе, поросшей лесом, да прямо в руки к бесам. К нему, Роките, то бишь. Быстро идет, торопится лесорубам еду доставить — узел в руке полотняный, большой. Спешит девица по тропинке, только голова в красной косынке среди стволов мелькает. Тропинка в гору забирает, а Басе всё нипочём, знай, песню какую-то напевает. Вот уже и с обрывом почти поравнялась. Рокита понял — пора. Встал, встряхнулся (иголки еловые с шерсти дождем посыпались) и вышел девице навстречу. И не просто так вышел, не в привычном своём обличье. В этом-то и была его главная хитрость. Выйди он к девице как есть, лесным чертом — и что будет? Да ничего хорошего. Визг да крики на весь лес. А то ещё упадет девица бесчувственно — уж сколько раз бывало. Хорошо ещё, если не успеет себя крестом осенить. Если осенит, так её не то, что в пекло, её и с места не сдвинуть — так и будет валяться, пока не очухается. Нет, так не годится. Девицу надо было удивить. Но не до смерти. А так, чтобы она своей волею да своими ногами пошла туда, куда Роките надобно. И потому вышел к Басе из-за еловых стволов серый да лохматый волк — здоровущий, матёрый, лапы с полено каждая, шерсть дыбом, глаза зеленым огнем полыхают. Красавец. Как есть, красавец. Вышел, встал посреди тропинки, да и говорит человеческим голосом: — Куда ты идешь, девица? Тут, надо сказать, немного не так вышло, как Рокита задумывал. Он-то хотел заговорить с Басей вежливо, с достоинством, как с благородной пани. А получилось как-то… не так. В общем, проблеял Рокита заготовленные слова как обычно говорил, почти по-козлиному, аж самому противно стало. Особенно «девица» не задалась, так как-то глумливо прозвучало, насмешливо: деее-е-евица! А дальше девица должна была удивиться, глаза растопырить — ну ещё бы, не каждый день в лесу волка говорящего встретишь. И он тогда её спросит: а не желает ли паненка по лесу прогуляться? Он ей такие места покажет, каких она сроду не видывала. И любопытная Бася ни за что не откажется, и своими ножками пойдёт за ним к черному явору. Кротко, как овечка. Так думал Рокита. Но Бася так не думала. Неизвестно, думала ли она вообще — не было у неё на это времени. Замахнулась девица тем, что в руках было, да и с размаху этим огрела диковинного волка по башке. А в руках-то у неё горшок был чугунный, а в горшке кулеш с пылу, с жару — горячий, чуть не огненный. Да жирный! Не жалела сала Басина мать, хотела посытнее лесорубов накормить, да не вышло — вывалился весь кулеш волку прямо на говорящую морду. Завизжал волк-Рокита, на хвост уселся, лапами по морде возит, а от того ещё хуже — и морде больно, и лапы жжет. В голове от удара гудит, пшено в шерсти застревает, а за самый кончик носа свиная шкварка зацепилась. А девка — орет, заливается, голосисто так, на весь лес её слышно. Всё как полагается, да только орет она не «Караул, помогите!», а «Держи гада! Держи серого!». Тут и топоры, что в отдалении стучали, разом замолчали, а потом слышно стало — бегут, бегут мужики-лесорубы. Шибко бегут, споро. Близко! Понял Рокита, что пора ноги уносить. Ещё не хватало, чтобы его, лесного чёрта при исполнении службы, мужичьё поколотило. Подскочил он, встряхнулся, сам собой обернулся — Бася так и села, рот раскрыв. Только Роките уже не до Баси было. Сбросил он с носа шкварку, чугунок рогами поддел — и поскакал, кустов не замечая, только его и видели. До тайной своей норы он мигом добрался. И ещё быстрее в нору убрался. Голова гудела, нос болел, а пуще всего обидно было. Такая затея не задалась! А ещё того обиднее — опять Роките начальство выволочку устроит, эх!.. А может, и не устроит? Может, никто из чёртова начальства и не узнает, как осрамился простой лесной чёрт Рокита? Не такая уж он великая величина, чтобы за каждым шагом его из пекла следили? Не такая. Но если бы заметили, то уже тут как тут были бы. А никого нету. Значит, надо затаиться на время, пока всё забудется. Да и кому помнить? Мужики пошумят-пошумят, да и затихнут. Ежи да белки никому не скажут — он их никогда не обижал. Косулям и прочим козам на его чёртовы дела так и вовсе наплевать. Вот волки могли бы обидеться, так нету в здешних лесах волков, уже лет с полтораста как. Значит, надо затаиться. Тут, в норе под еловым корнем, отлежаться. Для начала успокоиться, потом вздремнуть немного. А через год-другой всё быльем порастет. На том и решил лесной чёрт и стал себя в порядок приводить. Сначала языком, куда дотянуться смог, морду вылизал — кулеш уже остыл, так что под конец Рокита даже пожалел ту сброшенную шкварку. Вкусно! Потом хвост когтями расчесал. Тут и голова гудеть перестала. Хорошо в норе, тихо. Ель наверху шумит. И заснул Рокита крепким сном, и спал беспробудно до сегодняшнего утра. *** Туман под горой растекался, таял. Деревня лежала перед Рокитой как на ладони. Вон, у одной избы дерутся трое чумазых мальчишек. У колодца о чём-то две бабы судачат. А вон и третья к ним направляется, видно, совсем старуха — на клюку опирается, но шагает шустро. Рокита поджал под себя одну ногу и снова принялся пересчитывать дома в долине. Да не может быть, чтобы столько за десять лет понастроили… Вот и дорога стала видна — откуда-то издалека бежала она через деревню, рассекая её на две почти ровные половины, сразу за околицей ветвилась натрое и направлялась дальше, сразу в три неведомых края. А это что ещё такое?! Не веря глазам своим, вскочил Рокита на ноги, чуть копытами с обрыва не соскользнул. Три места было любимых у Рокиты: одно, самой собой, нора под еловым корнем, самое спокойное, второе тут, на обрыве, самое раздольное, далеко отсюда было видно и думалось тут хорошо. И третье место, самое, так сказать, законное, то, где черту просто-таки по службе являться полагается — на развилке трех дорог. Рокита любил полежать там на травке или на снежку, на звезды снизу полюбоваться. Сочетал приятное с полезным. Черт лежит — а служба идет. Но ежели кто мимо шел, он, конечно, являлся, как полагается. И вот на этом самом законном чертовом, рабочем, можно сказать, месте — нате вам! Неужели же — каплица? Быть не может! Рокита всмотрелся пристальнее: так и есть! Каплица, придорожная часовня. Всё как положено, и крест на деревянной крыше. Ну нет. Незлобив Рокита да незадирист, а тут озверел. Есть пределы и чёртову терпенью. Ох, и покажет он деревне, где раки зимуют! Не разбирая пути, ломанул Рокита вниз по лесной горе — только сучья затрещали. День у тётки Баси с утра не задался. Сначала огонь в печи потух, заново растапливать пришлось. Потом скисла квашня. Как так вышло — поди пойми, а только скисла, да такой дух по избе пошел, словно бочку перекисшей капусты невзначай опрокинули. Потом метла куда-то делась — так и не нашла её тётка Бася, как ни искала. А потом и вовсе несуразное. Ухват сломался. Только тётка Бася подцепила горшок с кашей, только его из печи достала, а он — хвать! Отвалилась половина дужки, горшок на пол и вдребезги, и каша по полу в мелкий дрызг. Ну, тут уж тётка Бася не стерпела. Кликнула внучку, велела прибрать да за домом глядеть. Платок повязала — старенький уже, отца-покойника подарок, с ярмарки привез, когда она ещё только в девичью пору входила. Ломаный ухват подобрала, клюку свою подхватила — не так в дороге надо, как для разговора с кузнецом толкового — да и пошла. Идёт, а сама всё про метлу думает. Не иначе, Баська, внучка, куда-то задевала. Уж который раз! И ведь не признается, чертовка! Упрямая, не хуже бабки. Только она, Бася, громкая, открытая, а Баська всё тишком, всё в тайне. Бабка её сколько раз ловила, с метёлкой. То на выгоне, то под яблоней — это что же, траву, что ли мести? Молчит, ничего не говорит, только глазами зыркает. Одно слово — чертовка!.. — Мяу! — раздалось сзади. Кот. Вот тоже, дармоед! Мышей ловить его нету, а как за бабкой по деревне таскаться — вот он, тут как тут! — Брысь! — ещё и клюкой замахнулась. — Пошёл, бездельник! В общем, не повезло нынче кузнецу — до кузни тётка Бася добралась злющая, как осенняя муха. Кузня недалеко была, за околицей налево, как раз за развилкой. А направо и чуток вперед, там, где отходила от дороги третья стёжка, стояла капличка, часовня придорожная. Давно стояла, полвека уже, не меньше — с того самого случая, когда на Басю, тогда ещё никакую не тетку, а совсем даже молоденькую, напал в лесу серый волк. Это Басин отец и поставил капличку, собственными руками своими поставил, в благодарность за спасение дочки от лютого зверя. Хотя Бася и твердила, что никакой это был не волк, а сам дьявол явился. Ей то ли верили, то ли нет — мало ли, что с перепугу померещится? Мужики, что в ту пору деревья в лесу валили и на помощь кинулись, видели кого-то, большого да серого, что пёр напрямик через кусты, да толком не разглядели. Но каплицу срубить согласились. А то мало ли что?.. А вдруг, и впрямь нечистый приходил за вздорной девкой? Басин отец больше всех на постройке старался, а потом ещё и изваяние святой вырезал из соснового ствола, защитницы от лютого зверя и вообще от лихой и неожиданной смерти. А заодно и дочкину небесную покровительницу. Отец на все руки мастер был, а вот резчик — ну, так себе. Как мог, так и вырезал. Святая получилась, так, чтобы не сказать… немного страшненькая. Но никто не жаловался! Так и стояла в каплице Святая Барбара в полный рост и глядела строго на прохожих и проезжих, разводя длинными деревянными руками: дескать, вы что это тут? А ну, не баловать! Тётка Бася капличку эту и святое изваяние с полным основанием считала вроде как своей семейной собственностью и обихаживала как могла. Святую мыла, по летнему времени цветами убирала. Разговаривала с ней иногда. И даже почти не злилась, когда шептались за спиной, что Святая Барбара с ней лицом схожа. Хотя Бася уродиной в деревне не считалась и замуж в свой срок вышла, в девках не засиделась. За хорошего парня вышла, Яцека. Он, правда, как потом оказалось, чуток глуховат был — еще с детства, как лихоманкой переболел. Но мужику это не в позор, а Яцеку так и за счастье вышло. Он и половины не слышал того, что Бася говорила. А ругань так и вовсе мимо ушей пропускал, так что жили дай бог каждому. Может, так сложилось, а может, Святая её берегла, кто знает? В общем, хоть и шла тётка Бася в кузню, а ноги сами понесли её к часовенке — просто по привычке. А кузнец от Баси никуда не денется. — МЯЯЯУ!!! — заорал вдруг кот. — Чего орёшь, кошкин сын? — спросила Бася кота. А потом подняла глаза и увидела — чего. *** Единым духом, полуденным вихрем домчал Рокита до развилки трех дорог. Ох, и разозлился же он, давно с ним такого не бывало! А может, и вообще никогда. Домчал и сходу запрыгнул на крышу часовни. О крест споткнулся было, но удержался, примерился, ухватил, да и оторвал крест к чёртовой общей бабушке — ну и пусть ладонь зажгло, небось, не сахарный, заживёт до свадьбы! Полетел крестик в придорожные кусты, а Рокита на дыбы встал, руками-ногами крышу каплички подцепил — сейчас сорвёт! И сорвал бы, потому что крыша-то хиленькая, лемехом крытая, а Рокита, какой бы он ни был черт захолустный, в гневе страшен: хвостом аж до неба достает, рогами тучи подпирает, из глаз искры, из ноздрей огонь, самому Дьяволу сто очков вперёд даст и обратно не попросит! Жуть! — МЯЯЯУ!!! Сквозь гнев и ярость услышал Рокита этот вопль. Эх, кот, не в добрый ты час попал — не уйти тебе живому от лесного чёрта! Вот с часовней разберется, размечет ее по бревнышку, по досточке, и тебе, коту, тоже достанется! Дёрнул Рокита левой рукой — разнесло щепки во все стороны. А дёрнуть правой рукой не успел Рокита. — Ах ты ж, чёртово племя! — заорал кто-то дурным голосом и продолжал без остановки, словно наизусть читал: — Чтобы тебе повылазило! Чтоб ты сквозь землю провалился! Ах ты ж, бесов сын, нехристь, оглоед, душегуб, мерзавец, бездельник, вертопрах, чумичка, козел безрогий, конокрад! Вот на «козла безрогого» и «конокрада» обиделся Рокита. И глянул с крыши вниз: кто это там такой смелый перед смертью? Глянул — и обомлел. Бася! Ей-ей, Бася, даже платочек на голове тот же, красненький, только голова седая — видать, не десять лет спал Рокита под еловым корнем, а много-много дольше. Бася старая совсем, а все такая же, злющая да упрямая, как тогда, в лесу, когда вывалила она Роките на нос целый чугунок горячего хлёбова. И тут же запекло у Рокиты морду, засвербило в когда-то обожжённом носу, глаза заслезились, копыта по влажным деревяшкам заскользили, разъехались, под ногами затрещало… Зашаталась капличка, ходуном заходила. Взблеял Рокита совсем не по-дьявольски и с грохотом и треском, подняв целый столб древесной трухи, провалился сквозь деревянную крышу. Сломал-таки капличку, нечистый дух, как есть сломал! Тётка Бася от такой наглости обомлела, да так и села — чистой юбкой да в дорожную грязь. И стало тихо. Самое время было Роките сквозь землю провалиться. И самому хотелось, и Бася того же ему желала. Да видно, не судьба — не пустили лесного чёрта в пекло. Не заслужил! Рокита приоткрыл один глаз и ничего не понял. Копыта его свободно болтались в воздухе: видно, кто-то подхватил его под коленки и под спину и держал на весу. Рокита пошевелил головой. Не очень–то она шевелилась, потому что рога во что-то воткнулись и прочно в этом чем-то застряли. Рокита приоткрыл второй глаз. Над ним склонялось лицо, носатое, губастое, слегка косоглазое. Оба глаза у Рокиты растопырились во всю ширь. Лицо было Басино, только — черное. Попался! Попался-таки бедный лесной чёрт на расправу, да не дьяволу, а самой чёртовой бабушке! Крепко держала она его обеими руками на коленях, как ребенка малого, и не было теперь Роките ни воли, ни спасения! Завыл Рокита от тоски, замотал башкой. Рога его, длинные, изогнутые, разом хрустнули и отломились. Почуяв свободу, рванулся Рокита изо всех сил, опрокинул деревянную святую, завертелся вьюном на одном копыте — и сгинул! Медленно осела пыль над разрушенной капличкой. Большой черный кот подошел тихонько к своей онемевшей хозяйке. Тётка Бася так и сидела клушей на дороге, и, кажется, впервые в жизни ей нечего было сказать. Но ненадолго тётка Бася онемела. Когда народ сбежался, она уже на ногах была, обломки каплички клюкой разгребала. Святая Барбара уцелела в лучшем виде, только поднять да отряхнуть. Хотели сначала ее в костёл отнести, раз уж такое разрушение вышло. Но тётка Бася разоралась так, что слышно было аж в графской усадьбе. Где это видано — святую с того места убирать, где она свою силу явила, её, тётку Басю, от самого дьявола спасла? Да ведь какой страшный дьявол — тому, давешнему, из лесу, и не чета вовсе! В два раза выше, в три раза толще, рот как печь огненная, язык что оглобля! В общем, каплицу новую решили ставить. Проще было согласиться, чем тётку Басю переговорить. К тому же не врала она. И доказательство тому было, да еще какое: завязли в обломках стены дьявольские рога. Длинные, извилистые! Ксёндз хотел их забрать и к епископу отправить. Но тётка Бася не дала. Ещё чего! Если епископу так рога нужны, то пусть сам себе чёрта найдет и у него отнимет. А эти — Басины! Она больше всех урону понесла, так что нечего! Так и не дала. Из тех рогов кузнец тётке Басе новый ухват сделал. И платы не взял. Отличный ухват получился — легкий, проворный, чугуны из печи ровно сам таскал, и сносу ему не было. Этим самым ухватом тётка Бася епископских посланников и шугала, когда они к ней заявились. А потом он внучке перешёл, Баське. А уж Баська ему новое применение нашла. Но только это — совсем другая история. С тех пор больше не видели в тех краях лесного чёрта Рокиту. Что с ним сталось, куда делся — ничего никто не знал. Кот пробовал узнать у ежей через мышей, и один ёжик вроде сказал, что галка по весне вороне обмолвилась, что видели-де Рокиту на Литве, где-то возле Луёвых гор. Вроде приютил его братец четвероюродный, что уже лет пятьсот как корчму там держал. Рога Рокита не отрастил, так и живет безрогим. Но при его нынешнем ремесле оно и сподручнее. Будто бы служит Рокита у братца, проезжим молодцам брагу подает и вообще тише воды, ниже травы держится. Ну, а куда ещё ему, безрогому? А может, это и не Рокита вовсе. Может, напутал ёж. Ежиная память короткая. Ёж и соврет — недорого возьмет.