***

      День – ночь, день – ночь, сколько это будет продолжаться? Наверное, это рутина присущей бесконечности: всё тот же призрачный остров, всё те же острые «дерзкие» каменистые скалы, всё то же голубое холодное небо и блуждающий среди скал густой таинственный туман. В глаза бросается всё та же заражённая земля, а неподалёку угрюмым взглядом наблюдает маяк: старый и одинокий, тёмный и пустой. ***       Слышатся глухие, тихие, такие настороженные шаги, идущие по холодному мокрому песку, и лишь в метре от них бьётся о берег взволнованное море. Чувствуется сырой, такой пронзительный ветер, мчавшийся навстречу слегка слышным осторожным шажкам, и лишь где-то неподалёку блуждает крик летящих местных голодных чаек. В глаза бликами бьёт утреннее солнце, вышедшее из-за горизонта беспокойного солёного моря, и лишь изредка ощущается его неистово тёплое прикосновение.       Чувствуется необычайная тоска; изнуряющий страх; неприятный холод, пробирающий до дрожи, однако вместе с тем ощущается радость, кажущаяся ложной и бессмысленной: в глазах сияет образ стоящего на беспощадном море корабля, и лодка, одиноко прибитая к мокрому берегу.       — «Это не мираж? Неужели здесь действительно кто-то есть?» — бьётся в голове недоверчивая мысль, пока дыхание будто неслышным кашлем затаивается в груди.       Он держит на прицеле ружьё, пока прячется за острыми скалами. Ещё момент и он, наконец, проявит себя: выйдет из своего временного укрытия, после чего в его глазах засияет совершенно другой, пропавший из виду на несколько томных дней силуэт.       — «Это мой единственный выход», — тяжело дышит, волнуется, крепко сжимает в руках средство самообороны.       Наконец собрав всю силу в кулак, взволнованный голубоглазый парень бегло делает шаг и сразу же устремляет взгляд вперёд. По телу проходит неожиданная дрожь, дыхание окончательно сбивается, ноги становятся ватными, глаза слегка слезятся, а сердцебиение становится настолько громким, что даже отчётливо слышится его обеспокоенные удары о крепкую грудь. Хочется верить, что это не мираж, что это действительно происходит: он жив, он нашёл его и теперь всё будет в порядке.       — Этого не может быть, — очень тихо слышится недоверчивый голос писателя: он боится, что всё это окажется видением, жестоко разыгравшимся собственным воображением.       Он медленно неуверенно делает шаг вперёд, затем второй. Пока он крадётся украдкой, его руки с каждым приближением начинают дрожать, глаза начинают краснеть, а дыхание вовсе затаиваться. Он старается тихо и незаметно подходить навстречу к близкому другу, стоящему к нему спиной: боится, что тот окажется приведением, той же тварью или собственной галлюцинацией.       — «Он жив? Но как?» — писатель из-за шокового состояния полностью отталкивает другие мысли.       Чёрт, ведь прошло уже несколько дней с момента рокового шторма, который, казалось, унёс жизни всех, кто находился на корабле. Однако, несмотря на это, писатель до последнего верил, что сможет найти близкого друга целым и невредимым. Верил, пока ночной случай полностью не разбил его, став теперь его заядлым ночным кошмаром. Нет, он не «похоронил» его – он просто понимал одно: шансы, что журналист жив – минимальны.       И вот он: стоит в нескольких метрах от него. Остаётся лишь, наконец, позвать его и полностью убедиться, что это не мираж, не глюк и не призрак – это тот самый важный человек, его неразрывная часть и собственная душевная боль.       Он глубоко в лёгкие вбирает холодный воздух. Руки дрожат: волнуется. Всё также заслезившимися голубыми глазами смотрит в спину и наконец останавливается.       — Л-линч? — от волнения голос слегка сбивается. — Линч это...       Он не сводит глаз с журналиста: ожидает его реакции и слегка расслабляет вцепившиеся в ружьё холодные руки. Кажется, ещё мгновение и писатель бросит прочь огнестрельное оружие.       За долю двух секунд Егор, наконец, медленно, с какой-то неуверенностью поворачивается на источник родного голоса: слегка не верит, что слышит его. Испуганный поникший взгляд усталых зелёных глаз устремляется ровно в сторону стоящего в двух метрах от него Джона. Между ними мелькает первая искра нахлынувших эмоций.       — Джон? — в глазах плещется собственная неуверенность, однако тут же сменяется ярким твёрдым возгласом: — Джон!       Оба не верят, что видят друг друга, однако всё же испытывают одинаковые первые чувства: несказанную радость, долгожданную облегчённость, неописуемое счастье, лёгкую дрожь, проносящийся по телу холодок и трепещущее в груди разрывающееся от наплыва эмоций сердце. Несколько секунд вполне хватило, чтобы понять, как сильно они переживали друг за друга, как сильно соскучились по родным друг для друга голосам.       — Линч, — в голосе слышится дрожь, а ружьё с характерным громким звуком падает на холодный песок. — ты жив!       Спустя секунду, журналист с распростёртыми объятиями мчится сквозь бьющий по лицу холодный неприятный ветер. Не смотрит себе под ноги, натыкается на все камни, ветки, какие-то бутылки. Бежит, глотая всё тот же холодный морской воздух. Бежит, не сводя глаз с близкого друга: боится, что всё это кажется лишь угасающим сном. Бежит, пока есть силы, пока не дотронется руками до писателя, пока не удостоверится, что тот жив, что тот в порядке.       — Джон, ты жив! — повторяет слова писателя Егор и тут же заключает его в крепкие объятия, сильно прижимает его к сердцу, крепко окутывает его содрогающуюся от наплывших эмоций спину, зарывается рукой в его родные мягкие волосы.       Джон зажмуривает заслезившиеся глаза, крепко прижимается к груди близкого друга, также окутывает его в своих сильных объятиях, ни на секунду не желает отпускать его от себя: он испытывает облегчение, что тот жив. Да, немного потрёпанный, не без ран и ссадин, но главное – жив.       Находясь в крепких тёплых объятиях, оба чувствуют, как разрывается сердце в груди. Кажется, чувствуют учащённое сердцебиение друг друга, сбившееся тяжёлое дыхание, былую пережитую боль и пробегающую по спине искреннюю радость.       Да и всё, что сейчас существует в округе, не является для них чем-то важным: они полностью погружены, ощущают облегчение и чувствуют друг друга – лишь это в данный момент имеет для них огромное значение: они буквально тонут друг в друге. Намеренно тонут, даже не пытаясь выбраться. Кажется, если они умрут, то умрут вместе, и никакой ночной шторм не сможет разорвать их крепкую дружескую нить.       Спустя несколько секунд, они блестящими от слёз глазами смотрят друг на друга, но всё также держат друг друга за руки: боятся, что вновь потеряют друг друга; боятся, что если отпустят, то больше никогда не найдут.       — Мы искали тебя, Джон, — его губы расплываются в искренней улыбке, а в глазах также плещется океан нахлынувших чувств.       — Я ... Я искал тебя, — в голосе слышится дрожь. — Я думал, ты умер, Линч, — он опускает голову, смотря на родные, пусть даже холодные и слегка трясущиеся руки журналиста. — Думал, что судно затонуло, — он пронзительным взглядом вновь смотрит в искрящие теплотой глаза. — и я остался один. «Вопреки всем пережитым невзгодам, они нашли, могут видеть и чувствовать родные прикосновения друг друга, и лишь старый маяк, наблюдающий пустым одиноким взглядом за трогательной пронзающей до глубины души картиной, теперь иногда поскрипывает своей заплесневелой от старости лет растерзанной душой»