Глава 1: Полумна. Клятва лунному свету

Золотистый свет летнего солнца заливал палатки, разбросанные по полям Оттер-Сент-Кучей. В воздухе витали запахи скошенной травы, сладкого пирога и волшебства — того самого, простого и радостного, за которое так отчаянно сражались. В центре всего этого великолепия, под ажурным шатром, украшенным живыми орхидеями и крошечными, порхающими светлячками, стояли они. Джинни Уизли была ослепительна. Нежное платье цвета слоновой кои обтекало её фигуру, а рыжие волосы, уложенные с привычной для неё небрежной элегантностью, горели, как медный закат. Её глаза, сияющие от счастья и непролитых слёз, были прикованы к зелёным глазам человека напротив. Её голос, тёплый и уверенный, звучал ясно, разносясь над замершей в тишине толпой друзей и родных. —...и я обещаю быть твоей опорой в буре и тихой гаванью в покое. Обещаю делить с тобой каждую улыбку и каждую трудность. Обещаю любить тебя, уважать тебя и идти с тобой рука об руку, куда бы ни позвала нас судьба. Я люблю тебя, Гарри. Эти последние слова повисли в воздухе, наполненные такой искренностью, что у многих гостей навернулись слёзы. Молли Уизли тихо всхлипнула в платок, а Рон, стоящий рядом с Гарри в роли шафера, одобрительно кивнул, силясь сдержать ком в горле. Гарри слушал. Он видел лицо Джинни, её улыбку, предназначенную только ему. Он должен был чувствовать только радость, только торжество этого долгожданного момента. Но его взгляд, будто предатель, сам пополз в сторону, на первый ряд. Полумна. Она сидела между своим отцом и, кажется, каким-то дальним родственником из Швеции, вся в чёрном. Не в траурном, а в том самом чёрном, который она называла «цветом космоса между звёздами». Простое платье без рукавов, открывающее хрупкие ключицы. Никаких бус-бутырок, серьг-пробок, ожерелья из маслобовок. Её льняные волосы были распущены, серебряным водопадом спадая на плечи. Без макияжа. Она была бледной, почти прозрачной, как призрак на этом празднике жизни. И по её щеке, отсвечивая в свете волшебных огней, медленно, с бесконечным достоинством, скатилась одна-единственная слеза. Она не всхлипывала, не закрывала лицо. Она просто смотрела прямо на него. И её губы, бледно-розовые, шевельнулись: — В другой реальности мы возможно будем вместе, Гарри Поттер.. Сердце Гарри упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что ему показалось, его услышат все. Зал, Джинни, золото, свет — всё поплыло, распалось на пиксели. Единственной чёткой, ясной точкой во вселенной осталось это лицо. Эти огромные, светло-серебристые глаза, смотрящие на него сквозь годы. *** Пятый курс, комната Дамблдора. В воздухе пахло пылью, старыми книгами и потом отчаяния. Гарри только что отыграл свою сцену ярости после очередного кошмара про коридор. У него тряслись руки. Все смотрели на него с жалостью или страхом. Все, кроме неё. Она подошла, когда он, спрятавшись за стеллаж, пытался отдышаться. В руках она держала странный кристалл, переливавшийся всеми цветами радуги. «Ты знаешь, — сказала Полумна своим воздушным, будто бы доносящимся издалека голосом, — Визжащая хижина плачет не потому, что там привидение. Там плачут призраки несделанных выборов. Они самые громкие.» Гарри уставился на неё. «Что?» «Выборы. Каждый раз, когда ты выбираешь одну дорогу, призрак другой дороги остаётся там плакать. В Хижине их скопилось очень много. Поэтому такой вой.» Она протянула ему кристалл. «Держи. Это слёза русалки. Они не от горя. Они от слишком красивой луны. Помогает, когда мысли кричат громче, чем призраки.» Он взял, не зная, что сказать. Кристалл был тёплым. И странным образом, шум в его голове действительно стих. *** Лето после пятого курса. Гримммо-плэйс 12. Мрак. Давящий, густой, как суп-пюре из скорбута. Он ненавидел этот дом. Ненавидел портреты, ненавидел память о Сириусе, которая витала в каждом уголке, болезненная и незавершённая. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и просто смотрел в потолок, чувствуя, как стены медленно сжимаются. Раздался тихий хлопок в камине. Полумна вышла из зелёного пламени, отряхивая платье, покрытое серебристой пыльцой. В руках у неё был небольшой свёрток. «Папа передаёт привет. И варенье из одуванчиков. Оно шепчет комплименты, когда его ешь.» Она огляделась. «Здесь очень громко плачут твои несделанные выборы, Гарри.» Он не ответил. Не мог. Горло сжал спазм. Она подошла и села рядом на пол, не касаясь его. Достала из свёртка не варенье, а странную стеклянную сферу, внутри которой перекатывался туман. «Я поймала сегодня смех домового. Он застрял в паутине и дёргал лапками от щекотки. Посмотри.» Он машинально посмотрел. В тумане что-то мелькнуло, словно солнечный зайчик. «Мама говорила, — продолжила Полумна своим ровным, убаюкивающим тоном, — что смерть — это не конец. Это как вернуть очень интересную книгу в библиотеку вселенной. И кто-то другой потом возьмёт её, и будет читать, и смеяться, или плакать на тех же страницах. Твоему Сириусу, наверное, дали самую увлекательную книгу из новых поступлений.» И тогда Гарри разрыдался. Не как герой, не как мужчина, а как мальчик, который только что потерял всё. Он плакал, и слёзы текли по его лицу, горячие и безостановочные. А она просто сидела рядом. И через какое-то время её рука, лёгкая и холодная, как крыло моли, легла поверх его сжатого кулака. И держала. Просто держала. И в этой тишине, нарушаемой только его рыданиями, было больше понимания, чем во всех словах утешения от всех его друзей, вместе взятых. *** Конец того же лета. Дом Лавгудов. Он заехал перед возвращением в Хогвартс, чтобы вернуть книгу, которую одолжил у Ксенофилиуса. Башня была такая же безумная и прекрасная, как её хозяйка. Полумна ждала его в саду. «Пойдём, я покажу тебе, где спят лунные зайцы, — сказала она. — Они выходят только тогда, когда тени становятся длиннее, чем обещания.» Они бродили по лесу, и она показывала ему «гнездо лунатиковой пчелы» (обычное дупло, опушенное мхом) и камень, который, по её словам, был окаменевшим вздохом первого феникса. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие и фиолетовые тона. Они вышли на поляну. На небе зажигалась первая звезда. Полумна замолчала и смотрела вверх. «Ты светишься, знаешь ли, — сказала она вдруг, не глядя на него. — Не так, как твой патронус. Ты светишься, как шрам. Как напоминание о боли, которое стало частью ландшафта. Без тебя этот пейзаж был бы неполным.» Он посмотрел на её профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на губы, приоткрытые в задумчивости. И его потянуло к ней с силой, которой он не ожидал. Не страстью, не желанием — а необходимостью. Как к единственному человеку во вселенной, который видит его не «Гарри Поттером», а тем самым ландшафтом, со шрамами, тенями и этой странной, одинокой звездой внутри. Он шагнул ближе. Она повернула голову. Он поцеловал её. Это был нежный, исследующий, почти невесомый поцелуй. Поцелуй-вопрос. Поцелуй-открытие. Её губы были мягкими и отзывались лёгким, едва уловимым движением. Когда они оторвались, она не улыбнулась. Она просто смотрела на него, и в её глазах плавала вся грусть и вся мудрость мира. «А, — только и сказала она. — Вот и он. Призрак нашего выбора. Он выглядит… мирным.» *** Шестой курс. Зал Древней Руны, ночь. Их связь не стала публичной. Она не могла ею стать. Она была другой вселенной, параллельной той, где он был капитаном квидича, героем, лучшим другом Рона и Гермионы. Это был их тайный мир, сотканный из шёпота, прикосновений пальцев в тёмном коридоре и встреч в забытых комнатах замка. Она учила его видеть. Не смотреть, а видеть связи. «Видишь, как паук плетёт паутину между этими стеллажами? — шептала она, их плечи соприкасались в проходе библиотеки. — Он не просто ловит мух. Он соединяет историю «Магических войн древней Ассирии» с «Травологией для начинающих». Знания должны быть связаны, иначе они умирают.» Он учил её защищаться. Не физически — магически. Показывал ей «Экспеллиармус». «Для тех, — говорил он, обхватывая её руку с палочкой своими руками, направляя движение, — кто пытается украсть твои мысли. Или твоё право быть собой.» Они летали на метлах не для гонок, а чтобы быть выше, ближе к звёздам. Она сидела сзади, обняв его за талию, и нашептывала ему на ухо названия созвездий, которые придумала сама: «Сковорода Мечтателя», «Плачущий Гиппогриф», «Потерянная Туфля». Однажды, в оранжерее с ночными цветами, под гигантскими, сияющими жемчужным светом соцветиями дурманящей дремы, он обнял её, прижал к себе и прошептал в её волосы: «Ты — мой остров спокойствия, Полумна. Единственное место, где не гремят фанфары и не ждут подвига.» Она откинула голову, посмотрела на него. В её глазах отражались далёкие звёзды и что-то бездонно печальное. «А ты, Гарри Поттер, — сказала она, — моя самая странная и самая настоящая реальность.» ***Середина шестого курса. Озеро. Они не говорили «люблю». Это слово было слишком грубым, слишком заезженным для того, что было между ними. Это была клятва, данная не словами, а самим фактом существования их тайной вселенной. Он никогда не говорил:«Полумна, у нас всё кончено». Она никогда не спрашивала: «Что для тебя Джинни?» Они просто... перестали искать друг друга. Когда его отношения с Джинни стали публичными. Их последний разговор случился у озера вечером. Вода была чёрной, зеркальной. Она пришла первая. Ждала. Когда он подошёл, она не обернулась. «Ты выбрал мир, где тебе не нужно ничего объяснять, — сказала она, глядя на его отражение в воде, размытое и колеблющееся. — Мир, где любовь — это не библиотека вселенной, а открытый огонь. Где не нужно видеть связи, достаточно чувствовать тепло. Я понимаю.» «Полумна… — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Я…» «Не надо, — она мягко перебила. — Призраки этого выбора уже пошли плакать в Визжащую хижину. Их вой будет тихим. Я к нему привыкну.» Она наконец повернулась к нему лицом. Улыбнулась. Это была самая печальная и самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел. «Но знай. В моём мире… в мире, который я ношу здесь, — она приложила ладонь к груди, — ты всегда будешь тем мальчиком, который видел теракров. Таким и останешься.» Она наклонилась, и её губы едва коснулись его щеки — призрачное, прощальное прикосновение. Пахло лунным светом и полынью. Потом она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её силуэт растворился в сумерках раньше, чем она достигла замка. Он так и остался стоять у воды, чувствуя, как внутри него рвётся последняя, самая прочная нить. Нить, связывающая его с той частью его души, которая понимала язык лунных зайцев и слышала плач призраков. *** Кто-то тихо кашлянул. Гарри моргнул. Солнечный свет снова ударил в глаза. Перед ним всё так же стояла Джинни — его лучший друг, его опора, его яркое, тёплое, настоящее солнце. Любовь к ней была реальной, простой и ясной, как земля под ногами. Он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему сердцу — как будто там оборвалась последняя, тончайшая серебряная нить. И улетела прочь, в другую реальность. Гарри сделал глубокий вдох, выдохнул прошлое. Он взял руки Джинни в свои, ощутил их знакомую, сильную хватку. Он посмотрел в её карие глаза, полные любви, доверия и их общего будущего. И ответил твёрдо, ясно, вкладывая в эти слова всю правду, на которую был способен в этот момент: —Да. Я тоже тебя люблю. А где-то в первом ряду девушка с глазами цвета лунного света тихо смахнула последнюю слезу и, когда все зааплодировали, улыбнулась самой себе. Потому что в её реальности, в той, что существовала параллельно этой, они с Гарри Поттером всё ещё гуляли по лесу, где частота магии совпадала с частотой снов.