Часть 1

      Айри впервые чувствует неуловимый цветочный запах — ненавязчивый настолько, что кажется придуманным, — когда входит в кабинет Риндо Хайтани.       У ее напарника, хотя он себя таковым не считает, — окаменевшая линия широких плеч, обтянутых темным свитером крупной вязки, уставший взгляд с каплями безразличия по фиалковой радужке, немного растрепанные волосы и еле заметная ямочка на правой щеке, которую можно увидеть, если он вдруг слабо дергает уголком рта в ответ на шутку Рана.       Айри знает, что братья Хайтани — не те, над чьими шутками стоит смеяться, но почему-то не боится, когда ее переводят — вернее, приказывают, — помочь Риндо с документацией.       И когда она переступает порог просторного кабинета — темное гладкое дерево, прозрачные стекла и неожиданно уютный, мягкий диван оттенка абрикоса, — пряча чуть подрагивающие от волнения руки, Риндо встречает ее почти вежливо:       — Проходи, вон там твое место. Пустых разговоров не заводить, меня не отвлекать, не опаздывать. Все бумаги на столе, что с ними делать, ты в курсе.       Айри машинально кивает.       — Отлично, — Риндо опускает глаза вниз, на экран телефона — ей с порога видно, что он отвечает кому-то на сообщение. — А, и кстати… Не влюбляться.       К щекам приливает кровь. Айри вскидывает голову — до этого почтительно разглядывала носки своих черных туфель, — и возмущенно восклицает:       — Я и не собиралась! Я знаю правила.       Никаких связей между членами «Бонтен». Никогда.       Даже если очень хочется.       — Я не мог не предупредить, — спокойно отзывается Риндо, быстро печатая текст. Кладет телефон дисплеем вниз и смотрит на Айри, все еще мнущуюся возле двери — а та ощущает себя школьницей, которую вот-вот учитель отчитает за опоздание.       И сердце почему-то колотится так заполошно, боязно.       — Чего застыла? Проходи. Ты ведь с Коко работала?       — Да.       — Странно, обычно он своих никому не отдает, — прищуривается Риндо, обращаясь больше к себе, чем к Айри, которая на негнущихся ногах проходит к столу. Ставит на край сумку, одергивает узкую юбку и усаживается в кресло.       Отвечать не стоит, но она все же говорит, понимая, на что намекает Хайтани:       — Я хороший работник и не доставлю проблем. Перевод одобрил господин Хитто.       С остальными членами верхушки, кроме Коко, Айри незнакома — видела их в коридорах, идущих мимо — и, как и все остальные, опускала голову, боясь даже вздохнуть.       «Бонтен» — не только сотня крепких ребят, готовых взять в руки оружие по первому зову. Это огромный живой организм, работу которого поддерживают такие, как Айри: обслуживают склады, убирают офисы, разбираются с бухгалтерией, варят кофе и очищают коридоры от крови, в конце концов.       Господин Хаджиме, под крылом которого Айри работала, был человеком требовательным, вспыльчивым, заносчивым — мог жестко отчитать за допущенную ошибку, но никогда не переходил грань. Каким будет Риндо, Айри не знала — знала только, что в отличие от Хаджиме, безвылазно находящегося в здании, Хайтани часто участвовали в переговорах и так называемых операциях.       Название такое… Стерильно-обезличенное, скрывающее за собой жестокость и боль.       Она ерзает на стуле, чувствуя неловкость — Риндо уже давно уткнулся в бумаги, просматривая столбики цифр, но его присутствие незримо воздействует на нее. Айри все время ждет подвоха и никак не может расслабиться — ей кажется, что она громко шуршит листами, громко дышит, громко печатает очередную таблицу, сверяя данные.       Вечером Айри сбегает из кабинета с подступающим к горлу облегчением. Легкие, как и плечи, расправляются, избавляясь от сладкого аромата — она спускается на нижний этаж, чтобы взять себе кофе, и в лифте сталкивается с Раном.       Глянцевый, — думает Айри, глядя на начищенные ботинки, холодный отблеск камней в массивных, но изысканных кольцах и очаровательную улыбку.       — Какой? — спрашивает Ран, не переставая улыбаться.       — Первый.       Он нажимает на кнопку плавно, легко — механизм тут же подчиняется, начиная скольжение, будто бы и впрямь повинуется одному лишь движению старшего из братьев. Ран тихонько насвистывает мелодию — беззаботно, почти весело, при этом белоснежным платком оттирая кровь с правой кисти.       Айри старается не смотреть на него.       — Тебя перевели к моему брату, — произносит он, когда на табло высвечивается цифра «3».       — Верно, — подтверждает Айри.       — Работай старательно, Риндо не любит ленивых, — с усмешкой сообщает Ран, искоса поглядывая на нее.       Айри сдерживает эмоции, подступившие алыми пятнами к щекам — первое время было тяжело сдерживаться, видя к себе снисходительное отношение; с годами стало легче.       Она научилась, приспособилась — смеяться, когда нужно, и молчать, угодливо кивая, когда требуется. Быть очень вежливой, не путаться под ногами и хорошо выполнять свою работу — только так можно было выжить в этих стенах.       Только так можно было вырваться из удушливого болота, которое другие люди именуют «семьей», но на свою жизнь Айри не жаловалась. Она избежала участи быть проституткой в многочисленных борделях «Бонтен» — элитных и не очень; не стала распространителем наркотических веществ и даже не работала администратором в казино, где регулярно случались перестрелки.       Вместо этого она трудилась в здании из стекла и бетона — в тепле и почти безопасности под крылом Коко, который заметил ее усидчивость, старательность и высокую степень адаптации; вечером выпивала элитный коньяк, греющий внутренности лучше фальшивых признаний в любви, носила дорогие туфли и мастерски умела не замечать чужую кровь на изящных пальцах.       Невинную шутку, таящую в себе намек, Айри тоже в силах перетерпеть.       — Конечно, господин Хайтани. Спасибо, что сказали.

***

      В ее квартире, купленной всего два года назад и страстно ею обожаемой, на светлых прохладных стенах висят черно-белые картины, на полу, залитом лунным светом из огромных окон, простирается ковер с пушистым ворсом и пахнет неуловимо сандалом и пачули.       Айри стаскивает туфли, небрежно оставляя их лежать в центре коридора, стягивает с темных волос заколку, бросая ее на крохотный круглый столик — и, шлепая босыми ногами, отправляется сразу к бару.       К сладким древесным нотам добавляется свежий запах лимона — ярко-желтый ломтик падает в снифтер, параллельно Айри включает голосовую почту, прослушивая сообщения от матери — пять штук, каждое о том, что им нужно срочно поговорить.       Горло приятно обжигает — задумчиво катая бокал между ладоней, Айри вслушивается в высокий, с режущими визгливыми интонациями голос матери, мысленно прикидывая, достаточно ли она устала, чтобы со спокойной совестью принять ванну и лечь спать.       Выходит, что нет — Айри набирает ее контакт в списке вызовов, ставит на громкую связь, чтобы под монотонные гудки расстегнуть боковую молнию на юбке и позволить той упасть на пол, осев бесформенным черным комком.       — Наконец-то, — Рене начинает диалог с недовольного вздоха. — До тебя не дозвониться! Чем ты занимаешься целыми днями?       — Работаю, — Айри, подхватив телефон с бокалом, плюхается на широкий диван, стоящий напротив окна в пол. С блаженством вытягивает ноги, разглядывая узкие щиколотки — каждую легко можно обхватить, сомкнув пальцы, — на ум приходит нелепая мысль о том, что Риндо бы смог обхватить внахлест.       — Так много работы, что и минуты для меня не найдется?       Айри делает еще один глоток — морщится, проглатывая янтарную жидкость.       — Я звоню посоветоваться с тобой, — голос матери обретает твердость, — я устала и хочу развестись.       Айри разглядывает тканевый натяжной потолок — обошелся в три раза дороже пленочного, зато имеет высокий класс экологичности и паропроницаемость, — в чем-то же она должна о себе позаботиться, раз позволяет глотком осушить бокал до дна, вспоминая, что забыла поужинать.       Зато у нее имеется увлажнитель воздуха, а по утрам она ест шпинат с киви и яблоком.       — Что случилось?       — Так невозможно жить, я устала, — начинает говорить Рене с легким придыханием — очевидно, затягивается длинной тонкой сигаретой с ароматом ванили. — Я хочу, чтобы меня любили.       — А я думала, ты хочешь жить в комфорте и достатке, — равнодушно отзывается Айри. — Ходить с подругами в кофейню по утрам и иметь личного водителя. Во всех смыслах.       — Айри!       — Что? — она запускает руку в волосы, с наслаждением массируя кожу головы. — Разве ты меня не так учила? Предположим, ты разведешься, а дальше что? Я тебя содержать не смогу. Работать не сможешь ты. Какие варианты?       — Я потому тебе и звоню, зазнайка. Помоги мне — я хочу отсудить часть имущества.       — У вас брачный контракт и нет общих детей. Это пустая трата времени и сил.       — Но ты же работаешь на кого-то, кто может помочь? — очевидный намек.       — Нет, Рене, — Айри давно уже не зовет ее мамой, потому Рене ею никогда и не была. — Прекрати забивать голову глупостями.       — Значит, не поможешь?       — Не помогу, — соглашается Айри, накручивая прядь волос на палец. — Тебе это не нужно.       — И что мне делать? — давится возмущением Рене.       — Терпеть, — ядовито напоминает Айри.       Терпеть-терпеть-терпеть, потому что: с тебя же не убудет, верно, милая?       Просто будь повежливее с человеком, что обеспечивает нас и дает крышу над головой.       Улыбайся ему почаще, не показывай характер и не смей кривить в возмущении губы, когда он чавкает за столом или шумно сморкается в салфетку, — третий муж Рене в юности был простым работягой, хитрым, изворотливым, внезапно поймавшим удачу за хвост, когда его сестра вышла замуж за одного из членов якудза.       Он всю жизнь стремился к богатству и роскоши, хотел стать таким же, как те холеные мужчины в костюмах на заказ, ленно закатывающие глаза и приобнимающие своих дам в бриллиантах — хотел стать частью такого общества, но при этом всегда забывал, кто он сам — грубо вытесанный кусок дерева, что сгодится лишь на опилки.       Хотел обладать такими, как Айри или ее мать — утонченными хрупкими статуэтками, изнеженными, с тонкой кожей, не знающей палящего зноя или обжигающих холодом ветров; не понимая, что уничтожает их ценность, вертя в толстых коротких пальцах с заусенцами и мозолями.       Руки он действительно любил распускать часто. В разных смыслах.       Но ведь можно потерпеть — хочешь жить хорошо, Айри?..       — Вот значит, как, — после паузы нехорошим тоном произносит Рене. — Я тебя поняла.       Рене бросает трубку первой, оставляя неприятный осадок — Айри раньше перезванивала, не желая заканчивать разговор на такой ноте; в последнее время — перестала: годы шли, Рене не менялась.       От шуб и личной прислуги она все равно никуда не денется.       Айри потягивается, думая о том, что ей еще предстоит закончить с отчетом — она забрала некоторые бумаги с собой, что делать было строжайше запрещено, но Коко иногда позволял ей такую вольность; а задерживаться в кабинете и дышать с Риндо одним воздухом — не хотелось.       Сначала — ванна, — решает Айри. — Горячая, душистая, с шапкой пены и бликами от горящих свечей на воде с растворенной морской солью.       Когда она намазывает правую ногу кремом — в воздухе разливается тропический аромат кокоса, влажная кожа поблескивает маслянисто, — в дверь звонят. Айри вздрагивает, недоуменно поворачивая голову в сторону — экран видеодомофона вспыхивает бледно-синим, по квартире разносится требовательная трель.       Айри еще в коридоре узнает силуэт по ту сторону — взгляд выхватывает темный свитер, поблескивающую цепь вокруг горла, отпечаток усталости на лице.       Риндо Хайтани — в половину десятого, стоящий за ее дверью и нажимающий на кнопку звонка, — заставляет Айри почувствовать легкую дрожь.       — Господин Хайтани? — она распахивает дверь, предварительно накинув тонкий халат. — Что-то произошло?       — Просто Риндо, — бросает он, бесцеремонно входя внутрь.       Айри приходится отступить назад — просторная прихожая становится тесной, отсутствие белья на теле — отчетливым.       — Ты забирала из офиса документы?       Риндо смотрит на нее в упор, с толикой раздражения.       — Да, — сознается она, теребя кончик пояса. — Я забрала некоторую часть, чтобы закончить отчет дома и…       — Что запрещено.       — Я знаю! Но господин Хаджиме…       Айри осекается, проглатывая окончание фразы. Сказать про то, что Хаджиме негласно поощрял нарушение правил — подвести его под удар.       — Что — господин Хаджиме? Договаривай, — «подбадривает» ее Риндо.       — Ничего, — Айри поджимает губы, коря себя за глупость.       Риндо может наорать на нее — назвать тупой идиоткой, отчитать за нарушение правил. Может сообщить об этом Хитто — и Айри получит строгий выговор, первый из трех; что случается с теми, кто получает все три, она не знает, но догадывается.       Риндо может сделать что угодно, потому что — это было абсолютно ясно с первого дня, как она вошла в здание из стекла и бетона, — у членов верхушки ограничений нет.       Но вместо оглушительного крика или сухого щелчка пистолета Хайтани спрашивает:       — Где бумаги?       — В гостиной, — Айри прислоняется лопатками к стене, освобождая ему путь. — Я их даже не доставала еще.       Он проходит вглубь квартиры — чеканным ровным шагом, ни на миг не задерживаясь, моментально находит взглядом ее сумку и оборачивается, глядя на застывшую возле стены Айри:       — Какой отчет ты хотела доделать? Показывай.

***

      На часах почти полночь, когда Айри заканчивает печатать. В своем старом кабинете она бы управилась на час быстрее, но Риндо, сидящий возле нее, — причина нервозности: Айри промахивается по клавишам, путается в столбиках цифр и временами забывает, как дышать.       Сладкий цветочный аромат перебивает запах сандала и пачули, исходящий от ароматических палочек.       — Долго еще? — он убирает телефон, в который пялился все время, что она работала.       — Почти закончила.       — Хорошо, — Риндо зевает и чуть потягивается, разводя руки в разные стороны — краем глаза Айри видит, как свитер натягивается, обрисовывая грудную клетку; ладонью он почти задевает ее щеку — остается жалкий сантиметр, но скулу почему-то обжигает.       Она нервно поправляет полы халата, чтобы прикрыть обнаженные ноги — еще подумает, что она пытается его соблазнить.       То, почему Риндо сидит рядом с ней, а не едет к себе домой, она понимает: не доверяет.       Айри не понимает другого: почему он так спокоен?..       — Есть что выпить? — Риндо оглядывает гостиную, совмещенную с кухней.       Вопрос из вежливости — потому что для таких, как он, все доступно — проходи и бери.       — Конечно, — Айри порывается встать, но чужая ладонь тяжело опускается на ее колено, и она изумленно опускается обратно.       Всего секунда — Риндо убирает руку сразу же, как она садится на место, но кожа в месте, где он прикоснулся к ней, будто вспыхивает. Как короткое замыкание — внутри Айри что-то с шумом заискрилось, прошлось током по нервным импульсам, распространилось по телу, концентрируясь в животе.       Риндо уже возле бара, когда она, разлепляя ставшие сухими губы, хрипло говорит:       — Коньяк неплохой. И есть еще виски.       Цифры на экране плывут, когда она переводит взгляд на ноутбук. Плеск алкоголя кажется слишком отчетливым, запах, который она принимает за духи Хайтани — удушливым.       — Тебе налить?       — Да.       Он возвращается к ней, протягивая снифтер — Айри замечает, каким крохотным он видится в его ладони; осторожно берет так, чтобы их пальцы не соприкоснулись.       Отпивает — глоток слишком большой, горло дерет от горечи и кашля.       — Осторожнее, — Риндо стоит над ней, хмурясь. — Или ты хочешь напиться? Если да, то не проспи завтра. Я не люблю опоздания.       Она слабо улыбается.       — Я не напиваюсь.       Еще как напивается, но о таком вряд ли стоит сообщать начальнику. Особенно если он — Хайтани.       — Ясно, — кривая усмешка обрисовывает его губы, и это — почти первая яркая эмоция, которую она видит на его лице. — Действительно хороший работник. До завтра, Айри.       Риндо забирает бумаги, кивком прощаясь с ней — быстро покидает квартиру; шаги стихают в коридоре, громко защелкивается автоматический замок на двери — а она все еще сидит, глядя перед собой и смакуя собственное имя, произнесенное глухим шепотом.       Взгляд падает на снифтер, в котором поблескивает недопитый коньяк. Айри тянется к нему — прикасается губами к тонкому стеклу, понимая, что минутой ранее там были его губы — эта мысль кажется греховно-неправильной, но жутко волнующей, — и пьянящей, как высокоградусный алкоголь.       Запах духов Риндо не выветривается даже к утру.