Часть 1

      Мерный, едва слышный скрип кресла-качалки успокаивал его дух, как покачивания на руках матери успокаивали дитя. Да и вид услаждал взгляд. Хотя ребёнок уже был достаточно большой, чтобы самостоятельно просеменить по полу маленькими ножками и шустро сбежать от рук, ловящих его, он всё ещё прекрасно помещался у неё на коленях, как в колыбельке. Длинное полотно темной ткани, не чета той пышной вуали, в которую её, как богиню, драпировали скульпторы, покрывало её голову — и волосы, что чернее самой тёмной ночи. Ребёнок привычно хватался за густые локоны, ниспадающие с плеча, не дёргая, но держась, и ни один смертный не мог позволить себе такой же фривольности. Ни один смертный не мог пережить подобного, ведь касаться волос богини, которые как сама тьма, окутывают грани мироздания, смерти подобно.       Он отвернулся, мысленно с досадой обругав всех и вся коротким словом.       — Не стоит, — откликнулась она, будто читая его мысли.       — Не так я себе это представлял…       — А как? Жить вместе долго и счастливо и умереть в один день? Боги, как и короли, кажутся свободными в воле и выборе, практически всесильны творить желаемое, но на деле прикованы к своему престолу и своему домену множеством цепей. И их выбор может быть бременем тяжелее воловьего ярма для всего мира. Я не свободна. И ты теперь — тоже.       Он коснулся медальона на груди, внутри которого хранилась прядь волос. Будто второе сердце, горячее, пламенное и обливающееся кровью, казалось, в том месте на грудине остался отпечаток, так долго он носил этот медальон. За это время сила, исходящая от волос богини, пропитала его тело, наделив бессмертием.       — Ну помечтать-то мне можно?       Она улыбнулась, слушая его беззлобное ворчание, и прижала ребёнка к груди, бережно, как в последний раз, склонив голову. Сонные глазки, похожие на спелые до прозрачной черноты вишни, приоткрылись лишь на мгновение.       — Я должна вернуться. Особенно, если он и правда подыскивает себе подходящее воплощение.       — Чтобы остановить?       — Остановить? Нет, конечно, мы не вмешиваемся в дела друг друга, как это делают смертные. Но поддержать баланс я обязана. Если на той стороне всё придёт в беспорядок, беда придет и сюда. Беда большая, чем войны королей и тиранов. Этот мерзавец позволил мне вольничать, взяв на себя мои обязанности, и вот что натворил. Мне действительно необходимо вернуться.       — Я знаю.       — Но помечтать можно, — она улыбнулась, ногой остановила движение кресла и поднялась. Он шагнул навстречу, приобняв за плечи, и коснулся лбом её лба, опустив взгляд, поглядывая на спящего ребёнка. Покрывающие его головку волосы ещё не определились с цветом окончательно, темнея у корней, но точно решили, что будут сбиваться в лёгкие кудряшки и пушиться надо лбом.       Бывали моменты, когда он забывал, что она не обычная женщина и не просто мать, и что он сам не просто любящий и возлюбленный мужчина, а избранник богини. Представления о ней рознились от города к городу, где-то её почитали как саму смерть, где-то как благую хранительницу жизни, а где-то как покровительницу колдовства, но он предпочитал не ограничиваться такими однобокими суждениями. Даже если её волосы непроглядной тьмой однажды накроют мир, вернув туда, откуда всё берет начало и куда возвращается в конце, от того они не перестанут быть прекрасным украшением. Для него она была воплощением первобытной энергии, способной сотворить любое чудо. Даже то, что держала на руках, и он боготворил её за это.       Она посмотрела на своё дитя и внезапно сказала:       — Если их будет двое, то им не будет одиноко.       — О чём ты?       — Знаю, ты скучаешь… по тому, кого звал своим другом. Многое переменилось с тех пор, как он покинул нас. Но боги, даже смертные, не умирают так, как люди. И пока есть те, кто их помнит, те, кто в них верит и почитает, говорит о них и несёт в себе память и их наследие, они не исчезнут.       — То есть, ты хочешь сказать… ты можешь?..       Она покачала головой.       — Нет, не я. Он снизойдёт сам, как и прежде, ведь боги битв рождаются на поле брани. Вспомни, когда ты встретил его первый раз на своих бесконечных перепутьях, ещё до того, как стал зваться вестником богини смерти, вы сражались бок о бок против многих, и за его плечами уже было немало битв. Но он будет не тем, кого ты помнишь, и не будет помнить тебя, ведь прошлая жизнь для него чужая, — она замолчала, коснувшись ладонью его щеки и прикрыв глаза. — Боги крови выходят из рек крови, там, где её кроткие, живительные ручейки сливаются в единое могучее русло, словно тысячи тысяч вопящих голосов смертных…       Но никто не кричал, ни выжившие, ни раненые, ни тем более мёртвые. Над полями растеклась устрашающая для отгремевшей битвы тишина, точно как перед бурей. Наступающая армия продвинулась далеко вперёд, оставив усеянные бездыханными телами холмы, люди разбрелись в поисках воды и пищи, в поисках места для лагеря, и пока что эти проблемы были насущнее, чем забота о павших. Ближайший лес, наполовину срубленный, горел, оттуда доносился дым, запах гари и, как ни мерзко, восхитительно аппетитный, дразнящий душок жареной плоти. Зверье ли пеклось заживо или раненные, пытавшиеся укрыться в этом леске, для очутившихся в этом гротескном кошмаре разницы не существовало. Ближайшие речки и ручьи были завалены трупами, людскими и лошадиными вперемешку, вода замутнена кровью и ничем от неё не отличалась.       Он заложил широкий вираж и начал плавно спускаться, ступил на вытоптанную, разорённую и опустошённую землю. Она была прелой, влажной, и скользила под стопой. К тому же здесь, внизу, куда чётче дыма различался запах смерти, брошенных тел и нечистот.       Он сложил крылья и огляделся. Близилось утро, почти сутки минули со страшного боя, но не видно было ни похоронных, ни лекарей, ни даже мародёров. Последние то ли уже закончили своё бесчестное дело, двинувшись дальше с армией, вернувшись в её ряды, то ли не появлялись вовсе. В стороне вдруг послышался шорох и слабый стон, и он обернулся, плавным, парящим прыжком переместился к источнику звука. Им оказался раненный, расположившийся на куче трупов, как на лежанке, вероятно, из-под неё и выползший, в задубевшей от крови одежде и замотанный в чёрное от неё же знамя. Человек был жив и, скорее всего, выжил бы, окажи ему кто-нибудь помощь. Вот только некому было, и он пришёл сюда не за этим. Он поднял с земли обломанное древко копья, без наконечника, но острый скол палки послужил хорошей заменой — и ударил пережившего бойню воина в шею, даруя быструю смерть. Более милосердную, чем долгая гибель от голода, холода и грязных ран.       Ему не было дела до того, чьей армии и какому императору принадлежал этот солдат. После битвы не остаётся врагов — только лишь люди, и жрецы относились ко всем одинаково. Бродящие среди лекарей и помогающие им, считалось, что посланники богини лишь провожают в загробную жизнь подобно ангелам смерти, не имея никакого контроля над тем, когда и как умирает жертва, но иногда приходилось. Иногда они не только оглашали смерть, но и приносили её, как дар избавления — или как кару за деяния. Обрушиваясь на виновных, точно гнев небес, как сама крылатая смерть, от которой не убежишь и не спрячешься.       Проговорив тихие слова напутствия, он отбросил сломанное древко, выпрямился и коснулся ладонью груди, придерживая головку ребёнка.       Посреди поля боя, на которое вскоре слетятся падальщики, посреди этого смрада и ужасов, тихое сладкое сопение и спокойное биение сердца ощущались как никогда ясно. Он замирал всякий раз, когда ребёнок возился в переноске, едва слышно покряхтывая во сне, просто чтобы это почувствовать. Широкие полосы ткани, с помощью которых малыша укутали и пристроили у него на груди, изрядно давили на плечи, и потому он придерживал его руками.       Он оттянул край украшенного орнаментом полотна гимантия , из которого соорудили перевязь для ребёнка, полюбовался спящим сыном несколько секунд, убрал с его глаз непокорную, щекочущую чёлку, а затем двинулся дальше.       Она сказала, что ребёнок будет спать, пока не проголодается, и это было уже не первое побоище, которые он посетил, а значит, времени на поиски оставалось не так уж много. После нужно будет уже искать место для ночлега и чем кормить ненаглядное, но довольно капризное дитятко. И вряд ли за ближайшим холмом вдруг найдётся парочка коз или кобыл.       Шагая по вспаханной и вновь забитой копытами земле, мимо лежащих навалами тел, будто тут прошлась коса жнеца и сгребла их опосля стогами, он думал, что вслед за войной сюда придёт болезнь. Если не убрать это, хотя бы просто не сжечь — очередное поветрие унесёт не меньше жизней. И наравне с тем, столь щедро удобренная кровью и плотью почва в будущем, даже если за ней никто не будет ухаживать, даст богатый урожай. В этом тоже было что-то патетическое, волнующее. Прямо как в вечном противоборстве рождения и умирания.       Ребёнок вновь завозился, и он остановился, замерев на вдохе.       «Обернись. Обернись!»       Он послушался её беззвучного шёпота, сквозящего в порывах ветра. Ветер, будто издеваясь, по его следам гнал непогоду, и рассветное солнце заслоняли тучи.       Там, за его спиной, у заградительного вала, встретив смиренно коленопреклонённым свою смерть, с десятком стрел в спине, стоял на коленях воин, увенчанный золотым венком, будто короной. И растёкшаяся из-под него кровь была словно продолжение его багряной мантии. Золото покраснело от крови, как и всё вокруг. И казалось, будто он недвижим, застыл так навеки, будто памятник самому себе, величайшему или ужаснейшему из полководцев — потомки рассудят, но вдруг позади него глаз выхватил движение.       Мелькнула маленькая быстрая тень. Звонко прошлёпала по влажной земле и павшему знамени, бесцеремонно наступила на край плаща.       Он с замиранием сердца выдохнул.       Когда в прошлом они стояли у стены, покрытой фресками, тот, кого он звал своим давним другом, усмехнулся и сказал, что ему больше по душе, когда его изображают не человеком. Когда золотая маска свирепого вепря перестаёт быть просто маской. Из-за этого, из-за того, как восхищённые и вдохновлённые творцы преподносили его образ, многие и правда начали в это верить, представлять его человекоподобной свиньёй, зверем в доспехах подобно критскому минотавру, воображали с телом человека и головой кабана. Наверное, поэтому он явился именно в таком виде… ведь так о нём думали, и он находил это забавным, шутя, что самая сильная свинья — это самая толстая свинья, и именно поэтому он весит восемь сотен фунтов, а ростом с целого коня… Но каким бы он ни был, в каком бы облике не предстал, он всё ещё был…       «Один из нас!» — его победный клич и вторящее ему множество голосов, сколько бы дней и лет не прошло, не забудется.       Тело пока что было маленьким, он не доставал даже до плеча коленопреклонённого воина. А поставленные на копытца ножки казались слишком тонкими и слабыми, как и руки, он выглядел худощавым и нескладным, повязанные вокруг пояса обрывки какой-то одежды не скрывали выступающих рёбер. На светлой коже не было ни единого шрама. Жёсткая щетина на голове, повисшие ушки, выдающееся рыло и только-только пошедшие в рост клычки, самые кончики которых выглядывали между губ. Меч был слишком большим для него, длинный и тяжёлый настолько, что он даже не был способен его поднять, но это было, вероятно, лучшее из того, что можно отыскать среди брошенного на поле боя оружия, и он выбрал его.       Но его привлёк не только меч, блеск драгоценного металла тоже. Он уставился на венок из отлитых в золоте листьев лавра своими непроницаемо черными глазами с белёсыми точками зрачков, разглядывал долго и пристально, а затем потянулся за ним, по-детски жадно растопырил все четыре пальца с темными когтями. Меч был слишком тяжёлым, и он отпустил его рукоять, позволил вновь упасть на землю. Привстал, вытянувшись всем телом, срывая корону с чужой головы. Держа обеими руками перед собой, он достаточно долго разглядывал венок, удовлетворённо улыбаясь и воркуя что-то себе под нос, а потом попытался надеть. Не на голову, повесил на шею, как ожерелье, и остался этим весьма доволен. Вновь поднял меч с земли, покряхтывая от усилий, выпрямился — и наконец заметил человека неподалёку. Человека с крыльями и в шляпе из войлока, что смотрел на него всё это время со странной смесью радости надежд, нежности и страха перед неизвестным во взгляде.       Он склонил голову, заинтересованно двинув ушами, прислушиваясь. Несмотря на дикий вид, агрессии он не проявлял. Широкие чуткие ноздри хищно дёрнулись, когда человек с крыльями шумно выдохнул, присел и протянул ему руку, на раскрытой ладони предлагая золотое яблоко.       Нельзя сказать, что в черных с белым глазах совсем не было разума и лишь животные инстинкты, но это был совсем юный разум… практически новорождённый. Бесхитростный и любопытный. И он бесстрашно шагнул навстречу протянутой руке, волоча за собой тяжеленный меч, который ему так понравился.       Небо над ними было светлым, рассветным, тучи клубились у самого горизонта, далеко ещё, ветер лишь размазывал их и дым, стелящийся над холмами. Молнии было неоткуда взяться. Она возникла внезапно, прочертив сверкнувшую линию до земли, и ударила в потянувшуюся за блестящим яблоком запачканную кровью руку. Оглушающий гром разнесся по полю, будоража павших, будто даруя им способ высказаться.       Молний было несколько. Он зажмурился, крепко обняв и прижав к груди сына, а потому не видел и не мог сосчитать, но грохот не смолкал долго. Когда же он открыл глаза, у его ног лежал не зверь и не получеловек, а вполне обычный человеческий ребёнок. Ну или не совсем обычный. Слабое свечение, точно коронный заряд, плясало на коже и на кончиках пальцев, по-прежнему сжимающих так понравившийся меч, только вот теперь рукоять была до того большой, что те не могли на ней сомкнуться и обхватить как следует. Он сам был теперь с меч размером. Покрывающие голову короткие волосы приобрели розоватый оттенок, словно вымоченные в крови, свились с крупные кудряшки. Ушки остались слегка заострёнными — и только.       Он поднял лицо к небу, поднёс медальон в виде сердца к губам и едва слышно поблагодарил:       — Спасибо.       «Торопись. Буря приближается».       От ливня, который всё же настиг их спустя пару часов, он укрылся в пещере. Вода шумела снаружи и где-то внутри, в глубине уходящего вниз хода, прикрытого камнями. Он развёл небольшой костёр, чтобы согреться самому и согреть воды. Сумка, сделанная из ящика с ремнями, была намного вместительнее, чем казалась на первый взгляд, в такой ящик могло поместиться ещё с десяток точно таких же, поэтому ни с костром, ни со снедью проблем не возникло. Владеть подобными вещами, шалкерами, как их называли — это привилегия жрецов, вестников богини, которые вхожи в другое измерение. Как и крылья, способность летать они тоже получали там.       Его крылья сильно потрепались в путешествии и почти полностью пришли негодность, чтобы починить их, потребуется немало мембран ночных фантомов, поэтому он снял их и устроил из них лежанку для детей, укутав парой запасных одеял.       Оба всё ещё спали. Он коснулся розовой щёчки, стирая что-то, похожее то ли на грязь, то ли на копоть. Ребёнок скорчил недовольную мордочку, слепо отмахнулся как от мухи, потёр щеку кулачком и наморщил чуть вздёрнутый носик, который по-прежнему напоминал поросячий пятачок.       Он тихим шёпотом спросил в пустоту:       — Потребовалось так много сил, чтобы превратить его?..       В ответ раздался беззвучный смех, и взлетающий к своду пещеры дымок от костра колыхнулся, складываясь в текучую вуаль:       «Вовсе нет, хватило одного удара, но ты ведь знаешь… даже не близко. Он слишком шустрый».       Он усмехнулся, отметив про себя, что ни капли не удивлён. Сунул руку за пазуху, найдя в складках одежды крупный изумруд на цепочке, и перевёл взгляд на второго ребёнка, ощутив вдруг что-то похожее на лёгкий приступ паники, потому что он не знал, что будет делать с двумя маленькими детьми. Честно говоря, он слабо представлял себе, как справиться даже с одним, но определённо что-нибудь придумал бы. Ведь именно ради этого он и оставил позади почти всё, что имел.       «Всё будет хорошо».       Он согласно кивнул, погладив сына по голове, примял мягкие кудряшки. Прикосновение, должно быть, наконец, разбудило его, и ребёнок приоткрыл глаза, сонно щурясь. Они были как спелые черные вишни, однако при дневном свете больше походили на капельки тёмного дымчатого топаза, которыми украшали статуи его матери.       Это будет той ещё проблемой, объяснить, куда она делась, успокоить и заставить понять, что в ближайшее время мама точно не вернётся. И что ближайшее время — это не завтра, а завтра не настаёт через пять минут… и почему вдруг вместо матери появился брат. Наверное, их можно с полным правом считать близнецами или двойняшками, они не сильно друг от друга отличались, примерно одного размера и даже веса, и назначить старшего было бы затруднительно. Увы, не нашлось рядом повитухи, которая бы тому, кто в мир пришел первым, повязала ленточку на ножку, так что подрастут — сами решат.       Мелькнула такая саркастичная мысль, что только третьего для полного счастья не хватает, чтобы уж начался полный хаос…       «Хах, я подумаю над этим».