Пить и Желать/Drink and Desire

      Всё начинается, как и многие другие нежелательные и, казалось бы, незначительные вещи: с поцелуя.       Не с того, который сопровождается сладким напряжением, покалыванием под кожей и скачущим пульсом, зажмуриванием глаз и обменом дыхания в последние предвкушающие мгновения. Такие поцелуи бывают неаккуратными, с легким привкусом виски и совершенно спонтанные. Тугое сплетение пальцев вокруг галстука; сминание губ, ищущих языков и ласкающих рук.       Задыхающийся жар и стоны, твердое тело, прижатое к её собственному.       В последующие мгновения Гермиона пытается понять, что побудило её совершить такой поступок.       Когда она просыпается на следующее утро с тупой болью в висках и тошнотой в животе, она не может точно сказать, похмелье это или просто последствия её собственных неверных решений.       Если не считать этого, она может оценить холодное, пустое пространство рядом с собой в собственной постели. По крайней мере, её неосмотрительность не зашла так далеко.       Она не может себе представить, что было бы, если бы привела мужчину домой.       С тихим стоном она зарывается лицом в подушку и закрывает глаза. Она хотела бы, чтобы не работала с этим придурком — хотела бы, чтобы он был незнакомцем, с которым ей никогда больше не придется сталкиваться.       Гермионе лучше не думать, что Драко Малфой когда-нибудь позволит ей пережить это.        ***       Позволив себе двадцать минут поныть о собственном несчастье, она поднимается с кровати, роется в своих запасах зелий в кладовке на кухне и выпивает мерцающее голубое содержимое колбы с наклейкой «Антипохмельное зелье».       Гермиона не хочет встречаться с Малфоем после их вопиющей стычки накануне вечером после слишком большого количества выпитого в пабе, но хуже было бы просто не явиться на работу.       Несмотря ни на что, он — её партнер, и им нужно работать. Важная работа. Работа, которая требует, чтобы они провели весь день в обществе друг друга.       Но если она пошлет сову с заявлением о том, что не готова к работе, он увидит её насквозь и — не дай Мерлин — выйдет на связь. Поэтому она рассеянно выбирает юбку и блузку, влезает в свою мантию Невыразимца и оценивающе смотрит на себя в зеркале. Хотя зелье от похмелья сработало как надо, глаза всё же налились кровью, а на коже под ними после непродолжительного сна залегли тени.       Не зря она редко посещает эти встречи в Министерстве, и вот почему.       С её массой спутанных кудрей мало что можно сделать, но она произносит несколько основных заклинаний, чтобы смягчить цвет лица и усмирить волосы, пока ждет, когда сварится кофе. Наполнив самую большую кружку, которая у неё есть, она убирает палочку в кобуру и аппарирует в Уайтхолл.       Хотя часть её души надеется, что Малфоя нет на работе, к своему ужасу, она замечает его в Атриуме. Несмотря на её попытки незаметно проскользнуть в лифт, он легко догоняет её своими длинными шагами.       — Спасибо, черт возьми, — бормочет он, выхватывая кружку с кофе из её рук, делая большой глоток. — Я дерьмово спал.       За несколько мгновений, которые пролетают мимо, Гермиона не может придумать, что сказать в ответ. Она настолько поражена банальностью его приветствия, что не сразу возвращает себе свой кофе.       Конечно, она ничего не придумала.       Конечно, он помнит.       Он делает ещё один глоток её кофе, как будто она приготовила его для него, а не для себя — как будто это не её кружка — и смотрит на часы. Он наконец поворачивается к ней лицом, когда возвращает кружку, и их глаза на секунду встречаются.       Её пальцы обвиваются вокруг кружки, его горло дергается от глотка.       Затем он тише произносит:       — Ты в порядке?       Этого достаточно, чтобы она вышла из транса, в который погрузилась.       — В порядке, — резко кивнув, Гермиона разглаживает несуществующую складку на юбке. — Абсолютно в порядке.       Его взгляд задерживается на ней ещё на мгновение, как будто он хочет что-то сказать, прежде чем он кивает и отводит взгляд.       — Хорошо. В десять у нас встреча с Уэллс, и нам нужно закончить отчет за прошлую неделю. Ты знаешь, как она волнуется, когда…       Гермиона несколько раз моргает, её мозг погружается в толстый слой помех, пока он продолжает обсуждать пустяки их работы. Как бы она ни представляла себе, как Малфой мог воспринять их вчерашнюю оплошность, но никак не думала, что он может просто проигнорировать это.       Она смотрит на него, насупив брови, пока он молчит, засунув руки в карманы, когда кто-то заходит в лифт на третьем этаже. Он выглядит идеально, как всегда, его светлые волосы уложены, рубашка и жилет безупречны под мантией Невыразимца. Его брюки так идеально сидят, что она отказывается верить, что это не волшебство.       Тонкий слой золотистой щетины обрамляет его челюсть, подстриженная, как всегда, на одну длину. Она до сих пор помнит ощущение этой щетины на своих щеках. Как он обхватил её руки своими ладонями; как он провел зубами по её челюсти и пососал кожу на горле.       Как она выгнулась ему навстречу, соединив их бедра.       — Что? — спросил он, четко и спокойно, и она поняла, что пялится на него. Тепло нагревает её щеки, и она отводит взгляд.       — Ничего, — говорит Гермиона. — У тебя галстук кривой.       Это не так. Его галстук так же безупречен, как и любая другая его часть, и он поднимает одну бровь, но всё равно поправляет галстук с негромким: «Спасибо».       Лифт ползет к пятому этажу, и она жалеет, что не приехала раньше, чтобы пропустить самую оживленную часть дня. Она жалеет, что не успела на любой другой лифт. Но ей все равно придется провести с ним весь день.       Они — двое из немногих Невыразимцев, которым разрешено работать в Комнате времени, и глава Невыразимцев Уэллс была напарницей в их экспериментах более двух лет. Несмотря на то, что они не всегда ладят друг с другом, они работают с такой легкостью, которую она иногда не может понять. Раньше она жалела, что не взяла в партнеры кого-то другого, но Малфой — один из самых искусных волшебников, которых она знает, и его бесцеремонное отношение хорошо сочетается с её собственным.       Он больше ничего не говорит, когда лифт, наконец, достигает девятого этажа, и идет рядом с ней легким шагом.       Как будто все тревоги и неуверенность, которые мучают её, даже не затронули его. Может быть, для него совершенно типично подцепить случайную девушку в пабе после нескольких рюмок. Только она не случайная девушка — она его партнерша. Конечно, всё должно быть по-другому.       Какая-то часть её души жаждет что-то сказать. Спросить его. Сбросить с него холодный фасад, который он часто возводит, и узнать, значила ли она для него что-нибудь, или это была просто пьяная ошибка.       Но она знает, что лучше не делать ничего подобного. Ради спокойствия и стабильности их работы. Ради её собственного здравомыслия. Ради тщательного соблюдения всех аспектов своей жизни.       И если он собирается притворяться, что прошлой ночью ничего не было, она сможет сделать то же самое.        ***       Проблема с притворством заключается в том, что она не может полностью выкинуть из головы этот опыт. За все годы своей жизни Гермиона ходила на свидания, даже состояла в нескольких отношениях, но ни одно из них не зашло далеко. Она слишком предана работе, слишком увлечена своими друзьями. Долгосрочные отношения ей не светили, но она и не торопится остепениться.       Тем не менее то, что она поцеловала Драко Малфоя без всяких ожиданий — она даже не может вспомнить последовательность событий, которые привели к этому — нарушило её равновесие.       Иногда она ловит себя на том, что думает об этом, пока они работают: сосредоточенная морщинка пролегает у него на лбу, а уголки рта опускаются вниз. Время от времени ей кажется, что она чувствует его пристальный взгляд на себе, когда они начинают безмолвно экспериментировать, но когда она смотрит в его сторону, он всегда сосредоточен на чем-то другом.       Может быть, это ничто — один совместный поцелуй, который в конечном счете ничего не значит. Банальное событие, которое он уже вычеркнул из памяти, и то, как она задерживает взгляд на нем, должно смущать его.       И всё же она ничего не может с собой поделать.       — Невыразимец Грейнджер.       Гермиона выныривает из своих мыслей, когда к ней приближается глава Невыразимцев Уэллс, её каблуки цокают по блестящему полу Отдела Тайн.       — Да, Невыразимец Уэллс, — она расправляет плечи, чтобы посмотреть в глаза своей начальницы. Уэллс всегда была пугающей; Гермиона подозревает, что она всегда так будет думать. — В чём дело?       Женщина листает записку в своей руке, рассеянно помахивая другой.       — У меня есть приглашение на Международный магический симпозиум во Флоренции на следующей неделе, но я не смогу присутствовать. Мне нужен кто-то, кто будет представлять наш департамент и, если вы не против, я хотела предложить это Вам. — Гермиона удивленно моргнула.       — Для меня это большая честь. Спасибо.       — Хорошо, — Уэллс резко кивает один раз, — Это всего две ночи. Я пришлю детали позже. Я поручила Малфою забронировать номер в отеле, так что Вам не придется об этом беспокоиться.       Гермиона чувствует, как сердце внезапно замирает в груди.       — Невыразимец Малфой собирается…       — Спасибо, мисс Грейнджер. Я ценю это.       Уэллс уходит прежде, чем она успевает сказать что-то ещё, оставляя Гермиону с разинутым ртом, нервы скручиваются в тугой узел в животе.        ***       — Итак, — начинает Грейнджер несколько дней спустя, — Флоренция.       Малфой поднимает взгляд от своей работы и кладет палочку на стол перед собой.       — Флоренция, — глухо повторяет он, как будто это ничего не значит. — Нужно ли нам что-нибудь подготовить перед отъездом?       Гермиона сжимает губы в одну линию.       — Нет, насколько я знаю. Невыразимец Уэллс сказала, что ты забронировал номер в отеле?       — Комнату, да, — его взгляд вернулся к лежащему перед ним листу пергамента, глаза напряглись от сосредоточенности. — У тебя были какие-то особые пожелания?       Нахмурившись, она прикусила язык, когда у неё в голове закрутилась дюжина вопросов.       — Одна комната?       Он вздыхает, и этот вздох ей хорошо знаком. Они оба так вздыхают, когда кто-то отвлекает их от работы.       — Это всего на две ночи, и это люкс. У нас всё будет в порядке, — его взгляд останавливается на ней, и он, наконец, фокусирует своё внимание. Тень неуверенности пробегает по его лицу. — Или не всё в порядке?       Если бы она обладала чуть большей храбростью, возможно, сейчас был бы подходящий момент что-то сказать. Она не может не задаваться вопросом, разумно ли им двоим делить один гостиничный номер, учитывая последний раз, когда они были наедине вне работы. Но он специально ничего не сказал об этом, а она специально последовала его примеру, и ни один из них не сказал ни слова о том, как он прижимал её к стене, словно мог раздеть её догола и овладеть ею прямо там.       Она открывает рот, чтобы заговорить, но не совсем уверена в том, что хочет сказать. И она могла бы забыть об этом, если бы не то, как её взгляд остановился на нем. То, как его глаза опускаются к её рту, лишь на время, достаточное для того, чтобы она моргнула, а затем снова поднимаются.       Гермиона не уверена, что ей это не показалось.       — Нет, — вздохнула она, её горло сжалось, а сердце гулко забилось где-то между грудью и ключицами. — Я думаю, мы вполне можем пожить в одной комнате пару ночей.       — Не похоже, что что-то может случиться, — резко отвечает он.       Тепло заливает её щеки, и она глубоко вдыхает, в её голове всё смешалось от жары и воспоминаний. Их глаза снова встречаются, и Гермиона не может заставить себя говорить.       В глубине его серых глаз присутствует блеск, искра серебра, яркость, которую она не может разобрать, и это то, что она видела лишь однажды, за мгновение до того, как их губы встретились. Она не узнает его в том, как осторожно он себя ведет. Это страсть, желание и настоящий ад.       И всё исчезло. Он моргнул, и всё исчезло.       — Нет, — шепчет Гермиона, — ничего не случится.       Надев на лицо маску спокойствия, он возвращается к своей работе.        ***       Несмотря на сложную ситуацию со своим ближайшим коллегой, Гермиона испытывает трепет волнения, когда они встречаются в Департаменте транспорта, чтобы взять свой портключ во Флоренцию. Она всегда хотела побывать там, и она с нетерпением ждет нескольких докладов по неизведанной магии — и одной, специально посвященной их работе в области магии времени.       Пальцы Малфоя касаются её пальцев, когда они оба тянутся к ржавому кубку, когда тот загорается синим, но он отстраняется сразу же, как они приземляются уже во Флоренции, смахивая несуществующую пыль со своих брюк.       Волнение охватывает её всю дорогу до отеля, и в этот момент она понимает, что номер, который забронировал Малфой, представляет не более чем спальню с двумя кроватями, стоящими рядом, и небольшим коридором, ведущим в туалет. Он с минуту осматривает комнату, заглядывает в шкаф, а затем кладет свой уменьшенный багаж на кровать у окна.       — Этого будет достаточно, — говорит он бодро. — Сегодняшний вечер — это всего лишь вечеринка, а сам симпозиум начнется завтра утром…       — Я знаю, — Гермиона бросает на него взгляд. — У меня тоже есть наше расписание. Мы должны выехать через час.       Его щеки окрашиваются в бледно-розовый цвет, и он кивает в знак согласия.       — Часа будет достаточно.        ***       Она знает, что лучше не пить с Малфоем — и не потому, что они представляют Отдел Тайн.       Возможно, если бы она смогла выкинуть тот вечер из головы, все могло бы быть куда проще. Если бы она смогла проигнорировать их поцелуй, как это сделал он. И если бы не то, как он посмотрел на неё всего несколько дней до этого, словно хотел от неё что-то, чего она не знает, сможет ли дать. Но даже сейчас она не может понять, что это значит, потому что он никогда не проявлял никакого интереса, даже после того, как они целовались друг с другом до потери пульса.       Она предполагает, что неправильно его поняла — или, возможно, просто искала то, чего не было.       Вероятно, это её собственная нерешительность, которая заставляет её с легкостью выпить первые три бокала тосканского вина, и только после четвертого она понимает, что зашла слишком далеко. Глаза Малфоя тоже немного стекленеют, волосы взъерошены, ухмылка слишком свободная.       — Ты уже был во Флоренции? — спрашивает она, затем усмехается, откидывая голову назад, чтобы оценить потолок. — Конечно бывал.       Он все ещё обдумывает вопрос, затем говорит.       — Дважды. Один раз с родителями, когда я был маленьким, а другой раз с матерью, когда ей захотелось посетить магазины.       — Конечно, по прихоти Нарцисса Малфой могла бы отправиться за покупками во Флоренцию, — говорит Гермиона с усмешкой.       Малфой бросает её ещё одну из тех легких ухмылок, небольшие морщинки собираются вокруг его глаз, что она может наблюдать очень редко.       — Она склонна к излишествам, — он делит остатки последней бутылки вина между их бокалами, затем трет глаза и говорит. — Пожалуй, после этого нам пора идти спать.       Две ночи. Она должна выдержать только две ночи.       Не то чтобы она не могла себя контролировать, несмотря на доказательства обратного в последний раз, когда они пили вдвоем. Но это совершенно другое — это рабочая поездка. И Малфой ясно дал понять, что между ними ничего не будет. Эта мысль мало успокаивает её, когда внутренности выворачивает при одной мысли об этом.       Гермиона даже не знает, нравится ли он ей в этом смысле. Он ей точно не противен — для этого они слишком хорошо сработались вместе. И она не может отрицать, что он привлекателен, что иногда она наблюдает за его тщательной работой. Более того, она стала уважать его и то, как он стремится сделать больше в своей жизни после войны.       И, возможно, если бы он был искренне заинтересован в ней, это было бы не так уж и плохо. Возможно, у них могло бы что-то получиться — если бы не тот факт, что они работают вместе. Конечно, есть какое-то правило на этот счет, но Отдел Тайн работает настолько изолированно от остального Министерства, что она не знает наверняка.       А если и есть, то у неё не было повода узнать об этом раньше.       Многим Невыразимцам трудно встречаться, учитывая скрытый характер их работы, и это, как правило, может повлиять.       Она покрутила бокал, понаблюдав за плескающимся вином, прежде чем сделать глоток. Возможно, какая-то её часть жаждет заснуть и покончить с этим, пока она не сделала или не сказала что-то, о чем потом пожалеет.       — Я бы не против вернуться, — сказала она, — в любое время, что и ты.       Он опрокидывает в себя остатки вина и поднимается на ноги. Гермиона чувствует себя неуверенно на своих каблуках, и немного обнаженной в своем платье, пока они идут пешком обратно в гостиницу, ни один из них не хочет пытаться аппарировать после того, как весь вечер наслаждался вином.       Гермиона сжимает руки в кулаки, пока они едут в лифте на свой этаж.       Её сердце замирает, когда он вставляет ключ в замок.       И наедине в комнате, освещенной лишь лунным светом, просачивающимся сквозь прозрачные шторы, в воздухе повисает напряженная тишина, в которой чувствуется слишком много всего. Малфой тянется к галстуку, ослабляет узел, вытягивая шею. Её неустойчивое внимание задерживается на его пальцах, которые обычно ловкие и уверенные, не могут справиться с шелком. В итоге, он всё же справляется с галстуком, сворачивает его в рулон и кладет в шкаф.       — Тебе помочь? — тихо говорит он, жестом указывая на её платье.       Да, хочет сказать она. Раздень меня. Прикоснись ко мне.       — С молнией, — уточняет он.       Гермиона прочищает горло.       — Да, пожалуйста.       Она судорожно вдыхает, когда его пальцы касаются её обнаженной спины. Во рту пересохло. Его прикосновение задерживается лишь на мгновение, прежде чем он тянет молнию вниз, достаточно низко, чтобы она могла сама дотянуться до неё. Но не так низко, чтобы платье могло соскользнуть.       — Спасибо, — говорит она, наконец вдыхая.       Он дотрагивается до её волос, перекидывая локон через плечо, и она замирает, отчаянно желая увидеть его лицо.       — Завтра у нас долгий день, — говорит он, хотя не отступает ни на шаг.       Она чувствует тепло его тела на своих голых плечах, и ей хочется утонуть в нем.       Гермиона может только кивнуть. Собрав всё своё мужество, она поворачивается к нему лицом.       Что-то в его лице дрогнуло, когда их глаза встретились — что-то похожее на грусть или отчаяние, он хмурится и морщит лоб. Гермиона не уверена, что дышит, не уверена, что время не остановилось.       — Гермиона, — выдыхает он, пальцами проводя по её ключице.       Её затуманенный вином разум не может осознать то, как он смотрит на неё, как сжимается её грудь от его взгляда. Всё, что ей удалось сделать, это пробормотать:       — Ты же сказал, что ничего не произойдёт.       Они стоят так близко, что она чувствует, как быстро поднимается и опускается его грудь; она чувствует жар его глаз на своих губах.       — Я знаю, что говорил.       Его рука проходит по её шее, захватывает подбородок и проводит большим пальцем по нижней губе. Резкий вздох срывается с её губ.       — И ты согласилась.       — Я знаю, что согласилась, — повторяет она, высунув язык, чтобы попробовать на вкус его большой палец.       Когда она проводит языком по его пальцу, его взгляд темнеет, и он проводит пальцем между её губ. Она закрывает рот вокруг его пальца, вино в её крови помогает выдержать его взгляд, и она нежно проводит зубами по его пальцу, когда он вынимает его. Из его рта вырывается тихий стон, и этого достаточно, чтобы жар затопил её тело.       Он не отпускает её лицо, его серые глаза отливают серебром при свете луны, и она придвигается к нему настолько близко, что её грудь соприкасается с его. Её соски напрягаются и видны сквозь ткань платья, возбуждение растет внутри неё от того, как он смотрит на неё. Она чувствует, как он крепко прижимается к её талии, и прижимается ближе к его бедрам.       — Гермиона, — отчаянно говорит он снова, хотя на этот раз в её имени слышится предостережение.       Нежная ласка его дыхания на её коже на вкус как вино, и она высовывает язык, чтобы смочить губы.       Им обоим осталось совсем немного до края обрыва.       И она хочет упасть вместе с ним.       Затем её губы оказываются на его губах, разрушая стены между ними, осторожный танец. Прилив адреналина проносится сквозь неё при первом прикосновении их губ, при том, как его пальцы скользят по её шее, забираются в волосы, перебирают локоны.       Гермиона притягивает его к себе, наслаждаясь его прикосновениями. Его язык встречается с её языком, и там, где в прошлый раз он был интенсивным и неожиданным, в этот раз он медленно исследует. Она не уверена, сможет ли теперь отступить назад — хватит ли у нее сил притворяться дальше.       Прижав ее к стене, Малфой целует ее еще глубже, проникая языком между ее губ, а его другая рука притягивает ее ещё ближе за бедра. Его вкус — это вино и интрига, то, что она не должна хотеть, и то, что она хочет.       Ей нужно гораздо больше.       Обвив одной рукой его шею, она прижимается в нему, забываясь в его объятиях. Его ладонь находит её грудь, большой палец выводит медленные круги вокруг её соска, выступающему на тонкой ткани платья. С её губ срывается стон, и она жмется к нему, тянется к пуговицам на его воротнике.       Когда его рот покидает её, прокладывая дорожку вдоль её челюсти, посасывая чувствительную кожу шеи, она откидывает голову на стену, её разум затуманился, а кожа пылает. Какая-то её часть наслаждается мыслью о том, что она видит, как он раздевается, и она перебирает его волосы, периодически дергая их, слушая его приглушенные стоны в ответ, мнет воротник его рубашки, тянется к пряжке его ремня.       Она чувствует, как он прижимается к ней, жесткое доказательство его желания — и в этом есть сила, которой Гермиона никогда не ожидала.       Низкий, гортанный звук срывается с её губ от его прикосновений, от блуждающих движений его рта по её коже — она задыхается.       — Драко, — тихое всхлипывание с её стороны.       И тут же он напрягается, колеблется в середине поцелуя, его руки отстраняются. Он делает шаг назад, и она не видит его лица, когда он тихо произносит:       — Мы не должны этого делать.       Этого достаточно, чтобы застать ее врасплох, сердце колотится, голова кружится, и она не сразу отвечает. Все еще затуманенная вином, она шевелит губами, чтобы заговорить, даже когда он отворачивается от нее. И, возможно, у нее нет достаточно веской причины, почему они должны говорить — ведь даже сейчас ее тело мягкое и слабое от выпитого и желания — поэтому, она может только смотреть, как он проскальзывает на балкон.       Она хочет пойти за ним, заставить его поговорить с ней — она не может представить себе, как можно снова притвориться, что ничего не было. Но после всего, когда адреналин сочится из неё, она чувствует себя истощенной, измученной, готовой провалиться в сон.       Она не хочет заниматься с ним сексом, пока они пьяны — она не может убедить себя, что именно этого она сейчас хочет, — но она не может отрицать, что все равно хочет его, и эмоциональный удар от его отказа жжет.       Малфой задерживается на балконе, большая часть его лица скрыта дверью, но у нее не хватает смелости подойти к нему. Ее глаза слезятся от нахлынувших эмоций, которым она не смеет потакать, пока переодевается в пижаму.       Это не должно ничего значить для нее. Это не должно быть так больно.       Может быть, она думала, что все может быть по-другому. Если они смогли забыть о том, что это случилось один раз, то второй раз — это совсем другое дело.       Но он не возвращается, и она подавляет разочарование, бушующее в ее груди, зарываясь в одеяло, и одинокая тихая слеза впитывается в подушку, когда она погружается в сон.              На следующее утро Гермиона провожает его взглядом, пока он ходит по комнате, и если бы не то, как её тело всё ещё поет от осознания его присутствия, она могла бы подумать, что всё это выдумала. Малфой едва взглянул на неё, не ответив на четкое «Доброе утро», и посмотрел в зеркало, поправляя пару выбившихся прядей волос.       Было странно наблюдать за чем-то столь интимным — видеть, как он собирается для семинаров, в то время как она обычно видит итоговый результат. Сейчас, когда его воротник расстегнут, а галстук завязан на шее, когда он поправляет запонки, Гермиона наблюдает за ним.       Он замирает, встретив её взгляд в зеркале. Впервые выражение его лица меняется.       — Ты в порядке?       Сложив руки перед собой, как будто это могло защитить её от боли, она открывает рот, на кончике языка звучит «Всё хорошо». Но она колеблется, делая шаг к нему.       — Мы собираемся поговорить об этом? — говорит она вместо этого, ненавидя легкую дрожь в своем голосе.       Малфой смотрит на неё, его горло дергается от глотка. Он заканчивает с запонкой праздным движением, прежде чем сказать: «Нет».       Простота этого слова снова пронзает её, и она быстро моргает от скопившихся слез. Он вздрагивает от того, что, должно быть, видит на её лице, потому что вздыхает, а его плечи немного опускаются.       — Я не знаю, что тебе сказать, Гермиона. Прошлая ночь была ошибкой. Мне жаль.       Ошибка.       Печаль сменяется болью и горьким, необузданным разочарованием.       — А та ночь в пабе? Это тоже было ошибкой?       Его глаза на мгновение закрываются.       — Да.       Слеза вырывается на свободу, и она смахивает её, гнев берет верх, когда она смотрит на него.       — Хорошо, — справляется она, обнимая себя крепче. — Тогда забудем об этом.       Она знала — всё это время, возможно, какая-то её часть знала, что они не подойдут друг другу. Что они только работают вместе. Что их общая история слишком длинная, чтобы что-то действительно изменилось.       Но она не знает, как забыть то, что он заставил её почувствовать.       Она поворачивается, чтобы уйти и продолжить готовиться. Она попробует найти другую комнату, чтобы остаться на ночь, потому что Мерлин знает, что сейчас она не сможет провести с ним больше времени.       — Гермиона, — выдавливает он.       — Не надо, — фыркает она. — Ты уже достаточно сказал. Наслаждайся симпозиумом.       — Грейнджер.       Она уходит, не желая, чтобы он видел её слезы. Не желая потакать тошнотворной трещине в груди, которая угрожает расколоть её надвое.       Проблема в игнорировании ситуации заключается в том, что им предстоит провести вместе два дня на одной конференции, и, хотя она может как-то от него сбежать, они должны представлять Отдел Тайн единым фронтом. Кроме того, их интересы совпадают, поэтому они записались на большое количество одинаковых докладов. У неё не так уж и много способов избежать его присутствия.       Ни прошло и часа, как он появляется рядом с ней, высокий и невозмутимый, и тихо говорит:       — Мы всё ещё работаем вместе. Ты не можешь полностью избегать меня.       — Ты мог бы позволить мне попробовать, — выдыхает она.       Взгляд, который он бросает на неё, настолько типичен, в нем чувствуется раздражение, что её пронзает боль.       — Ты можешь игнорировать меня, когда мы вернемся, если хочешь, — говорит он, засовывая руки в карманы. — Или ты можешь выслушать меня.       — Ты сам сказал, что мы не будем говорить об этом.       Они вместе идут в аудиторию, в которой будет следующий доклад, и Гермиона натягивает на лицо дежурную улыбку, когда видит группу из Министерства Франции.       — Я и не хочу говорить об этом, — раздражается он, как только они проходят мимо, — но я знаю тебя — и я бы предпочел, чтобы это не повлияло на нашу работу.       Она тоже не хочет, чтобы до этого дошло, если честно. Ей нравится ее работа в Отделе магии времени, и он нравится ей в качестве партнера. Мерлин знает, что, если Уэллс переназначит одного из них, она окажется до ужаса несчастной. Но она не знает, что делать с тем, что она стала чувствовать к нему. С тем, как она жаждет его прикосновений.       — Тогда мне нужно время, чтобы переварить это, — бормочет она. — Ты не можешь так целовать меня и говорить, что это была ошибка.       Его челюсть напрягается, но он все равно садится рядом с ней.       — Мы были пьяны. Оба раза мы были пьяны.       Это чувство немного остужает ее гнев, но она не может справиться с беспокойством, которое поселяется внутри нее из-за подтекста. Что, может быть, они хотят друг друга, только когда пьют. Может быть, он хочет ее, только когда выпьет.       Эта мысль жалит по-другому. Что трезвая версия Драко Малфоя не интересуется её трезвой версией.       — Прекрасно, — выдыхает она. — Мы были пьяны.       Последнее, что она хочет делать, это спорить о том, действительно ли она заинтересована в нем, во время доклада, который больше всего привлек ее внимание, поэтому она роется в своей сумке в поисках пергамента и пера, раскладывая их на столе перед собой. Малфой делает то же самое с тяжелым вздохом, и его локоть задевает ее локоть, когда он наклоняется.       — Мы пойдем на ланч.       Она бросает на него короткий взгляд, но тут же отворачивается, когда понимает, как близко они сидят. Их колени достаточно близко, чтобы соприкоснуться под столом.       — Может быть, у меня другие планы, — отрезает она, не желая полностью подавлять свое раздражение. — Знаешь, здесь есть люди, которых я не видела годами.       — Тогда я пойду с тобой.       Гермиона поджала губы.       — Ты не приглашен.       Его нога прижимается к ее ноге.       — Гермиона, не делай этого.       — Не делать что? — шипит она. — Целовать тебя и притворяться, что это ничего для меня не значит, а потом проигнорировать это, как будто вообще ничего не произошло? Дважды?       Когда он только делает глубокий вдох и выдыхает, она раздраженно фыркает и поворачивается обратно к передней части аудитории, где спикер готовится к семинару.       Наконец, он тихо говорит, прижимаясь плечом к ее плечу:       — Я никогда не говорил, что это ничего для меня не значит.       У Гермионы нет ответа на это, и ее глаза снова щиплет от горячих слез. Она поворачивается обратно к спикеру, поднимая перо дрожащими пальцами, и больше ничего не говорит.              День проходит незаметно, ни один из них не желает обсуждать прошедшую ночь, но и не заинтересован в том, чтобы полностью забыть об этом.       Возможно, Гермиона знает, что лучше не настаивать на этом, ведь если между ними что-то произойдет помимо пары украденных пьяных поцелуев, это повлияет на их работу. Если у них все пойдет наперекосяк, работа может стать ее личным кошмаром.       Но она не знает, как ощутить прикосновение его рук к себе, тепло его взгляда, эту искреннюю улыбку, которую она так редко видит, и не позволить себе что-то чувствовать к нему. Она никогда не была из тех, кто ищет случайных связей, и она не может решить, будет ли лучше или хуже, если она хотя бы раз выбросит его из головы.       Хуже, несомненно.       Потому что даже сейчас она жаждет его между своих ног, тепло и влага накапливаются всякий раз, когда она думает о прошлой ночи. Когда она думает о том, как он может побаловать ее. Они оба взрослые люди, и нет никаких причин, по которым они не могут согласиться на такое — помимо очевидного списка причин, по которым это не очень хорошая идея.       Семинар магии времени достаточно стимулирует ум, чтобы отвлечь ее от его присутствия рядом с ней, от того, как его рука время от времени касается ее руки; от того, как она несколько раз чувствует на себе его взгляд.       На самом деле она, конечно, не планировала обед, поэтому после следующего сеанса — явно менее интересного — они отправляются в ресторан на площади рядом с заведением, чтобы отведать свежего хлеба и макарон. Они тщательно обходят упоминания о вчерашнем вечере, вместо этого обсуждая новую методологию, которую они могли бы применить в своих исследованиях.       Потому что, если ничего другого нет, у них есть это. Годы общих знаний между ними и страсть к одной и той же области магии. Их умы работают удивительно схожим образом, и прошло много времени с тех пор, как она чувствовала, что не может ему доверять.       Может быть, именно поэтому сейчас ее задевает то, что он не чувствует себя комфортно, разговаривая с ней. Ей тоже не совсем комфортно в этой ситуации, если честно, но предпочтительнее выяснить все, что происходит между ними, чем позволить этому кипеть и гнить.       Малфой достает копию их расписания из своей сумки, пока они потягивают лимонную воду.       — Сегодня днем еще два сеанса, — говорит он, — а потом мы открываем вечер. Я полагаю, у тебя уже есть планы на ужин со всеми остальными твоими друзьями здесь?       Она открывает рот, чтобы возразить, когда его рот кривится в ухмылке.       Если честно, она устала с прошлой ночи, измучена их спорами, а завтра у них впереди еще целый день.       — Никаких планов, — тихо говорит она. — Хотя я не могу представить, что смогу долго бодрствовать сегодня вечером.       Она оставляет остальное невысказанным: что она больше не хочет с ним пить. И она знает, что будет лучше, если они дистанцируются на личном уровне, если хотят сохранить свои профессиональные отношения.       В его глазах все равно мелькает что-то похожее на понимание.       — Я видел пиццерию дальше по дороге от нашего отеля. Возможно, мы сможем договориться насчет еды навынос.       Ее накрывает волна облегчения.       — Это звучит идеально.        ***       Как оказалось, вечер пиццы в гостиничном номере — это именно то, что ей было нужно. Надевая шорты для сна и майку, Гермиона чувствует, как напряжение немного спадает с нее, когда они выбирают разнообразную пиццу на его кровати и переходят к непринужденной беседе.       Это ощущается горько-сладко, когда она понимает, что все это снова рухнет после того, как они вернутся домой, но пока она может позволить себе тешиться мыслью, что они могли бы быть чем-то большим, чем просто коллегами. Она не осмеливается снова вспоминать предыдущую ночь, когда он совершенно ясно выразил свои чувства по этому поводу. Что он не хочет ее такой — и это все, что она может сделать, чтобы сдержать боль от этого.       Малфой смотрит на нее, потягивая воду из стакана, как будто он хочет сказать что-то, чего она не хочет слышать. Как будто он хочет возобновить их предыдущую дискуссию.       — Знаешь, дело не в том, что ты мне не нравишься, — говорит он наконец, и между ними повисает напряженная тишина. Он одет в футболку и пижамные брюки — самые повседневные, которые она когда-либо видела на нем, — и он вытягивает свои длинные ноги во всю длину кровати. — Я просто… не хочу, чтобы ты так думала.       Застигнутая врасплох, Гермиона долго смотрит на него, прежде чем отвести взгляд.       — Не имеет значения, что это такое.       — Это действительно имеет значение.       — Это не значит…       — Ты посмотрела на меня так, как будто я сказал, что нахожу тебя отталкивающей или что-то в этом роде.       Гермиона втягивает воздух. "       — А ты?       Он закатывает глаза. "       — Конечно, я, блядь, не… не глупи.       — Я не веду себя глупо. — Гермиона ощетинивается от такого заявления. — Что еще я должна думать, когда ты говоришь мне, что каждый раз, когда ты прикасался ко мне, был чертовой ошибкой? — Ее голос повышается, когда она говорит, часть ее разочарования прорывается наружу. Она отводит взгляд.       — Не бери в голову. Я забыла, что мы говорим не об этом.       Сжав челюсти, он пристально смотрит на одеяло. Когда он говорит, его голос такой тихий, что ей приходится напрягаться, чтобы расслышать его.       — Ты не смотришь на меня так, когда не пьяна.       Слова неожиданно врезаются в нее, ее желудок скручивается в узлы. У нее никогда не было причин думать, что между ними что-то есть, кроме тех случаев, когда они пьяны.       — Это то, что ты… — Она дергает себя за волосы. — Может быть, если бы ты когда-нибудь дал мне какой-то намек на то, что…       — И именно поэтому я этого не сделал.       Гермиона хмуро смотрит на него, ее глаза горят от давления скапливающихся слез, но она смаргивает их обратно. Она не может сделать это снова.       — Прекрасно, — выдыхает она. — Я иду спать.       Технически, они целовались всего дважды, и нет никаких причин, по которым это должно так сильно тяготить её. За исключением того, что каждый поцелуй переворачивал её мир с ног на голову, отчаянный и затяжной, чем просто прикосновение губ.       И да поможет ей Мерлин, но, глядя на него сейчас, все, чего она хочет, — сделать это снова.       — Пожалуйста, поговори со мной, — говорит он.       — Ты сказал мне, что не хочешь говорить об этом.       — Еще меньше я хочу, чтобы ты ушла.       Гермиона колеблется, зажмурив глаза, но остается сидеть на кровати, лениво расставляя тарелки на столе, чтобы занять руки.       — Если ты хочешь этого, зачем отталкивать меня? Зачем притворяться, что все это ничего не значит? В тот первый раз ты полностью проигнорировал то, что произошло.       Печальные серые глаза устремлены на нее, что-то похожее на смирение и поражение отражается на его лице. Как будто он предпочел бы обсуждать что-то другое, и это просто необходимое зло. Возможно, он не хочет терять ее как партнера по работе, но и не хочет ее по-настоящему.              — Потому что, — говорит он наконец, отводя взгляд, — мы оба знаем, что из этого ничего не выйдет. Мы работаем вместе. И это… легче игнорировать то, что это вообще произошло. — его голос понижается чуть сильнее. — Я могу игнорировать мысль о том, что ты хочешь меня только потому, что я не могу смириться с тем, что это может быть всего на одну ночь.       Гермиона смотрит на него, ошеломленная, ее разум пытается разобрать слова, чтобы они приобрели смысл. Молчание затягивается в тревожную нерешительность, которая колючками пробегает по ее коже.       Он делает вдох.       — Я знаю, что не смог бы этого вынести.       — Ты думаешь, я хочу просто секса с тобой, — говорит она.       Когда она пытается взглянуть на ситуацию объективно, она почти замечает это. Но он не незнакомец, которого она однажды подцепила в пабе. Они работали вместе в тесном взаимодействии уже много лет; они привыкли полагаться друг на друга так, как она не полагается даже на своих друзей.              Он как бы безразлично пожимает плечами.       — Да. Может быть. Я не знаю. — Наконец он снова смотрит на нее. — Что еще ты можешь от меня хотеть?       От этих слов у нее все переворачивается внутри, пробуждая ту её часть, которая привыкла видеть в нем нечто большее, чем она когда-либо думала.       Гермиона качает головой, не в силах понять, что он говорит.       — Так сильно...— выдыхает она. — Гораздо больше, чем это.       Сомнение, написанное на его лице, пронзает ее насквозь, как будто он не знает, как ей верить. Ее внезапно поражает, что он убедил себя, что она не хочет его, что она просто не могла его хотеть.       — В любом случае, это не имеет значения, — говорит он после долгой паузы. — Потому что мы работаем вместе.       Какая-то ее часть не может до конца осознать, что они обсуждают это таким разумным способом, но, когда она думает об этом, она совсем не удивляется. Они привыкли вместе решать проблемы в своей работе.       Его взгляд скользит, чтобы встретиться с ее, и он легкомысленно пожимает плечами, что противоречит серьезности разговора.       — Это все, что я имел в виду, когда сказал, что это была ошибка. Не то чтобы я этого не хотел или что это ничего не значило.       — Хорошо. — Гермиона слишком устала, чтобы спорить, и она не хочет давить, если он уже принял решение. Даже если она не согласна. Потому что они не узнают, стоит ли это того, если они никогда не попробуют. — Как скажешь. Я думаю, что собираюсь немного поспать.       — Хорошо.       Его взгляд следит за ней, пока она убирает свои вещи с его кровати, и только когда она устраивается на соседней кровати, она понимает, что ее руки дрожат. Все ее тело кажется мягким и неуверенным, как будто ей чего-то не хватает — и она точно знает, чего именно.       Она до сих пор помнит вкус его губ на своих накануне вечером.       Свет все еще горит — Малфой не сделал ни малейшего движения, чтобы устроиться в постели, и смотрел в потолок, когда она взглянула на него. Как будто он пытается отговорить себя от того, чтобы сказать что-то еще.       — Спокойной ночи, Малфой, — говорит она, натягивая одеяло до подбородка.       Его голос мягкий, побежденный.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       Он по-прежнему не двигается. В этой ситуации есть что-то почти комичное, несмотря на то, что каждая ее частичка уязвлена его логичным отказом. Она знает, что это не имеет смысла, что они будут играть с огнем в своих соответствующих карьерах. Потому что ей нравится работать с ним, но он ей нравится.       И, возможно, это стоит риска.       Медленно она протягивает руку к другой стороне своей кровати, снимая одеяло с подушек. Она ничего не говорит — не знает, что она могла бы сказать, — но намек на веселье тронул ее губы, когда его внимание переместилось на открытое пространство рядом с ней. Его равнодушный взгляд встречается с ее собственным.       — Что ты делаешь? — спрашивает он низким голосом.       — Ничего, — шепчет она, затаив дыхание. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что, если ты заинтересован в том, чтобы присоединиться ко мне, здесь есть место. — Она поворачивается к нему лицом, набираясь храбрости. — Я не пьяна, и я не собираюсь прекращать хотеть тебя утром.       Он снова смотрит в потолок, поджимая губы, как будто расстроен. Как будто он не знает, как справиться с ситуацией.       — И, если ты действительно не хочешь этого делать, — добавляет она, когда он не двигается, — мы забудем об этом, и я больше не буду поднимать эту тему.       — Грейнджер, — выдыхает он, ее имя — тихий выдох. — Ты знаешь, что я хочу.       — Тогда иди сюда.       Собственная наглость застает ее врасплох, но какая-то часть ее не знает, как просто упустить такую возможность. Потому что какая-то часть ее знает, что это финал. Если они вернутся в Лондон с неразрешенным вопросом, то больше никогда не заговорят об этом.       Они оба слишком прагматичны, чтобы пересматривать уже принятое решение.       Может быть, это отличается от всего остального, что они делали. Может быть, если они оба сделают этот шаг добровольно, с полным пониманием и осознанием этого, пути назад не будет. Никакого притворства, даже когда они вернутся в Лондон. Она не хочет ничего из этого забывать. Не хочет притворяться, что ей все равно.       — Ты не знаешь, о чем просишь, — выдыхает он.       — Я знаю достаточно хорошо.       С тяжелым выдохом он машет рукой, и свет гаснет.       Кровати находятся достаточно близко, чтобы почти соприкасаться, и она усмехается, когда он просто перекатывается со своей на ее. Лежа на боку, он встречается с ней взглядом в тусклом свете луны.       Внезапно на нее накатывает волна нервозности, но она все равно борется с беспокойством.       — Если мы сделаем это, — шепчет она в тишину между ними, — я не позволю тебе притворяться, что этого не было.       Дразнящая теплота пробегает по его губам.       — Я устал притворяться.       Когда его рот находит ее рот, Гермиона уступает всему, что проходит через нее — всем сомнениям, нерешительности, замешательству, которые мучили ее, — и она позволяет себе погрузиться в ощущение его губ на своих. Поцелуй медленный, неуверенный, совершенно не похожий на их первый.       Прикосновение его рук к ее лицу кажется благоговейным, как будто он боится, что она может просто сломаться. Как будто он пытается запомнить строение ее лица. Одна рука скользит по ее подбородку, в волосы, и он притягивает ее лицо ближе, его язык ищет ее собственный и проникает в ее рот.       Хриплый вздох срывается с ее губ при ощущении этого, его теплого тела, прижатого к ней.       И Гермиона отдается той своей части, которая жаждет этого, которая желала его дольше, чем она даже знает. Только сейчас она задается вопросом, может быть, тот первый поцелуй в конце концов не был такой уж ошибкой. Или, может быть, они готовились к этому моменту годами.       Эта мысль придает ей смелости, когда она тянется к краю его футболки, и он приподнимается, когда она стягивает ткань через его голову. Она позволяет своему взгляду на мгновение окинуть его фигуру, серебристую полосу шрама, которая поблескивает в свете луны. Она проводит кончиками пальцев по одному из них, чувствуя на себе его пристальный взгляд; она жаждет утонуть в его теле. Попробовать каждый из его шрамов на своих губах.       Вместо этого она снова целует его, смещаясь так, чтобы оказаться под ним, так что тепло и давление его тела угрожают затмить все остальное.       Потому что она не знает, что будет дальше — что будет после этого. Все, что она знает, это то, что она хочет этого, хочет его, и это точно не на одну ночь. Что бы еще ни случилось, какие бы ограничения им ни пришлось обойти — сегодня ей все равно.       Когда его руки находят ее поясницу, стягивая майку, она выгибается на кровати, и он снимает ткань с ее тела. Его губы находят ее шею, ключицы, чувствительные полушария грудей. Его имя срывается с ее губ сдавленным стоном, пальцы скользят по его лопаткам, когда она полностью отдается ему.       Пока его язык прокладывает дорожку вдоль каждого дюйма ее тела, его руки тянут за ее шорты и трусики, чтобы найти ее разгоряченную сердцевину, уже намокшую для него.       Его серые глаза вспыхивают, когда они встречаются с её глазами, за мгновение до того, как она полностью растворяется в нем. Она может видеть неуверенность даже сейчас, даже когда они оба находятся во власти друг друга. Даже когда она была обнажена перед ним.       — Да, — выдыхает она, — Драко.       Его имя превращается в неразборчивый крик, когда он прикасается к ней, задевая ее клитор, скользя пальцами между ее стенок. Когда он следует за ней губами и языком, выпивая ее, так, словно его мучает жажда.       Ее спина выгибается над кроватью, ее пальцы тянут его волосы, ее ноги сжимаются с криком, когда он толкает ее ближе, ближе, ближе…       Она с криком переваливается через край, освобождение проносится через нее, отдаваясь дрожью под кожей. Тяжелое, прерывистое дыхание срывается с ее губ, ее зрение затуманено, когда она прижимает его к себе.       Его взгляд скользит вверх, чтобы встретиться с ее, в его глазах появляется серебряный блеск, а на губах расплывается ухмылка, когда он целует внутреннюю сторону ее бедра.       Какой-то тихий, далекий голос в глубине ее сознания подсказывает, что теперь они не смогут вернуться назад.       Гермиона притягивает его к себе, но он прокладывает извилистую дорожку поцелуев вдоль ее тела, задерживаясь на бедрах, груди, шее. Дотянувшись до его пижамных брюк, она стягивает их с его бедер, во рту пересыхает, когда она обхватывает ладонью его твердую длину.       Он резко выдыхает, когда его глаза снова ищут ее, губы приоткрываются, когда она проводит рукой вдоль него, проводя большим пальцем по капельке влаги на кончике. Она жаждет почувствовать его внутри себя — потерять себя всеми способами, которыми он может заставить ее почувствовать выше себя.       Расположившись над ней, он протягивает руку, чтобы убрать выбившийся локон с ее щеки. Прижимает поцелуй к ее губам. И когда Гермиона углубляет поцелуй, пробуя себя на его языке, она выравнивает его головку у своего входа. Желание переполняет ее, адреналин наполняет ее вены, когда она обвивает ногой его бедро.       Он отстраняется, покрывая быстрыми, отчаянными поцелуями ее подбородок.       — Ты уверена? — спрашивает он, дергая ее за волосы, чтобы их глаза встретились. — Мы не сможем… мы не сможем изменить это.       — Я не хочу ничего менять, — выдыхает она, — и не мог бы ты, пожалуйста, перестать сомневаться, хочу ли я, чтобы ты был внутри меня прямо сейчас?       Медленная, дразнящая улыбка расползается по его лицу, прежде чем он запечатлевает легкий, как перышко, поцелуй на ее подбородке.       — Принято.       Одним плавным толчком он входит в нее, заполняя ее, и осознание его присутствия проникает в нее так, что больше ничего не остается. Низкий стон срывается с ее губ, когда он двигается, растягивая ее, опираясь на предплечья.       Гермиона кивает один раз, с придыханием:       — Хорошо.       И крик срывается с ее губ, когда он почти полностью выходит, прежде чем снова вонзиться в нее. Его темп медленный, дразнящий, мучительный, и она купается в затянувшемся удовольствии от этого, ее спина выгибается на кровати, чтобы принять его глубже.       Она проводит ногтями по его лопаткам, притягивая его обнаженное тело к себе, обвиваясь вокруг него, когда он толкается быстрее, сильнее, погружаясь глубоко в нее с каждым движением бедер.       Их дыхание смешивается, губы соприкасаются, когда Гермиона чувствует, что снова приближается к краю, тугая спираль напряженно сжимается в ее центре, жар расцветает и наполняет ее вены.       — Драко, — выдыхает она, дергая его за светлые волосы. Ее голова кружится от силы ее удовольствия, от всеобъемлющего ощущения его внутри.       Он врезается в нее еще сильнее, срывая радостные крики с ее губ, когда его пальцы находят чувствительные нервы ее клитора.       И она переливается через край, его имя звучит на ее губах, она цепляется за него так, словно не хочет никогда отпускать — и он следует за ней через край с еще одним толчком и низким стоном, тяжелое дыхание скользит по ее влажной от пота коже.       Уткнувшись лицом ей в шею, он крепко обнимает ее, когда они оба пытаются отдышаться, сердце Гермионы колотится в бешеном ритме. Ее тело поет о нем, о его вкусе на ее губах, о ощущении его внутри нее.       Он наклоняется, доставая свою палочку, чтобы наложить противозачаточные чары, и, наконец, его взгляд поднимается, чтобы встретиться с ее взглядом. Улыбка кривит ее губы, и, несмотря на это, она нервничает — как будто он может снова отдалиться от нее, как будто он может оттолкнуть ее.       Но он только целует ее в лоб, откидывая несколько локонов в сторону, и устраивается рядом с ней. Гермиона прижимается к нему, когда его руки обнимают ее — и, не говоря больше ни слова, соскальзывает в сон с улыбкой на лице.        ***       Заключительный день симпозиума проходит заметно более оптимистично, чем накануне.       Гермиона подозревает, что это может быть как-то связано с их ранним утренним пробуждением в душе. Не раз она ловила Драко на том, что он беззастенчиво пялится на нее во время их семинаров, и когда его пальцы под столом соприкасались с ее собственными, она вплетала его руку в свою, едва сдерживая улыбку.       Она должна верить, что у них все будет хорошо.       Что это не пойдет им во вред, как в личном, так и в профессиональном плане. Она должна верить в то, что они поняли друг друга, научились сотрудничать — а она знает, как часто их умы работают в тандеме.       Какая-то праздная часть ее осознает, что она тоже познала его сердце. Возможно, это произошло гораздо раньше, чем она предполагала вначале, а возможно, это просто кульминация многих вещей, в которые она поверила за эти годы.       И не больно, что он заставляет ее сердце трепетать, а желудок скручиваться от предвкушения.       Она ловит его взгляд, его серые глаза пристально смотрят на нее, несмотря на семинар в передней части комнаты, но она не может заставить себя отвести взгляд. Он сжимает ее руку, в уголок его рта подрагивает от эмоций, даже когда он берет перо и возвращается к лекции.       Гермиона устраивается на своем месте, ее плечо касается его.       Давным-давно она научилась доверять своим инстинктам и полагаться на них. Теперь она не может не верить, что это было очень хорошо.