Лекарство для души

      По ощущениям он не был здесь очень давно. Может несколько десятков, а может и сотню другую лет, хотя в действительности минуло лишь несколько месяцев с того момента, как он спускался сюда последний раз, в самые недра черепа Титана, проверить сырьё для очередного гримволкера. Каменная стена с треском раздвигается под воздействием магии, и Белос заползает внутрь, всюду разбрасывая мерзкую слизь проклятия. Конечности отваливаются, оставляя в слизи целые кости, но бывший император… бывший человек, всё равно тянется вперёд, между остатками прошлых Золотых Стражей. В соседнем помещении стоят похожие на ванны ёмкости, засыпанные доверху землёй.       — Должно быть ещё одно… — тяжело рычит Белос, осматриваясь, и с дрожью в теле отбрасывая переднюю лапу, словно ящерица хвост.       Из всех ёмкостей, только одна заполнена ровным слоем и выглядит нетронутой, а из толщи земли торчит, словно голая ветвь, бледная рука очередного гримволкера, которому так и не было суждено встретить своё рождение. Зато стать запасным вместилищем — как раз.       — Посмотри, что с тобой стало, Филипп. Глаза Белоса расширяются, а из горла выходит утробное рычание. Силы ещё остаются, пусть он и разваливается в прямом смысле на части. Обернувшись, монстр замахивается ещё пока целой лапой, трансформируя её в лезвие, и прорезает силуэт, появившийся в дверном проходе. Однако тот не исчезает.       — Прочь! ПРОЧЬ ОТ МЕНЯ!       — Я не смогу уйти до конца твоих дней, брат, — качает головой Калеб, грустно смотря на то, что когда-то было его родной кровью. — Но даже в посмертии, я не хочу, чтобы ты всегда оставался таким.       — Ничего теперь не поделаешь, Калеб! Твоя гадкая ведьма одарила меня этим, и пока я не сниму проклятье, то таким останусь… Белос сплёвывает тёмную субстанцию на пол вместе с обрывками фраз, и, вспомнив, что хотел сделать первостепенно, рывком устремляется к ванной, вселяясь в гримволкера, покоившегося там. Раздаётся страшный грохот, с каким разрывается на куски земля, и мёртвенно-бледная фигура со светлыми волосами вырывается наружу, изгибаясь в агонии. Глаза сияют ярко голубым, а из-под сползающей кожи без конца сочится грязь.       — Ещё не готов… — тяжело вздыхает Филипп, понемногу беря контроль над проклятием и не позволяя новому телу превратиться обратно в смесь грязи и костей, — …но так всё равно лучше.       — Ради этого ты меня убил? — задаёт вопрос Калеб. — Чтобы в итоге стать чудовищем?       — Я сделал это ради тебя самого, глупец!       — Чтобы спасти мою душу…       — Да! И я спас её, — шатаясь, Филипп подходит к брату, с трудом выпремляясь и становясь одного роста с ним, — ты совершил грехопадение, но стал мучеником. Господь простил тебя! Ради твоего блага я сам пошёл на тяжкий грех…       — Услышь себя, Филипп, — вздыхает старший Виттебейн, полуоборачиваясь к пещере за спиной и окидывая рукой остатки Золотых Стражей. Черепа и кости, покоящиеся вместе с золотыми масками. Белос поднимает взгляд и видит над остатками призраков. Всех тех, кого он самолично убил. С жесткостью, без какого-либо милосердия. — Дело ведь не только в словах, и не только во мне. Дело в поступках, что ты совершил здесь после всего, что между нами случилось. То, что ты делал — непростительно, братец.       — Мне и не нужно твоё прощение… — выплёвывает младший Виттебейн, проходя мимо фигуры брата и фокусируя взгляд на выходе, — …Калеб.       — Я говорю не про себя. Филипп останавливается на пути к выходу из пещеры, отчего-то задумавшись над последними словами брата. Вздохнув полной грудью, бывший император наконец обуздывает проклятие и подстраивает новое тело под себя; кожа становится светлее и перестаёт таять, волосы меняют окрас и седеют, а на теле появляется старая одежда. Поддерживать прежний облик без подпитки всё равно долго не выйдет, но сейчас — даже такая маленькая победа доставляет Белосу удовлетворение. Он неспешно оборачивается к брату и спрашивает:       — А про кого тогда? Калеб поднимает руку и указывает пальцем вперёд.       — Сперва, ты должен будешь простить себя сам, — продолжает старший Виттебейн, но голос его становиться на миг опечаленным. — Видит Бог, с тобой это почти невозможно.       — Почти, — шипит сквозь зубы Белос. — Я не испытываю ни капли сожаления. Я не виноват ни в чём из произошедшего.       — Ты сам-то в это веришь? Призраки Золотых Стражей одновременно поворачивают головы, смотря на своего убийцу сквозь золотые маски, и тот знает, что все они смотрят на него глазами родного брата.       — Так… было нужно, — Филипп медлит, поджимая губы, но его голос по прежнему звучит уверенно и с вызовом, — я стремился к праведным делам, брат. Стремился избавить мир от этих грязных порождений ада… от этих… ведьм! Мои поступки нисколько не отвратительны, если знать, что я делал их только ради…       — Своего блага, — заканчивает старший Виттебейн.       — …Блага всего рода людского! Тебе ли упрекать меня в двуличности, Калеб.       — Значит, та девочка, — по твоему тоже одна из «грязных ведьм»?       — Луз? — на мгновение удивляется Белос, затем пренебрежительно ухмыляется в лицо брата. — О, эта мерзавка действительно предпочла ведьм своему роду, — ухмылка на миг пропадает, а сердце где-то глубоко внутри, под слоем грязи и мрака, отдаёт тянущей болью, — прямо как ты, однажды… Не волнуйся, братец, я спасу и эту несчастную душу, когда закончу начатое…       — Мне безразлична её судьба, Филипп. Речь сейчас о тебе, — Калеб снова вздохнул, сотрясая воздух. Не будь его фигура немного подсвеченной во тьме, Белос подумал бы, что разговаривает с настоящим живым братом, а не с призраком или видением, — что было в равной степени фальшивым для него.       Белос разворачивается, делая шаг навстречу к выходу, но брат никак не оставляет.       — Как мы дошли до такого? Как ты, мой добрый, милый младший брат… в итоге стал «этим»? Сердце Филиппа сжалось от боли где-то глубоко внутри. Немыслимая печаль и горечь захлестнули мысли, не позволяя сделать и шагу больше. Печаль переросла в обиду, — жуткую несправедливость, которую Филипп ощутил в тот момент, как увидел брата целующимся с ведьмой в лунной ночи. Обида переросла в гнев, — который он испытал от предательства, и который заставил схватиться за роковой кинжал и первым нанести удар.       — Хватит… говорить об этом.       — Во всём этом есть моя вина, — печально продолжил Калеб. — Я не уследил за тобой. На правах старшего брата я должен был оберегать и заботиться о тебе, направлять на истинный путь.       — Заткнись! — рычит Белос, вновь обрастая ранами, из которых сочилось проклятие.       — Но я не сумел. Не смог. За это я могу только просить у тебя прощение.       — О нет, ты всё прекрасно смог, брат, — язвительно отвечает бывший император, шокированный услышанным, — благодаря тебе, я тот, кем всегда мечтал стать. Величайший охотник на ведьм из когда-либо существовавших! Праведник, который идёт по пути Господа! Я всё и всегда делал… — Филипп вдруг резко умолкает, издавая сперва тихий смешок, а после — горько усмехаясь над своими же словами. Не был он великим охотником на ведьм, раз даже не смог умертвить обитателей Кипящих Островов, на свершение чего положил сотни лет жизни. Не был и праведником, ведь за одно только братоубийство он будет гореть в преисподнии до скончания веков… Что-то внутри Белоса отозвалось почти забытыми чувствами, будто из массы грязи, скопившейся внутри тела гримволкера, рождаются человеческие эмоции. Вновь появляется всепожирающая скорбь, обычный, свойственный каждому человеку страх, и наконец последнее — отвращение, но не к кому-то другому.       — Теперь ты чувствуешь, — спокойно говорит ему Калеб.       — Ч-что?.. Филипп не до конца понимает. Но когда складывает всё воедино, то кидается к брату с осознанием. На лице, в ярких голубых глазах, пляшет огонёк испуга.       — Что ты со мной сделал?!       — Дал твоей душе исцеление. Какая бы гнилая она не была к этому моменту, но именно чувства сейчас наполняют её жизнью. После скажешь спасибо.       — Ересь! Я этого не просил! Я не хочу переживать всё это вновь и вновь, я… я уже не могу терпеть всё это, — Филипп срывается, его дыхание становиться тяжёлым и частым, глаза в страхе бегают по сторонам, по всем тем атрибутам ужаса, что неразрывно связаны с его долгой жизнью. Гнилые кости и черепа, сломанные палисманы, многочисленные записи об островах, книги и магические глифы. Венцом всего был зазубренный кинжал с вековыми следами крови на лезвии, торчащий из стопки книг и будто дразнящий. Символ грехопадения одного человека.       — Как же я… стал таким. Младший Виттебейн опирается руками о стол и долго всматривается в записи перед собой. Гальдерстоун, древесина палистрома, лёгкие каменотёса, чешуя селкидомуса, кости ортета… Выученные наизусть названия, — материалы для создания гримволкера.       Фигура брата к тому моменту пропадает из пещеры, будто его никогда здесь и не было; призраки предыдущих Золотых Стражей тоже исчезают.       Ярость захлёстывает Белоса внезапно, трансформируя руку в тёмную субстанцию, что вгрызается в дерево стола и разрывает его изнутри. Записи разлетаются во все стороны, на пол летят щепки и остатки книжных переплётов. Субстанция перетекает на пол и оплетает упавший окровавленный кинжал, притягивая его к Белосу. Когда рука с трудом, но возвращается в нормальную форму, бывший император на мгновение заносит клинок над собственной грудью, но затем резким движением прячет его за пазухой и направляется к выходу из пещеры.       Лунная ночь здесь такая же тихая и прекрасная, как и в человеческом мире. Единственное, что Коллекционер сделал правильно, по мнению Белоса. По остаткам черепа Титана огромное тёмное нечто с множеством глаз ползёт к замку звёздного ребёнка, быстро перебирая конечностями и оставляя за собой длинный грязевой след. Кинжал слился с телом монстра и теперь покоится где-то глубоко внутри. Там же, где находится ещё живое чёрствое сердце, в которое упирается лезвие. Филиппу так даже спокойнее.