Встреча, о которой ты возможно будешь жалеть…

      Поздним вечером, завершив смену, Антон брёл по спальному району, погружённый в глубокое изнеможение, и дождь заливал асфальт, дробя жёлтые отсветы фонарей в дрожащих зеркалах луж. Где-то высоко, за свинцовой пеленой туч, пряталась луна, но низкая хмарь не пропускала ни луча, и лишь сизая мгла давила на город, точно погребальная плита.       Мужчину слегка покачивало, и не от выпивки, хотя перед выходом он и глотнул дешёвого пойла, чтобы согреться, а от глубокого, вязкого истощения, от которого кости ныли, а мысли расползались, как табачный дым на ветру. Снова сработала его проклятая отзывчивость: после смены согласился помочь коллеге разгрузить фуру без всякой надбавки — у того двое детей, трудные времена, и язык просто не повернулся отказать. Теперь он волочил ноги, словно побитый пёс, продрогший до костей, в грязной куртке, пропахшей потом и заводской столовой.       Переулок, зажатый между угрюмыми пятиэтажками, встретил его тёмным провалом, разбавленным лишь тусклым глазком единственного фонаря вдали, а воздух здесь был плотным и многослойным - смесь мусора, едкой кошачьей мочи и затхлой подвальной сырости обволакивала липкой пеленой. И вдруг нога зацепилась за горлышко разбитой бутылки, колено с маху впечаталось в обжигающе холодную жижу, и острая боль прострелила ногу, пока он барахтался, пытаясь подняться, а липкая грязь уже облепила ладони и въелась в ткань брюк отвратительными тёмными разводами. В свои тридцать пять он почувствовал себя потерявшимся ребёнком, потому что любая безотказность оборачивалась новыми ссадинами, и огромное равнодушное мироздание, казалось, лишь злорадно усмехалось его простодушию.       — Эх ты, растяпа…       Прошептал он, сплёвывая дождевую воду, горькую, как само разочарование, и губы дрогнули в слабой кривой усмешке, больше похожей на гримасу боли.       В глубине его голубых глаз мелькнула тень самоиронии и бессильной досады, тут же смытая потоками дождя.       А потом что-то изменилось, и дело было не в ветре: ледяное остриё коснулось затылка, парализуя волю, и страх, густой и беспричинный, поднялся из самой глубины, когда из непроглядного мрака под аркой, что вела во двор, проступила фигура. Сначала Антон принял её за высокого человека в светлом плаще. Антон сам обманывал себя, цепляясь за привычную логику, списывая всё на игру света и пелену дождя, потому что ну не может такого быть. Просто не может.       Фигура застыла посреди переулка и просто стояла, окутанная редкими вспышками фонаря, и когда движение прекратилось, Антон наконец разглядел её, и горло сдавил леденящий первобытный ужас.       Вода струилась по глянцевой, ослепительно белой шерсти, не оставляя и следа влаги, лишь подчёркивая неземную белизну, испещрённую пятнами пепельно-серого. Одно тонкое заострённое ухо стояло торчком, другое было надорвано на самом кончике, а длинный пушистый хвост цвета снега лениво покачивался, словно маятник, отсчитывающий чужие секунды. И глаза, вертикальные зрачки-щели, врезались в темноту и прожигали насквозь потусторонним огнём. Всё в этом создании было чуждо земному, и осознание этого ударило под рёбра болезненным толчком, выбив воздух из лёгких.       Взгляд существа, лишённый явной угрозы, источал ледяное презрение и вселенскую скуку. Оно взирало на Антона как на назойливое насекомое, беспомощно бьющееся о стекло, и пасть была приоткрыта, обнажая острия клыков.       — Чего развалился, мешок с костями? — голос, похожий на скрежет щебня по стеклу, проскрёб по натянутым нервам, тем не менее звуча по женски завораживающе. — Загораживаешь дорогу и воняешь…       Существо глубоко, по-звериному втянул воздух, и пронзительный взгляд скользнул по осколкам бутылки:       — Потом, перегаром дешёвого пойла… и глупой добротой.       Стыд полоснул горячей волной, бросив Антона в суетливую, неуклюжую попытку подняться, но прежде чем рассудок успел вмешаться, в груди уже всколыхнулась он, та самая безотказная отзывчивость, что вечно опережала инстинкт самосохранения. Слова сорвались с губ сами, слепым рефлексом, на краткий миг перекрыв и шок, и леденящий страх:       — Простите! Я не хотел! Вас не поранило?       Глупость сказанного обожгла язык, но тревога в голосе была неподдельной, почти детской. Он не отрываясь смотрел на осколки разбитой бутылки, которые покоились у самых её лап, острые, поблёскивающие в тусклом свете фонаря, и где-то под рёбрами, глубже страха, шевельнулась простая, навязчивая мысль: а вдруг она наступила? Вдруг порезалась этим стеклом? И от этой мысли, такой земной и нелепой перед лицом потустороннего, ему стало почти тошно.       Таинственная девушка замерла. Алые зрачки дрогнули, скашиваясь вниз, к стеклянной крошке, и в их потусторонней глубине вспыхнула искра неуловимого изумления, словно треснула вековая корка вселенской скуки. А затем тишину разрезало сухое, короткое фырканье.       Существо плавно, с хищной грацией, скользнуло мимо мужчины, и в этот краткий промежуток, когда расстояние между ними сократилось до ничтожного, его накрыло.       Плотная волна запаха — озон, сырая земля, проломилась в грудь, вытеснив остатки воздуха. Сразу следом, ниже рёбер, распустился ледяной бутон, пронизывая солнечное сплетение колючими иглами. Дыхание склепа. Антона качнуло, земля стала зыбкой, по глазам мазнули тёмные пятна. Воздух вокруг фигуры вдруг пошёл рябью, и очертания переулка поплыли, словно отражение в потревоженной воде, вызывая глухую, подкатывающую к горлу тошноту.       И сквозь эту муть он видел дождевые капли, что скатывались по белой шерсти, не оставляя мокрых дорожек. Вода просто исчезала, будто натыкаясь на невидимый барьер.       Изнеможение целого дня, тупая боль в колене, стыд за собственную безотказность, горький привкус дешёвого пойла, всё это в один миг переплавилось в ужас. Чистый, животный, лишённый примесей. Он боялся не клыков, и не когтей, он боялся чуждости, которая смотрела на него из вертикальных зрачков и дышала обжигающим холодом. Антон коротко, судорожно глотнул воздух, пытаясь подавить тошноту, но тело уже одеревенело, скованное ледяной коркой шока, а слабость накатывала волнами, одна за другой, оставляя только дурноту и первобытный страх.       Она уже отступала в темноту, и оттуда, из клубящегося мрака, донёсся её голос, она бросила через плечо, прежде чем окончательно раствориться, и слова прозвучали приглушённо, но с той чёткой, властной интонацией, что напоминает удар колокола в пустом храме:       — Лучше убирайся домой, дурачок… Ночью не место душам вроде твоей. Запомни этот смрад запоздалого страха.       И с последним звуком она истаяла, бесшумно, как тень, уходящая в глубины ночи, оставив после себя лишь колеблющийся воздух и запах озона.       Антон застыл посреди грязного переулка, скованный оцепенением, и его нелепая попытка проявить участие лопнула мыльным пузырём, оставив лишь липкую плёнку стыда и леденящий след от встречи.       «Что… что это было?» — пронеслось в сознании, словно эхо, затерявшееся в бездонном колодце, а перед мысленным взором всё ещё стояли: алые угли, пылающие в сизой мгле, вертикальные зрачки, надорванное ухо, хранящее молчаливую летопись былых битв, двухцветный хвост, мерно покачивающийся в такт вечности, и странное амбре, смесь озона, сырой земли и пыли, всё ещё витало в воздухе, напоминая о её призрачном присутствии.       Стыд вспыхнул на щеках жарким румянцем, смешиваясь с ужасом, сковывающим горло, но даже дрожа всем телом, с грязью, стекающей по вискам, он понимал: нужно двигаться, нужно дойти до дома.       Стена воды яростно хлестала по спине, подгоняя, и Антон поплёлся прочь, спотыкаясь на каждом шагу, сквозь спящий глухим бесчувственным сном город, где ни огонька в окнах, ни шороха, ни единого звука, лишь хлёсткий дождь да редкие фонари, чей угасающий свет лишь подчёркивал безразличие каменной пустыни к его потрясению. Никто не видел, никто не знал, никто не придёт на помощь, и он остался один на один с чудовищным знанием в огромном равнодушном засыпающем городе.