augen auf

Он хотел ее убить. Прямо сейчас — вывернуть все конечности наизнанку, сломать и испортить, заставить ее испытывать унижение, страх и остаточный гнев, которого, впрочем, для сопротивления ей бы не хватило. Крошить ее кости в труху, лицо вынуждать гримасничать, подыгрывая приближающейся смерти, кровь принудить искать себе другой приют, вне тела Элевен — чтоб она стекала жалкими струями, потоками, раскрашивая Элевен в прекрасные цвета: оттенки красного, которого так не хватало этой лаборатории. Не как мажущие яркие фломастеры, коими Элевен любила рисовать себя с Питером, нет, гораздо глубже — роскошнее. Элитный символ — знамя превосходства Генри: кровь, кровь, кровь. Синоним опасности. Однако, что ж. Генри не успевает. Заминка схватывает его всего на пару минут — он ошеломлен. Растерян. Сначала. После — пришел гнев. Ненависть. Желание растерзать Элевен, приговорить ее к страшным мучениям, как самый справедливый в мире судья. Но этого времени хватило, чтобы Элевен, здраво рассудив о своих шансах в этом поединке, поспешила скрыться. Она была маленькой и юркой — бегала, на удивление, быстро. Как чертова тень. Его тень — реверсивное отражение. — Куда ты, Элевен? Решила поиграть со мной в прятки? — он бросил ей насмешливо вслед, наблюдая за тем, как ее шаги отблеском пронеслись мимо, скрылись за углом — на выход из радужной комнаты, и куда-то далеко. На самом деле Генри далеко не до смеха, и в голосе трудно маскировать презрение. Генри поднялся; зажмурился, чтобы избавиться от головокружения: в один момент, когда Элевен слушала его монолог, она, в страхе и ужасе, оттолкнула его к стене, заставив крепко удариться головой. Даже будучи всесильным Генри не обходили человеческие слабости. Разные. «Маленькая дрянь слишком многое о себе возомнила», — Генри подумал и ощетинился. После постарался вычеркнуть из своей головы грязное слово: оскорбление. Он не собирался до такого опускаться. Потратив буквально несколько секунд на осмысление ситуации, решил, скалясь сильнее, что еще не все потеряно. Элевен не сказала ему ясного: «нет»; она просто оттолкнула его к стене. Явно в страхе. Точно в страхе — она, конечно, просто боится. Верно, боится — это нормально: Генри запачкан в чужой крови, а его взгляд режет без ножа; остр и холоден, и, что важнее — абсолютно безумен. Казалось, погаси свет в этой комнате — и его зрачки будут продолжать полыхать, светится красноватым пламенем сумасшествия и кровожадности. Ведь Элевен не могла его предать? Отвергнуть, бросить? Ведь так? Генри хотел в это верить. Он даст ей еще один шанс — пожалуй, даже половину шанса. Если она пренебрежет им — то он избавиться от нее. Все просто и логично. А пока он дернул головой, размял шею пальцами, прижал плечи к голове — несколько раз моргнул и, выдохнув, сделал шаг на выход из радужной комнаты. Но, конечно, сначала ее стоило поставить на место. Голова у Генри продолжала болеть — и он не был уверен, связано ли это с клокочущим у него в разуме безумием и норадреналином в крови или с тем, что Элевен сделала ему больно. В любом случае — она заслужила наказание. «Или, может, не стоит?» — он размышлял, выискивая ее по стерильным — когда-то — лабораторным коридорам. Генри не знал, куда точно она пошла — может, в южное крыло, там, где размещался персонал? Или куда-то на нижние этажи? Ищейкой Генри не был, и просто так ощутить Элевен, может по запаху, может по ее силам, он не мог. «Я могу безвозвратно потерять ее доверие» — Генри подумал, смотря на очередной труп охранника — убитого только что, одним движением головы. Потом он вспомнил о том, что Элевен, не раздумывая, применила к нему силу — к единственному человеку, который был к ней добр, к единственному, кто смог бы ее принять и понять — и злость в крови Генри закипела с новой силой. Он придумает что-нибудь. Позже — когда найдет ее. Попытался вспомнить, каково это — играть в прятки, ненароком касаясь своей прошлой жизни. В прятки он играл единожды, со старшей сестрой, но в любом случае лишь ради того, чтобы проверить широту своих способностей. Тогда он уже знал, как легко с помощью них можно убивать, можно погружаться в чужой разум. Но он подумывал и о других вариантах. Например… Закрыл глаза, останавливаясь возле одной из ничем непримечательных белых стенок — попытался не обращать внимание на завывание сигнала тревоги — руками оперся прямо на стену, выдохнул. Он хотел сконцентрироваться на Элевен — поймать ее в своей темноте, заставить свои силы работать в другой сфере. Искать. Есть. Он ловит ее силуэт у себя в голове всего на секунду — но ему этого вполне хватает. Наверное, это нечестно. Подумав об этом, он вытянул уголки губ в улыбке — что ж, вряд ли Элевен будет против. Учитывая, сколько страха он увидел в ее глазах всего за секунду — страха и неопределенности. Он постарается настроить ее на нужный лад. За двадцать лет он выучил лабораторию Хоукинса как свои пять пальцев — выучил все эти витиеватые коридоры, однообразные пресные комнаты, и это по сложности равнозначно заучиванию каждого волоска на своей голове. К сожалению, из увиденного он понял лишь то, что сейчас его милая Элевен скрывалась где-то на верхних этажах южного крыла. Попасть туда легко: из радужной комнаты направо, после, пройдя по длинному коридору, попадаешь на лестничный пролет. Дверь, ведущую туда могут открыть только сотрудники — но сейчас, когда во всем здании ревела тревога, и из каждого угла на Генри набрасывался как минимум один вооруженный охранник, это не имело значения. Двери распахивались перед каждым — все ради того, чтобы хоть кто-то сумел уйти живым. Как глупо. После несколько ступеней выше, и вот — крыло, в котором даже находилась его комната. Бывшая, конечно. Больше он эту тюремную камеру воспринимать не намерен. В любом случае, дальше он будет искать Элевен без подсказок. На запах, на слух и на чутье — как самый настоящий дикий зверь. Это снова вызвало на его лице неадекватную улыбку — охранники и персонал, попадавшиеся на пути, впадали в ступор, наблюдая за Генри, мягко ступающему по кафельному полу с раскрытыми уголками губ. О, ему было невероятно весело. Чужая кровь пьянила, крики ужаса и боли ласкали слух, наконец обретенная свобода щекотала сердце, а Элевен, такая испуганная и глупая, маленькая и наивная, действовала на него образом в общем-то не слишком здравым. Она одновременно злила и забавляла его, одновременно он хотел убить ее, и хотел прижать к себе в объятии. Он хотел растерзать ее и хотел подарить ей целый мир. Эта неопределенность выводила из себя, но при этом заставляла почувствовать жизнь. Впервые за двадцать лет. Он проверял комнату за комнатой — внимательно, взглядом выворачивая каждый темный угол. Прикрыл глаза, прислушался: чертова тревога мешала. Но, что ж, он умел концентрироваться — на любом шорохе, скрипе или испуганном выдохе. Здесь все так однообразно и пресно — это раздражало. Генри шел, и за собой, помимо кровавого следа, оставлял след сугубо эстетичный: хаос. Что-то, выбивающееся из общей стерильности и аккуратности: остатки ломанной мебели, раскрытые книги, разбитые стаканы и кружки — одно движение руки, и они падали, издавая примечательные звуки. Генри, со злостной улыбкой на лице, так хотел привлечь внимание Элевен. Это была игра — прятки, но проигравшего ждала незавидная участь. Итак, несколько однообразных помещений спустя, и он зашел в очередную комнату — на этот раз что-то новое: меньше по размеру, с деревянным столом посредине, набитым документацией и нескончаемым потоком папок — видимо, чей-то скромный кабинет. Генри прикрыл глаза и улыбнулся, потому что знал, что уже победил. Он нашел ее по легким шорохам и громкому дыханию — такая неосторожная; и сейчас имел честь лицезреть ее сгорбившийся, дрожащий силуэт, выглядывающий, дразнящий его из под стола. — Нашел. — К этому времени он совсем потерял здравый рассудок, запах крови раздувал его ноздри, запах Элевен вызывал неконтролируемую смесь желания и ненависти. Ему понадобился ровно шаг, чтобы оказаться возле Элевен — он напрягся всем телом, вытянулся и рявкнул, когда она постаралась сбежать еще раз; схватил ее за воротник и потянул на себя. Генри столкнулся с ней лбами болезненно — хихикнул нелепо, но со стороны Элевен это звучало как хриплый рык. — И зачем ты только от меня пряталась? — он сказал, путаясь в буквах и захлебываясь в слюне — столько дикости в его повадках Элевен еще не видела, — мы же еще не закончили. Я столько всего хотел тебе рассказать и показать. Резко в кабинет вторгся еще один вооруженный мужчина — так же резко его не стало; Генри среагировал моментально и даже не совсем понял, что на его счету теперь еще одна жертва. Элевен пискнула от вида очередного мертвеца и, выбравшись из лап оцепенения, оттолкнула Генри от себя. Попыталась — он не дал и осклабился. — Что ты делаешь? — Он подтянул ее к себе ближе за воротник и еще раз прижался к ее лбу своим. Генри хотел поговорить. Еще одна попытка склонить ее на свою сторону — в этот раз он планировать быть мягче: дать глупой Элевен чертову половину шанса, объяснить все просто и понятно, чтобы она прониклась им и его идеями и... Ей не понравилось — она зарычала, точь-в-точь дикий зверенок, и, сделав самое яростное лицо, которое только могла, оттолкнула Генри к стене. В этот раз — своими силами. Он ударился туловищем — но уже был научен такому, а еще в крови было так много адреналина, что чтобы собраться ему потребовалось меньше секунды. В этот раз убежать Элевен не успела. — Ты маленькая сука! — он просипел, откашливаясь от пенной слюны и сразу, кривясь от словесной гадости, выскользнувшей из его рта, телекинезом ударил Элевен головой об стол. Она ударилась виском о самый угол — Генри хорошо контролировал свои силы. Наверняка у нее в глазах помутилось, закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Но это все равно мало — он встал и нанес еще несколько ударов, контролируя телекинезом, туда, куда только мог: живот, конечности. Все, чтобы она даже и не пыталась больше сопротивляться. Впрочем, он вновь хотел ее убить — но остановился, когда взглянул на ее слабое, раненное тело: кровоточащее, жалкое, с закатанными глазами и бледностью. Это то, чего он хотел и одновременно нет. От такого диссонанса начала кружиться голова. Начала снова закипать кровь — Генри больше не мог выносить того, что эта чертова девчонка делает с его организмом. Ему срочно нужно было куда-то деть возбуждение, избавиться от странных чувств внутри. И Генри даже знал куда. Идеальный вариант — это будет и наказание, и процесс единения. То, чего ему и хотелось — два в одном. Заодно, перед самой ее смертью он откроет ей простую истину. Если она не понимает обычных слов, он покажет ей по-другому. Так, как она любит: грубо. Он поднял ее за плечи к себе — поставил на ноги и взял за подбородок: дал Элевен время, чтобы сконцентрироваться, неотрывно глядя в ее дезориентированные глаза. Ей нужно было зафиксироваться на нем — и когда она это сделала, когда Генри ощутил, что она взглянула на него, он подтолкнул ее к ближайшей стенке так, чтобы она ударилась затылком. Он не дал ей обмякнуть и потерять сознание, чуть встряхнув ее тело — худое и маленькое, особенно в сравнение с его, — и подпер ее тело своим у стены. — Тебе больно? — Генри спросил, чувствуя, глядя, прикасаясь к Элевен, что у нее кровь шипела от боли и дергались зрачки. — Мне тоже больно, Элевен. Попробуй представить, что я сейчас ощущаю, — он толкнул ее к стене еще раз, потому что начал видеть, как она вновь теряет концентрацию, — уверен, у тебя не получится. — Отпусти… — Элевен промямлила: ее язык двигался плохо, и она мешала звук голоса с неясным бульканьем. О, он упивался ее голосом. Даже если таким искривленным — это все равно было приятно. И одновременно нет — его взбесила ее просьба. Маленькая сука — чертова сука, мерзкая предательница. Человек. Но все еще Элевен. Его любимая Элевен. Та, от которой он не мог отвести глаз. Та, о которой он думал по ночам. Девушка, с которой он хотел перестроить мир; с которой мечтал обрести свободу. Волю. Генри разозлился, взял Элевен за плечи, стиснул челюсть, — вытянулся и сказал: — Отпустить? Хочешь бросить меня, Элевен? Сбежать от меня? Не дожидаясь ответа, продолжил: — Никуда ты от меня не денешься, — он прошипел, надрывно, с чувством, прямо в ей в ухо: облизывая каждую букву, забивая голос как можно большим количеством злости. «Даже если мне придется тебя убить», — он подумал, и от злости сильнее сжал Элевен в своих руках. Она вскрикнула, и он ударил — затылком об стену — чтобы она затихла в объятиях. — Никуда не убежишь, нигде не спрячешься. Даже после смерти я везде найду тебя. Потому что только я знаю, что тебе нужно, только я знаю, о чем ты думаешь и чего хочешь. Ты — это я, Элевен, и я тебе это покажу. Может хоть сейчас ты поймешь, что тебе нужно на самом деле. Кто тебе нужен, — Генри сказал — скорее промычал, и одновременно потянулся одной рукой по бедру Элевен, легко задирая сорочку. Он щупал, гладил, вызывая у нее всхлипы и дрожь: недоумение. Остановился Генри аккурат возле краешка белья под платьем — сильнее прижал Элевен к стене, заглянул ей безумно в глаза, подарил ей улыбку и сказал, обнажая зубы, вытягивая слоги: — Обязательно поймешь. Оттянул ее белье в сторону, легко погрузил палец меж половых губ, собрал влагу, — Элевен, блять, мокрая из-за него; улыбка стала шире, и Генри на выдохе соблазнительно промычал ее имя, — значит, еще не забыла, кто ее лучший друг. Не забыла единственного, кто ей дорожил. — Не надо... — она пискнула, слабо понимая, что он вообще делал; Генри на это лишь хихикнул и протолкнул средний палец в ее влагалище на одну фалангу. Она вскрикнула и еще раз получила затылком об стену. — Тише, Элевен, — он уркнул ей в самое ухо, — не играй со мной. Думаешь я не чувствую, насколько ты влажная внизу? Ты хочешь этого. Я знаю. Я знаю о тебе всё. — Нет, — этот глупый полу-стон, вылетевший из ее рта случайно, еще сильней раззадорил Генри. Он рассвирепел, укусил Элевен за мочку уха; капли крови попали в рот. Когда она в очередной раз вскрикнула, погрузил в нее средний палец полностью. Она взвыла и попыталась сомкнуть ноги. Внутри она итак была узкая, а сейчас так вообще: стенки ее лона сжимали его палец с силой, как крокодилья пасть. Генри не понравилось: если Элевен не прекратит, он разобьет ей затылок в кровь, а то и вовсе убьет раньше времени. Неужели ей так сложно понять, что фальшивое сопротивление делает только хуже? Поэтому он оперся на ее тело своим — вжал в стену до боли, грудь к груди, сердце к сердцу. Вытащил палец из ее влагалища, изрядно влажный — хотелось бы попробовать на вкус, но стоило поторопиться. Двумя руками раздвинул ее бедра в стороны: физически он сильнее, а телепатически Элевен слишком ошеломлена и надломлена, слишком ранена, чтобы что-то предпринять. — Если ты расслабишься в моих руках, то я покажу тебе, что такое настоящее... — Генри застонал и прижался пахом к ее пупку, — … настоящее удовольствие. — Если же нет, — он наклонился и коснулся губами ее шеи; ему понравились тепло и дрожь, которые он ощутил, — я сломаю тебя. Я убью тебя, ты слышишь меня, Элевен? — его сладкий тон поменялся на что-то, наполненное ненавистью и ядом, он со злостью рычал на Элевен — и кусал за шею, как чертово животное: хищник с соответствующими повадками, — слышишь? Она уже даже не кричала. Мычала — не более. Силы покидали ее, голова шла кругом, и запах крови, исходящий от Генри, мутил рассудок. Не кричала уже и тогда, когда Генри вновь сунул в нее пальцы, другой рукой придерживая за бедро — чтобы не свела — в этот раз два, кое-как, потому что она узкая и, что бы там Генри не говорил, не слишком мокрая. Он глухо застонал, вновь кусая за шею, и прижался к Элевен сильнее — еще немного, кажется, и он заставит ее органы спуститься и лопнуть, разбрызгиваясь. Она неуверенно обняла Генри за спину — на деле только ради того, чтобы не съехать по стене вниз, на пол. Но Генри воспринял этот жест на свой счет. Он доволен — и пробует толкнуться пальцами внутрь Элевен. Она попыталась закричать, но вышел густой стон. Генри улыбнулся и шепнул ей в шею: — Хорошая девочка. Я же говорил, что тебе нравится. В ответ она всхлипнула — слезы неконтролируемо потекли по щекам, в носу стало мокро и вязко. Элевен не могла себя сдерживать. Генри убрал руку с ее бедра, переместил на талию; подтянул съехавшую Элевен выше, чтобы ему было удобнее, все еще держа пальцы у нее внутри. Так горячо и влажно — блаженство. Рай. Он хотел ее. Сейчас же. И он знал, что Элевен тоже хочет его. Ужасно хочет: потому мычала, когда он целовал — на деле кусал — ее в шею; потому крепко обнимала его за спину, потому ее ноги дрожали и подгибались, потому она всхлипывала и потому она внизу вся мокрая. Генри подумал об этом и внизу затвердел окончательно — это вина Элевен. — Чувствуешь? — он снова прижался к ней пахом, потерся о нее нагло, застонал в шею, — ты чувствуешь это, Элевен? Она чувствовала. Но не понимала. Снова не получив ответа, Генри разозлился и сделал толчок двумя пальцами в ее влагалище — Элевен дернулась, но смолчала. Тогда он толкнулся еще и еще, резко и грубо, рвано, полностью, отмечая узость ее мягких теплых стенок. На толчке так пятом, он все-таки вытянул из нее болезненный стон — вытянул, и отпечатки ее ногтей вгрызлись в его спину через рубашку: оставили неровные, красные отметины. Генри чуть нахмурился. В его крови было столько адреналина, что любая боль притуплялась, но ему не понравилось, что Элевен хотела сделать ему больно. Потому он отомстил ей несколькими травмирующими толчками — царапал ее стенки изнутри, растягивал: делал ужасно больно, так больно, что Элевен только и могла, что завывать. Генри все еще упирался в ее шею лицом, и он облизывал ее, целовал — или что-то вроде: просто касался губами. Когда она кричала, он кусал ее — как предупреждение. Ему не нравились ее крики боли, потому что он не хотел верить в то, что ей от него противно. Она должна стонать и умолять продолжить — но не орать во всю глотку, как раненный волк. Хотя, она, конечно, ранена. Только не волк — волчонок максимум. Его маленький, глупый беззубый волчонок. Больше Генри не может сдерживаться: каждый раз, когда он касался Элевен, дергающийся член напоминал о себе, уже мокрый от предэякулята настолько, что оставил на его нижнем белье пятно. Генри попытался вспомнить, как это делается: секс. У него давно не было такого контакта: последний раз много лет назад. Потому, помедлив, вытащил из Элевен влажные пальцы — в ответ получил стон облегчения, — и зацепился за штаны: белые, без ремня, они, кажется, готовы съехать вниз от одного движения. Он подумал, вспомнив, обхватив талию Элевен одной рукой, другой — тщетно пытаясь расстегнуть свою ширинку. Когда она поддалась, и штаны Генри съехали к щиколоткам, он взял Элевен за руку, даже почти без протеста, и погрузил ее себе под резинку трусов. Почувствовав что-то теплое и твердое, Элевен начала брыкаться, как конь без поводьев. Генри это невероятно раздражало. Он ударил ее головой об стену — и когда она, почти потеряв сознание, начала съезжать вниз, подтянул ее на себя, выше, двумя руками. Заглянул ей в лицо. Генри дал Элевен время придти в себя — после, заметив кровавый след, тянущийся от ее затылка к шее — разбил все-таки — решил расслабить ее. Он сделал выпад головой вперед, заглянул в глаза Элевен своими: углядел страх, приняв его за возбуждение и желание; она же увидела только безумие, с которым не смогла справиться, потому зажмурилась и открыла глаза только тогда, когда Генри поцеловал ее в губы — ее первый поцелуй. Не теряя времени, полез ей языком в рот — и Элевен почувствовала, ощутила всем своим естеством отвратительный, вызывающий тошноту запах крови. Глаза мокнут, омываются слезами, когда она думает об этом слишком долго. Генри прижал ее голову к стене своими псевдо-поцелуями, на деле как животные отметины у Элевен во рту. Ей больно и нечем дышать, а еще ее ладонью Генри заставлял трогать себя внизу: там невероятно мокро и что-то, к чему она прикасалась, с каждым разом все тверже и тверже. Она не может больше выдерживать кровавый привкус и, еле избежав очередной попытки Генри сунуть язык ей в рот в скользком поцелуе, выдохнула нечетко: — Кровь... пахнет! От тебя! — это звучало так нелепо, что можно было принять за речь человека, никогда до этого не использовавшего свой язык. Генри хихикнул, затронул резцом нижнюю губу: вытянул уголок в ухмылке, когда понял, что она хотела сказать. — Я знаю. — он промурлыкал и наконец стянул с себя трусы. Элевен не решилась сказать что-либо еще или посмотреть вниз. Она просто хотела убрать дрожащую руку из под его белья — убрать и постараться, невзирая на охвативший все сознание и естество ужас, дать Генри — в ее перспективе Питеру — отпор. Элевен попыталась, но Генри держал ее ладонь крепко — в итоге она просто задело что-то мокрое, гладкое — и когда она это сделала, с губ Генри сорвался самый грязный стон, который она только могла услышать, и он прижался губами к ее щеке, сильнее стиснув ее руку. Не выдержала — посмотрела вниз, и, увидев, ноги сразу подкосились — в глазах на секунду выключили свет, а по рукам пробежал нездоровый мандраж, и все тело, как у мертвого, готово было прямо сейчас упасть на пол. У Генри внизу не так, как у нее. Это удивило — но еще сильнее удивило.. нечто. Она даже не может описать; но ей стало тошно и странно от одного вида этого мерзкого, дергающегося, со взбухшими венами от основания до кончика. Мокрого — почему такого мокрого? Элевен не сумела об этом подумать, потому что Генри зацепился за край ее трусиков и, слегка встряхнув ее с какими-то несуразными словами, потянул их вниз, к коленям. Он выдохнул, — убрал руку Элевен со своего члена, — постарался прижать ее к стене удобнее, раздвинул ее бедра так сильно, как только мог и, поймав Элевен за тем, что она жмурилась и вновь обхватывала руками его спину, улыбнулся. После раздвинул пальцами одной руки половые губы Элевен, другой рукой держась за член и пытаясь нашарить ее вход. Стоя — неудобно. Генри подумал, но когда головка коснулась ее влажных складок, решил, что не важно - застонал, загордел от того, какой Элевен была мокрой: боже, да она, кажется, мечтала об этом очень долго. Маленькая блядь. Он потерся о нее с пару секунд, после толкнулся — было так узко, что он не смог протолкнуться даже головкой. Задержал дыхание — сделал пробную фрикцию, выдохнул прямо Элевен в шею; протяжно, как самый грязный стон. Она слабо заскулила, и он, предупреждая, еще раз укусил ее — в этот раз позволил себе глубже, оставляя глубокую отметину — почти шрам: болезненный и кровоточащий, потому что, о, он смог толкнуться членом чуть глубже. Ее влагалище никак не хотело его принимать. Это выводило из себя, потому что он ощущал влагу — но не ощущал готовность Элевен и широту ее стенок. В этот раз она уже не смогла кричать или визжать — Генри показалось на секунду, что она потеряла сознание. Чтобы убедиться, он толкнулся еще немного и влажно поцеловал Элевен в шею. Слабый стон боли — то, что ему нужно было. Теперь, когда он зафиксировался в ней, он позволил себе обнять ее за плечи, подтянуть на себя — отодвинуться и поцеловать грязно, любовно в губы, замечая то, какими мутными стали ее глаза; а после толкнуться еще, и в этот раз застонать уже самому. Еще несколько попыток заполнить ее до конца — и вот Генри в ней уже больше чем наполовину. Он хотел еще, но возможно из-за позиции член никак не хотел идти дальше. Тогда он решил, что ей для первого раза сойдет — она, очевидно, все еще была девственницей. Он качнул бедрами, на секунду дав Элевен почувствовать иллюзорную свободу и освобождение, а после снова погрузился в нее. Она замычала — значит, все еще в сознании, и Генри застонал ей в шею. Повторил несколько раз, придерживая ее тело у стены: вечно приходилось подталкивать ее выше, потому что она терялась, мякла в его руках, норовила потерять сознание от боли, пронзающей ее нижнюю часть. Она хотела дать отпор — но руки не слушались: вообще ничего не слушалось, казалось, теперь всем ее телом и разумом завладел Питер — Питер и его мерзкая липкая штука между ног. Она уже даже выть не могла — только мычать и тягостно болезненно постанывать, омывать слезами рот Генри, потому что во время фрикций он вечно лез к ней с поцелуями — в рот, в щеки, в шею: он вылизывал ее, метил, как животное, и кусал — иногда так больно, что невольно просыпалась старая прыть вместе с громкими криками дискомфорта. Он остановился неожиданно — выдохнул и, подхватив Элевен за плечи, переместился вместе с ней к столу в середине комнаты. Генри решил, что стоя — слишком неудобно, потому положил Элевен спиной на твердую поверхность стола, пристроился между ее бедер — легко развел их в стороны, задрав ее сорочку, потерся членом о ее лобок — но не стал входить, вместо этого навис над Элевен, улыбкой пытаясь заставить ее восстановить здравомыслие. — Элевен… — он мягко окликнул. Ему хотелось бы, чтобы она тоже почувствовала что-то. Почувствовала единение. Не болезненную пустоту — а нечто важное. Все то же, что ощущал Генри: ненависть, смешанную с нежностью и любовью; с диким необузданным желанием. Он поцеловал ее в рот, языком забираясь внутрь, обводя острые зубы, глубже и глубже, кажется, совсем не заботясь о недостатке кислорода. Отстранился, когда она ладонями уперлась в его грудь — видимая попытка оттолкнуть. Ответом он улыбнулся — мягко, как улыбаются своим возлюбленным. — Тебе нравится? Генри, ожидая ее слова, изучил пальцами и губами все свои красные метки — глубокие поцелуи и кровоточащие укусы, украшающие всю ее шею и часть ключиц — украшения, лучше любых бриллиантов. Лучше любого золота — нечто, во что он вложил все свои искривленные сумасшедшие чувства — отметины хозяина, отметины того, что он чувствовал по отношению к ней что-то дикое, ненормальное, но искреннее в своем начале. Прикосновение к ней таким образом — все равно что сладкие поцелуи Бога в лоб, отдых в его белоснежной чистой пасти; все равно что адские пытки и — смерть, смерть в полевых цветах под лучами весеннего солнца. В поцелуях прямо через одежду он переместил к ее бедрам — оглядел ее сочащуюся, слегка кровоточащую промежность. Осклабился — высунул язык, и, задержав дыхание, мягко подтолкнул его к ее влагалищу — Элевен дернулась, издала какой-то печальный звук и попыталась свести ноги, но Генри помешал: схватился за них, еще сильнее развел в стороны и, как предупреждение, ногтями впился в упругую кожу. Он облизал ее между ног — почувствовал на языке соленое, а еще отдающее металлическим — кровь. Подтверждение тому, что его девочка — еще девственна и невинна. — Нравится, Элевен? — он спросил еще раз, в этот раз активничая в ее промежности ртом — потому звучал он глухо, тихо, а в завывании сигнала тревоги — так вообще почти беззвучно. Он провел языком по ее клитору — она вскрикнула; так громко, будто и не была сейчас на грани смерти. Но это не то — Генри хотел услышать ее голос. Поэтому он, раздраженный, укусил ее — зацепился самым кончиком зубов за что-то мягкое, влажное; впрочем, в ее лоне абсолютно все было таким. Наконец у Генри получилось привлечь ее внимание — она напряглась, в глазах будто вновь сверкнула жизнь — Генри не мог этого видеть, но он почувствовал, потому что Элевен завопила; кажется, даже громче сигнала тревоги, промычала что-то неопределенно-словесное и, вытянув руку, схватила Генри за волосы. Она дернула его на себя — Генри усмехнулся и поддался, отстраняясь от ее промежности. Он поднял голову и встретился с Элевен взглядом. Она выглядела хуже, чем когда-либо — мертвенная бледность так и не сошла с ее лица, но теперь к ней прибавилась еще и влажность; соленые дорожки стекали с ее щек и было их так много, что Генри казалось, будто в эти минуты она выплакала вообще весь свой пожизненный запас. Она редко плакала. Он знал об этом лучше, чем кто-либо еще. Свои эмоции и чувства держала в себе, прятала ото всех — даже от него. Держалась стоически, и сейчас Генри был чертовски рад, что смог разрушить ее спокойствие, ее будто бы дерзкую спесь и уверенность. Чертовски рад — он думал, но его улыбка искривилась; Генри насупился и, выискивая в глазах Элевен сладость, спросил еще раз, в этот раз тише и растерянней: — Значит, все-таки нравится? В ее глазах он увидел только зло — ненависть, страх; все самые отрицательные человеческие чувства, и от этого ему было отвратительно, потому что она должна была смотреть так на других, но не на него — кровь кипела, буйствовала, требовала — прямо как его член. — Нет! — она прикрикнула — голос дрожал, впрочем, как и все ее тело. Встрепенулась и постаралась соскочить со стола, оттолкнув от себя Генри за голову. Он дернулся, но не позволил ей сделать и половину задуманного — пододвинулся к ней, прижимая ее своим телом к столу; его член нелепо терся о ее одежду, пачкая липким предэякулятом; и, взяв ее двумя руками за голову, ударил раз затылком о крепкое дерево — она пискнула, как-то странно дернулась и подозрительно закрыла глаза. Генри ждал реакции с пару секунд — но не дождался; Элевен не соизволила даже шелохнуться. Он придвинулся к ее губам, но не ощутил горячего дыхания, — взял за подбородок, осмотрел ее со всех сторон. Пальцами зацепился за ее затылок — почувствовал слабую влагу; ему даже смотреть не нужно было, чтобы понять, что это. Он закусил нижнюю губу, прижался носом к шее Элевен, одновременно рукой стараясь нашарить ее пульс на запястье вслепую — когда у него наконец получилось, он задержал дыхание и закрыл глаза, пытаясь унять шум в ушах: эхо собственного стучащего сердца. Что ж, пульс был. Учащенный, пусть и довольно слабый. Чтобы точно убедиться в том, что Элевен еще жива, он снова полез к ее лицу — пальцами уперся о ее верхнюю губу и, секунды спустя, ощутил на них ее дыхание — тихое и слабое, так, будто она прямо сейчас умирала. Генри надеялся, что нет. Ему нужно еще несколько минут — он хотел показать Элевен всю свою любовь, свою ненависть и свой хозяйский поводок — нацепить ей ошейник пред самой ее смертью. — Очень жаль, Элевен…. — он пробурчал ей в щеку, с задержкой отвечая на ее прошлую реплику; зная, что она его не слышит, одновременно рукой работая над своим членом, — я так хотел, чтобы нам обоим было хорошо. Это ложь. Скорее всего — Генри не уверен. Его слова обусловлены не разумом, а чувствами и инстинктами, чем-то глубоко низменным и первобытным, — как у животного. Он прижимается своим членом к ее бедру и слабо трогает себя, чтобы не растерять твердость; стонет Элевен в щеку с закрытыми глазами, концентрируется на своих ощущениях, ожидая, когда его любимая очнется. Она должна чувствовать все — от начала и до конца. Генри реагирует мгновенно, когда слышит слабое мычание с ее стороны — открывает глаза, позволяет себе чуть отодвинуться, чтобы разглядеть ее лицо — еще дезориентированное, но уже живое; настолько, насколько это было возможно с такими ранами. Генри пристраивается членом к ее промежности — раздвигает ее ноги еще сильнее, толкает ее колени к голове; трется мокрой головкой о ее клитор, вытягивает из нее, еще не до конца очнувшейся, тягостные печальные вздохи. Когда он берет ее под бедра и нависает над ней, пригвождая к столу что на распятии, а после наконец упирается членом к ее входу во влагалище, она наконец осознает ситуацию и предпринимает очередную попытку к сопротивлению — руками упирается Генри в плечи; то ли попытка оттолкнуть, то ли молчаливая мольба остановиться. И то, и другое было Генри противно. — Только дернись, — он шипит, разрешая себе немного злости в голосе — Элевен, тварь, не достойна его ласковых слов — порой он об этом забывал; слишком долго в его голове играла маска добродушного санитара. От этого пора избавляться. Он проталкивает головку своего члена в ее лоно — она откровенно визжит, царапает ногтями его плечи, и Генри затыкает ее поцелуем в губы, языком словно пытаясь забраться ей в глотку, — как хищное пояснение того, что ей лучше так не делать. Он толкается еще на сантиметр — и выдыхает Элевен в рот, отстраняется на пару секунд, чтобы набрать в легких воздуха, чтобы гулко застонать от того, что в этой позе мокрые мягкие стенки влагалища Элевен принимали его так хорошо — своей узостью сдавливали, покрывали его член, словно вытягивая из него все соки; и Генри всем своим естеством ощущал удовольствие — от того, что он чувствовал Элевен — ее лоно: словно погружаешь руку в божественный рот; и все его нервные окончания, всё его тело испытывало это — чертову эйфорию. Он и забыл о том, как хороши бывают радости плоти. Но в его ситуации, с Элевен, с клокочущей в крови ненавистью и любовью, адреналином, эндорфином и всем остальным подобным. Новым. За двадцать лет… Нет, пожалуй, за всю его жизнь, он еще никогда не чувствовал себя настолько живым, настолько готовым и свободным. Он мямлит ее имя с любовью, цепляясь за ее уста своими, и толкается еще. После — еще и еще, теперь так, чтобы влагалище Элевен принимало его член полностью. Он стонет ей в рот, она в ответ ему в рот визжит — больно, очевидно. Терпи, моя милая, терпи, моя сладкая, моя вожделенная, терпи, блять, ибо не стоило тебе отталкивать единственного, кто был готов тебя полюбить. Единственного — и да будет так. Генри дает ей секунду, чтобы справиться с болью от чувства заполненности, а после начинает двигать бедрами, раскачиваться в ней: сначала медленно, совершая фрикции постепенные, аккуратные. После, когда его член уже свыкся с узостью и сухостью, начинает показывать свои истинные мотивы и желания. Свой истинный облик — молодое зло; скрипит и дышит, целует Элевен в рот — кусает ее за язык слабо и стонет, стонет так громко и надрывно, с проскальзывающим рычанием, что может заглушить давящую на уши сирену. Ублюдское животное, бешеная собака — толкающаяся, трахающая Элевен как последнюю блядь. Он переместил свой рот на ее прикрытую грудь, одну руку — на ее шею. Когда она извивалась и дергалась, вопреки его предостережению, слишком явственно, он кусал ее за грудь — зубами продавливая одежду, цепляясь за ткань лифа, но с такой прытью и усердием, что вызывал дикую острую боль; хотя, пожалуй, все равно не сравнится с тем ужасом, который Элевен ощущала у себя между ног. Когда она в очередной раз заорала и вцепилась Генри в волосы от еще одного грубого толчка, он надавил ей пальцами на шею — передавил сонную артерию и продолжил, сильнее и сильнее, прислушиваясь к ее хриплым, сдавленным выдохам от недостатка кислорода. Она захрипела как в предсмертии, и только тогда Генри отпустил ее шею, продолжаю, впрочем, вылизывать, кусать ее грудь через одежду. Не забывая толкаться в ней, совершать злые фрикции, наполняя комнату звуками сталкивающейся мокрой плоти. Через какое-то время, не слишком продолжительное, он внезапно вытащил свой член — мокрый от предэякулята, перепачканный чуть в крови Элевен. Снова потерся им о клитор Элевен — захотел услышать шум, отличный от обычных стонов боли. Она несколько слабо замычала, и это было даже слегка похоже на звук удовольствия. Тогда Генри переместился лицом к ее шее, поцеловал ее и сразу, с рыком, укусил, напрягшись во всем теле. Она снова заорала — и он мигом отлип от ее шеи, языком забираясь ей в рот. Он пометил ее чувственным, любовным и сладким поцелуем — отличным от тех хищных попыток в усмирение, коими он одаривал ее некоторое время назад. Он поцеловал ее еще несколько раз. Застланными, искрившимися при этом глазами, показывая ей свои нежные чувства — те, которые она успела растоптать и оттолкнуть. Осмотрел ее тело в этой позе — несмотря на то, какой она сейчас была жалкой, он не мог не находить в ее теле нездоровую красоту. Она была худой и бледной — иссохший труп; бедра ее были мягкими, упругими — так как и подобает бедрам молодой девушки, но при это излишне худыми. Нагое человеческое тело, впрочем, само по себе довольно жалкое и беззащитное. Чтобы в этом убедиться, он разорвал на Элевен одежду одним движением головы — уже нечего стесняться и некого, кроме него, бояться. Даже здесь, на животе, на плечах, на ключицах — везде ее кожа была мертвенно бледна, тускла и скудна. Она была слишком худой — словно сжавшейся, с недостатком естественных соков и наполненности, округлости: угловата, как мальчишка — в целом похожа на мальчика: и грудь маловата, и волос на голове, в отличие от лобка, недостаток. К ее сожалению, Генри не был нормальным человеком, нормальным мужчиной, которого таковые ее внешние качества оттолкнули бы: его, наоборот, все устраивало. Даже очень — может потому что он смотрел на внешние качества в последнюю очередь, и его мнение о человеке складывалось из других вещей. Он уважал Элевен как личность — он уважал и ее тело, следовательно. Видел в нем что-то цепляющее, нездорово привлекательное. Может потому что своим телом она была похожа на него? Такая же худая, бледная и словно выцветшая, как случайно постиранная в машинке фотография; потерявшая внешне былое величие. Только внешне, конечно. Хотя сейчас, в ее позиции, она растеряла свое величие и гордость уже не только внешне. Почти полностью опозорена и осквернена. Генри вершил свое правосудие и свое наказание — забирал у Элевен силы, высасывал жизнь, показывал ей ее истинное, нагое состояние души и тела — слабое, беззащитное и бесформенное. Но — его. Принадлежавшее теперь ему. Он коснулся языком ее выступающих ребер, насладился тем, как она выдохнула, как дернулся ее живот, ее грудь. Помассировал ее грудь рукой через тонкий лиф; опустился ниже, поцеловал ее в пупок; еще ниже — очертил губами ее лобок и, сделав секундную паузу, поцеловал ее лоно — облизал клитор, чуть надавил на него языком, заставляя Элевен дергаться еще яростнее. Он хихикнул и отстранился, подарил Элевен улыбку. После Генри, почти без сопротивления, перевернул ее животом на стол. Она уперлась лбом в его прохладную деревянную поверхность, закрыла глаза, в попытках забыться; руки ее бесцельно лежали где-то рядом. Ей казалось, что она уже даже не может контролировать собственное тело — разум накрыла пелена мрака, боли и обиды. Почти то же самое, что и с Генри, но у него не было мрака — было безумие, шаткое и дикое, кровавое и злое — чертова дымка сумасшествия, неопределенности и дикого чувства власти. Генри подтолкнул ее чуть назад, так, чтобы она опиралась своими ногами в пол. Раком — самая унизительная позиция, которая только может быть. Он облизал свои пальцы, ввел их ей во влагалище — оценил возможности такой позиции для его члена. Сделал несколько слабых толчков и, убедившись в том, что Элевен еще в сознании — царапнул стенки ее лона внутри, выдавливая хриплый визг — вытащил пальцы, подготавливая себя для введения члена. Он погладил себя по мокрой, сочившейся предэякулятом головке. Облизал пальцы, те, которые он вставил в Элевен — попробовал девушку на вкус: впрочем, оценить ее вкусовые данные у него почти не получилось. Он почувствовал соль, все равно что целовать ее слезы на щеках, и, пожалуй, больше ничего. Это расстроило — тогда он погладил Элевен по спине, сначала ласково, после вжимаясь в нее ногтями — царапая: еще один след его владения. На это Элевен лишь слабо дернулась. Секунды спустя он взял ее за бедра — раздвинул их чуть, и после, задержав дыхание, снова вставил в нее свой влажный член. Он выдохнул и стал толкаться с глубокими стонами; рвано и с усилием. В этой позе теперь он мог проталкиваться в нее до конца — так глубоко, как только это было возможно. И Элевен более чем это чувствовала: ее наполняли словно не только во влагалище, но и вообще во всех внутренностях. Это чувствовалась отвратительно — словно инородный организм спешил заполнить все твое тело, твое естество: каждую клеточку наполнить теплом и влагой, твердостью и липкостью. А еще болью — как финальный аккорд, вмещая ее меж всего этого, как маленькое дополнение, которое, впрочем, и составляло цельную картину. Картину ужаса и отвращения. От боли иногда забывалось как дышать — Элевен плакала, упираясь носом в стол, и дергалась всем телом от того, как жадно и неправильно ее пользовали. Он не церемонился с ней — трахал по-собственнически, как хищник, как доминантная единица. Чтобы еще раз показать ей это — схватил ее пальцами за подбородок (если бы были волосы, стало бы в разы удобнее), еле-еле нашарив его в пылу страсти, и поднял его к верху, сжав. — Я надеюсь ты чувствуешь все, что я хотел тебе показать, Элевен. Каждым дюймом своего тела, — он сказал, заикаясь и задыхаясь от удовольствия, кое-как и не слишком разборчиво, с надрывов и злостью, продолжая совершать грубые, рвущие фрикции. Он трахал ее еще какое-то время, в стонах и с рыками, дико и неугомонно — неудержимо. Держал ее за подбородок, гладил изредка ее лицо — просто так получалось. Царапал ее бедра, ее спину — оставлял зазубренные отметины, слабо кровоточащие так, будто у него были острые когти — хищник. Потом, задержав дыхание, предав любви мягких стен лоно, врезался в нее членом до конца, вколачиваясь в ее шейку матки. Слабо проворчал, проскулил и кончил в нее несколькими порциями спермы. Излился внутрь, глубоко и обильно — возможно, у него слишком давно не было физического контакта. Когда он кончал, Элевен ощутила, что его член внутри нее твердеет словно еще сильнее — как чертова мраморная статуя, пульсирует, заставляя ее стенки содрогаться. Она вся сжалась, а после слабо почувствовала тепло и влажность внутри. Он вытащил не сразу — отдышался и убедился в том, что опустошил себя полностью, досуха, только потом медленно достал член, наблюдая за тем, как из влагалища Элевен вытекает его белесая сперма. Ему подумалось, что, наверное, она могла бы забеременеть от него — от этого стало как-то странно в груди. Впрочем, это было не важно. — Ты почувствовала это, Элевен? Единение? — он спросил, запыхавшись, натягивая на себя съехавшие брюки. Она не ответила. Тогда он улыбнулся и снова перевернул ее на спину, схватил за руку и подтянул на себя, заставляя встать. — Нет? Я уверен, что почувствовала. — его улыбка стала еще шире, еще безумнее, злее и опаснее. Он столкнулся с Элевен — ошеломленной и сломленной, с пустым взглядом — таким, какой был у него когда-то, — лбами. Поцеловал ее в губы мягко, любовно один нежный раз. Сунул два пальца в ее деформированное, оскверненное и кровоточащее влагалище — собрал на них свою сперму и совсем чуть-чуть крови. Непринужденно пальцами постарался раскрыть ей рот — она сделала это сама, не сопротивляясь. Внутри Генри ликовал. Закрепляя, он сунул ей свои пальцы, запачканные в разных жидкостях, в рот. Он потер их о ее язык, отдавая ей всего себя — свои вкусы. Вкус горькой, противной спермы и такого же предэякулята. Она лишь слегка скривилась — попыталась отвернуться, но Генри свободной рукой взял ее за затылок. После он поцеловал ее — с языком, мурлыкнув какую-то нелепость, хихикнув. Он подумал, что ведет себя слишком нежно — но вспомнил, что собирался сделать после того, как окончательно ее заклеймит. Элевен было слишком больно, позорно и плохо, чтобы что-то предпринять. Она чувствовала себя уже мертвой, самым худшим созданием на планете: униженным и словно обескровленным. Питер предал ее, добрый санитар Питер, которого она любила, показал свое истинное «Я». Раскрылся ей, как безумный ублюдок. От этого хотелось плакать — но она уже все выплакала, а еще ее рассудок сейчас показывал себя не в лучше свете — в свете почти полного отсутствия. Она обмякла в руках Генри, когда он целовал ее, когда целовал ее слезы, обнимал ее за талию и терся носом о ее лицо и шею. Она не знала, зачем он это делал. На самом деле ему просто хотелось запомнить вкус, запах и ощущение Элевен надолго — желательно на целую вечность. Он понимал, что сейчас ему придется ее убить — она не заслуживала жить, даже после того, как он нацепил на нее ошейник, осквернил и нарек ее своей маленькой покорной шлюхой. Но ему все еще не хотелось расставаться с ее теплым телом. Очнуться у Элевен получилось лишь тогда, когда Генри снова толкнул ее куда-то к столу. Он оскалился — и вновь в разуме Элевен заговорил страх. Желание защититься. Она напряглась в лопатках, попятилась назад и посмотрела на Генри впервые за эти полчаса или около так живо — так дерзко. Она снова хотела сопротивляться. Даже тогда, когда у нее между ног творился липкий белесо-кровавый хаос, и ровно такой же творился в ее голове и ее сердце. У Генри затрепетало сердце: сначала от уважения и любви, после — от презрения. Элевен портила его. Заставляла работать его рассудок не так, как должно быть. Хотя бы поэтому от ее телесной оболочки стоило бы избавиться. Она была плохой девочкой — непослушной и зубоскальной. Он склонил голову набок: — Тебе не стоит сопротивляться, Элевен. Тогда я клянусь, что сделаю все быстро и безболезненно. Теперь, когда мы едины, не заставляй меня ненавидеть тебя еще больше и... Договорить он не успел. Дверь распахнулась — в комнату влетел охранник. Генри, возможно, еще не до конца оправившийся от крепкого глубокого оргазма, не успел среагировать. Всего секунда, и возник звук: глухой хлопок, устрашающий даже на бессознательном уровне. Выстрел. Еще момент — и молодой виновник торжества падает навзничь на грязный пол со сломанной шеей. Его почему-то окровавленные пальцы теперь разжимают рукоять новенького пистолета. Этот юнец сейчас выстрелил из него впервые — и сразу попал в яблочко. К несчастью, удаче свойственно отворачиваться в самые неприятные моменты — и больше молодой охранник никогда не поднимется и не возьмет в руки оружие. Может и к лучшему — с возвращением к Генри Крилу сил, вряд ли этот мир будет ждать что-то хорошее. Для Элевен был всего один звук. В отличие от Генри, она заметила распахивающуюся дверь, повернулась к вошедшему, но среагировать не успела. Потом звука не было — но было что-то другое. У нее резко сильно закружилась голова, прошибло холодным потом, по спине активнее поползли мурашки. Она упала на колени, но не устояла даже так, и завалилась на бок. Минута, легкое онемение внизу, покалывание и потом — ад. Боль такая сильная, что ей захотелось оказаться сейчас на месте одного из своих мертвых братьев или сестер. С вывернутыми руками и ногами, завалившимися в глотку языками и закатанными глазами — не важно, главное не чувствовать. Вообще ничего не чувствовать. Многократно хуже любого наказания папы, хуже любой острой иглы, хуже любого унижения или удара Второго — раскаленным прутом в живот ей вошла боль, прокручивая, ломая, уничтожая нутро. Всего пару минут назад она вновь хотела захотела жить жутко, так сильно, что была готова даже сразиться с Генри, своим единственным (бывшим) другом, дрожа от страха, как после холодного душа — а сейчас нет, боль, словно переведя стрелки часов, полностью изменила вектор желаний Элевен. Генри встрепенулся, даже не глянул на труп охранника. В миг оказался возле Элевен — раненной. Из ее простреленного живота сочилась кровь, а сама она ерзала на полу, как волчок из радужной комнаты, выла невнятно от жуткой боли. Он встал на колени близ Элевен, сильнее марая белые форменные брюки густой кровью, растекающейся по полу. Сейчас это было неважно. Первым порывом было помочь — как матери защищают своих детенышей — он схватил ее за руки и спросил, не совсем понимая, что делает, слышит ли она его. После, не дождавшись ответа, он понял всю абсурдность ситуации. Элевен смотрела сейчас в заполненные кровью глаза трупа охранника. Она уже не могла сказать, кто это был: воспоминания стерлись, даже не могла определить пол. Она думала лишь о том, как наверное этому оскверненному куску мяса сейчас хорошо — там, в глубокой плотной пелене смерти. Она хотела поменяться с ним местами, но все, что могла — это неосознанно выть, кричать от боли. Рассудок помутился, воспоминания отошли поодаль сознания. Голова кружилась дико и хотелось плакать — сейчас на первом, втором, третьем, каком ни посмотри месте у Элевен стояла нестерпимая лютая боль. Больше ничего. Генри не будет помогать ей. Ни в коем случае — смерть это то, что она заслужила. Хотя, пожалуй, кое-что он сделать мог. Но вряд ли это то, чего она хотела бы. Тем не менее, для вида, он осмотрел пулевое ранение. Вернее, попытался. Весь живот Элевен был перепачкан в густой крови, фонтаном выбрасывающейся из крохотной дыры в животе. Видимо, пуля задела крупный сосуд. Также, вряд ли она прошла навылет. Стрелял мужчина не в упор, пусть и с близкого расстояния, а оружие у него было пусть и достойным, но все еще малокалиберным. Генри крепко задумался, зажав ладонью рану Элевен. Кровь это не остановит, но может хоть замедлит. Она дышала так глубоко, что рука Генри, будто на аттракционах, поднималась то вверх, то вниз. Он смотрел в ее обезжизненное лицо пустым, сосредоточенным взглядом. Сейчас она была такой жалкой — но все еще когда-то любимой. Или он хотел так думать. Генри выдохнул и произнес, абсолютно спокойно и ровно: без единой эмоции. — Не волнуйся, милая, любимая моя, скоро все будет хорошо, — он наклонился, чтобы последний раз поцеловать Элевен в губы — позволил себе задержаться в ее пустом и податливом рту чуть подольше, — очень хорошо. А после, прикрыв глаза и стараясь концентрироваться на звуках тревоги, дернул головой в сторону — сконцентрироваться на тревоге не получилось и он отчетливо услышал, как ломаются шейные позвонки его любимой. Он скривился, сжал зубы до скрежета, зажмурился на секунду и, сделав несколько глубоких вдохов, открыл глаза. Осматривая в последний раз это уже мертвое, униженное и изнасилованное тело с пулевым ранением в животе и разорванным, все еще подтекающим спермой влагалищем. Генри стало на секунду противно и тягостно, после — легко. Он погладил мертвую Элевен по ладони, поцеловал ее в кровоточащий живот. Впрочем, ему не о чем сожалеть. Элевен это заслужила. Генри не был извергом, таковым он себя не считал, потому, даже несмотря на ее предательство, он позволил ей слиться с ним в одно целое — пусть даже таким неправильным, нездоровым и жестоким образом. Она в любом случае останется с ним навсегда. В его голове — разуме. Уже клейменная, принадлежащая только ему. Если надо — он сможет перевоспитать ее под себя, сделать ее хорошей и послушной. Пусть уже и без телесной формы. Даже так — радости плоти Генри никогда особо не прельщали. Это раз был исключением. Его маленькая похотливая слабость. Хотя, конечно, Генри хотелось верить и думать, что это был акт не насилия, а акт единения душ и тел. Замечательно и романтично. Правильно. И теперь вечно.