Часть 1

Мо ненавидит клише. Она никогда не хотела быть клише. Но в глубине души она знает, что на самом деле это клише. Как она могла не быть? Она поставила несколько галочек, чтобы быть одной из них: отсутствующий отец, ношение пустой одежды, кольцо в носу, друзья с горшками, влюблённость в мальчика. А теперь она ходит на анонимные встречи, употребляет молли и вытатуировала треугольник на запястье. Мо в основном винит во всём проблемы с отцом; несмотря на то, что сказала её мама: — Не всё чёрно-белое. Когда Мо была маленькой, она думала, что её отец просто болен. Она имеет в виду, ну, он должен был быть — в конце концов, он не мог любить. У её отца были жена и дети, которые так его любили, и всё же он смотрел на них с таким пустым взглядом в глазах. Эти глаза не загорелись, когда её мама приготовила его любимую еду на ужин, или когда её брат рассказал ему, как прошёл день, или когда Мо обвила своими короткими ручками его ноги и дала ему рисунок, в который она вложила своё юное сердце; «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ТАК МНОГО, ПАПА» — было написано с ошибкой, блестяще и с наклейками. Моэ обвинила во всём неспособность её отца выразить любовь. Потом её отец завёл собаку. Джек-терьера. И вот тогда всё изменилось. Она видела это — любовь, энтузиазм, который проявлял её отец, когда он был рядом с маленькой собакой; детские голоса, объятия и долгие часы, проведённые вместе на прогулках. Вот тогда-то и щёлкнуло, что дело было не в том, что её отец не мог любить другого, а в том, что её отец не любил еë. Отец не любил ни маму, ни брата. Её отец не любил ни свою семью, ни свою работу, ни свою жизнь. Так что он собрался, взял собаку и ушëл. Это было понятно, это было ожидаемо. Он был несчастлив. Но каждая клеточка души Мо хотела, чтобы он оставался таким же эгоистичным, как это звучало. Она хотела открыть ему глаза и заставить его увидеть, что их семья идеальна и что он должен чувствовать себя счастливым, имея их. Какое-то время она думала, что он вернётся, будет умолять на коленях и говорить, что принимает свою семью как должное. (Но он никогда этого не делал). И после этого, по прошествии нескольких лет, Мо прикинула: — Бля, может, я просто нелюбима? И она никогда никому не говорила, кроме Ноя — однажды — когда они были голые и под простынями, и он сказал что-то, что звучало так, будто это могло быть признанием в любви. Не то чтобы она приняла это, она знала, что отвергнет идею о том, что они будут парой из-за того, кто она такая. Не то чтобы она не пыталась быть открытой. Потому что она пытается. (Или, скорее, она пыталась). Она пыталась быть лучше, она пыталась не осуждать, она пыталась читать о феминизме, сексизме, расизме и других-измах, но это никогда не срабатывало. Не работает. В конце концов, это всегда фасад, стена, она так много знала о себе. Несмотря ни на что, она не думала, что она настолько плоха. То есть до тех пор, пока Элоди — неуклюжая, тихая, застенчивая Элоди — не огрызается. И она вопит — вопит, вопит, вопит на пустую парковку, которая напоминает Мо о вечеринке и украденной машине Брейди. — Что с тобой, Мо?! Первое, что ты сказала мне, это покончить с собой! Ты написала мне письмо со словами «УМРИ», ты даже не знала меня тогда! Я была новичком, ты знала это! Ты знала, что у меня нет настоящих друзей, ты знала, что я одинока, но ты всё равно хотела сбить меня с ног! Знаешь, как это пиздец, Мо?! Твоя мама — медсестра! Она спасает жизни каждый день, а ты тут невзначай рассказываешь людям, которых ты не знаешь — совершенно незнакомым людям — убить себя! Если бы я сказала ей, она бы подумала, что ты ужасная дочь! Ты говоришь, что ты такой человек, потому что твой отец бросил тебя, но ты забываешь учитывать то, что твоя мама пожертвовала ради тебя! Она сделала всё возможное, она так много сделала для тебя, я знаю, быть матерью-одиночкой — тяжёлая работа, воспитывать детей одной нелегко. Я имею в виду — дерьмо, моя мама сделала то же самое для меня, я знаю, что я не должна говорить, я тоже пиздец, я ворую, потому что это доставляет мне удовольствие, но чëрт возьми, Мо, ты такой же пиздец, как мы! Как бы ты не хотела в этом признаться, ты такая! И когда Элоди сказала всё, что хотела сказать, с красным лицом и руками, в отчаянии зачëсывающими назад короткие волосы, Мо захотелось расплакаться (ещё одно клише, которое она никогда не хотела повторять — она всегда считала плачущих девушек слабыми). — Мне жаль. — Мо говорит, что она пытается искать Табиту, но Табита смотрит в другое место, не желая вмешиваться. — Извиняешься? «Извини» не подойдëт, — шипит Элоди. — Ну, что ты хочешь, чтобы я сказала, Элоди? Я извиняюсь! — Мне всё равно! Нечего сказать! Ты сделала ужасную вещь, просто прими это! — Я… я… — голос Мо срывается. — Табита? Табс, пожалуйста…? Пожалуйста! Пожалуйста! Взгляд Табиты всё ещё далеко. Еë волосы скрывают лицо, из-за чего Мо трудно прочитать выражение лица своей подруги детства. — Тэбби! — Ты должна винить только себя, Мо. Конец