Глава 10. Уж тает ночь

      — Сестрёнка.       Будто из-под воды или в воображении. Стук кулачка по окну ей, казалось, послышался.       Тук-тук-тук.       Валерия ловила воздух ртом.       Письма заменили скатерть, стол был завален. Чего ради она их вскрывала? Нос и без того заложило — она приболела, слегка перемёрзла; от невыплаканных слёз дело стало лишь хуже.       Тук-тук-тук.       — Сестрёнка!       Тевкр стучал чуть настойчивее, звал малость громче. Ей не показалось, она его слышала; Валерия натянула рукава до ладоней, укутавшись в колючую шерсть. Каждый толчок в дверь отдавался ей в спину.       Валерия уловила, что он остановился у окна, и прислонилась к двери затылком. Распухший нос чесался и покалывал, плечи дрожали в ознобе, а голову попеременно прошибали то усталость, то стыд. Но она не касалась засова. Только жмурилась всё сильнее.       Домой приехал любимый брат, но Тевкр всё равно нашёл время и бежал от самой деревни, чтобы встретиться с ней. Хотел, может, что-то сказать или просто увидеться; и Валерия, делая вид, что её не было дома, чувствовала себя худшим человеком в Тейвате.       Она не хотела поступать некрасиво, это было просто невовремя.       Тевкр продолжал шуметь снаружи и проваливаться в снег. Валерия зажмурилась до белых пятен, душа голос совести. Если он стукнет ещё пять раз, она точно откроет. Так она пообещала себе.       Один. Два. Пожалуйста, нет.       Он ударил четыре.       Валерия бессильно опустилась на пол.

***

      На утоптанных тропах было скользко: приходилось смотреть под ноги. В сумке лежали шишки для поделок, и приземлиться на них было бы больно даже сквозь ткань, не говоря уже о том, что пришлось бы идти искать новые. Поправляя ремень, Валерия через раз хватала и чужой рукав.       Филипп очень много говорил.       — А ещё у нас по улицам ходят меки — я же рассказывал про меков? Они вроде роботов. С людьми посложнее, — мужчины в серых шинелях взглянули на них исподлобья, когда Фил показал на них пальцем; Валерия уважительно кивнула, торопясь оттащить его за руку, — они бывают суровыми, необъективными, ты бы видела, как на меня на границе смотрели, mon dieu!.. А так порядок поддерживать проще. Я думаю, тебе бы в Фонтейне понравилось.       Когда бабушка прислала письмо, Валерия читала без восторга. Филипп ей заочно не понравился. «Сама увидишь, вы поладите».       Словно могла она поладить с кем-то, кто близок был Аглае Тимофеевне.       Очевидно, почему он ей нравился. Бабка была чудачкой, и подмастерье выбрала под стать — её часовое безумие в Бореале продолжалось и умножалось, развилось из любви к циферблатам в интерес ко всему, в чём имелись подшипники. Далёкий от Валерии мир.       Однако…       — К слову, а зачем они тебе?       — Мы будем делать совят, — Валерия отправила крупную сосновую шишку, которую Фил протянул ей, в сумку.       Многие догадывались, что она пошла на курсы не вполне бескорыстно. Не любовью единой, как водится; она схватила последний билет, который укрыл бы её от рекрутского набора. Дядя был зол и устроил сцену. Её мать была очень уставшей, когда просила вернуться — Валерия не ночевала дома неделю; Сергей не разговаривал с ней ещё две.       Валерия не была уверена, что будет делать, когда всё затихнет.       Она не ожидала, что ей доверят класс.       Помощь Фил предложил сам, она не настаивала. Но отказываться не стала: дело пошло бодрее, и его рассуждения, со всеми драматичными вздохами и заметным акцентом, совсем не претили ей.       Это стало понятно давно.       — Эй, — он остановился и взглянул на неё. — Может быть, я приду и расскажу им что-нибудь о механике? Мы можем разобрать игрушку.       Её смутила его непосредственность, и она неопределённо пожала плечом.       — Не знаю. Если получится договориться.       — Почему не получится? Неужели кто-то будет не рад встретить друга мисс Валери, механика с лучшими намерениями, к тому же, интеллигента? — Фил прижал шапку к груди с озорной улыбкой, изображая порядочного гражданина. Его чёрные волосы растрепались и торчали во все стороны, глаза сверкали янтарным блеском. Задержав взгляд на весёлом, покрытом румянцем лице дольше, чем следовало, Валерия поспешила заинтересоваться шишками.       — Пойдём уже, — она пригладила волосы — отросшая прядь выбивалась из-за ушей и очень её раздражала, Валерия надеялась, что не выглядела растрёпанной, — холодно. Ты не привык к морозам.       — Мне следует привыкать, я здесь не в последний раз, — шапка вернулась на голову. — Если что, предложение в силе.       Сумка была набита под завязку: шишек хватило бы класса на два. Но небо ещё не темнело, Калина с Вячеславом были заняты, а Валерии так не хотелось домой.       У Филиппа был приятный голос и очень театральные манеры — возможно, это было культурной чертой, но откуда Валерии знать. Он вновь пустился в рассуждения о различиях стран и великолепии оружия Снежной, которым страстно восхищался; не забывая кивать, она скоро стала оглядываться. Нет, ей не наскучило. Просто информации стало слишком много.       — Ты, может быть, слышала про архэ, не буду вдаваться в подробности, хотя кратко бы пояснил; пусть я считаю, что излишне полагаться на специфические источники нельзя, но— Валери, ты идёшь? — Филипп обернулся, наконец осознав, что Валерия отстала, и тут же получил снежным комом в лицо.       Целилась она не туда, так что тут же застыла и охнула. Но заторможенно моргающий Фил с покрытыми снегом ресницами выглядел так комично, что Валерия рассмеялась раньше, чем успела извиниться.       — Ты ещё и смеёшься?       — Ан гард, — пожала плечами Валерия, сбрасывая сумку и сгребая немного снега.       — Во-первых, ты говоришь это невовремя, — резонно заметил Фил, стратегически пятясь, — во-вторых, произносишь неправильно, и если тебя интересует регламент судебных дуэлей, то я мог бы—       Хлоп.       Снег летел во все стороны. Скоро в нём извалялись и шапки, и варежки — прекратив тратить силы на разговор, Филипп посвятил их самозащите; он не поспевал за Валерией (разумеется, не его же гоняли по утрам по морозу), но отстоял себя с честью.       И когда они лежали в снегу, пытаясь отдышаться, Валерия почти не думала о том, что скоро вернётся к семье.       По правде говоря, она вообще ни о чём не думала.       Не думала бы ещё вечность. Вмёрзла бы в сугроб прямо здесь. Ни Фатуи, ни школы.       Пусть вечно длятся ранние сумерки и лёгкость в груди.       — Валери.       Она устало повернула голову. Филипп, красный, с прилипшими ко лбу волосами, поймал её взгляд.       — Ты бы хотела уехать из Снежной?

***

      Тевкр появился дома с глазами на мокром месте.       — Эй, эй, что случилось? — Аякс тут же оказался перед ним, отряхнув руки от муки.       — Она не открыла.       — Велика беда. Может, её не было дома. Ты говорил, она ходит за ягодами.       — Нет, — Тевкр резко мотнул головой, прижимая к себе открытку, уже смятую под его пальцами, — когда Валерия уходит, она закрывает дверь снаружи!       — Может, она просто забыла.       — А вдруг она больше не хочет со мной дружить?       — Ерунда, не может быть такого.       Голос от сомнений избавил, а мысли не смог.       Не может ли?       Перед глазами всплыло лицо Валерии — тень ложилась на него каждый раз, когда речь заходила о битвах; о чем-либо, что касалось Фатуи, сражений, оружия; этот взгляд не менялся с их первой встречи, когда он появился у неё с клинками наперевес, даже если он его игнорировал.       Возможно, он просто надумывал. Всё ведь было в порядке, когда они чистили снег. Но тогда ей нужна была помощь, и она знала его семью; куда же ей было деваться?       Да и кто ей мешал передумать.       — Возможно, она просто уснула?       С кем она ехала в столицу? Наверняка с кем-то из местных.       События в деревнях обсуждаются десятками лет, несложно вспомнить последние семь; о них по сей день шептались.       Но Тевкр ведь был ни при чём.              Выносить печальный вид брата без возможности тут же утешить было выше сил Аякса.       — Эй, эй, выше нос, — он мягко ущипнул Тевкра за щёку; тот шмыгнул носом, но немного утешился, — наверняка она просто отдыхала. Сходишь ещё раз завтра, время ведь ещё есть. Пока давай-ка положим его между книг, чтобы выпрямить, ага?       Рисунок, над которым Тевкр трудился весь прошлый вечер, старательно выводя «приглашение» — Аякс отметил, что он стал лучше писать — по углам совсем смялся. Рисковал превратиться в платок, если что-то не сделать.       — Она точно будет со мной разговаривать? — Тевкр утёр нос рукавом. — Честное слово?       — Честное слово, — Аякс улыбнулся.       Открытка отправилась на старую оружейную энциклопедию; её плотная обложка лучше всего подошла по размеру.

***

      Густой хвойный лес казался чёрным, почти как с открытки: верхушки елей и тёмное небо, да дом перед ними. Из трубы слабо шёл дым, за окном что-то тускло светилось, будто кто-то держал лампу или свечу.       Огонёк погас, стоило ему постучаться. Мир вокруг погрузился во мрак окончательно.       Тарталья лениво оглядел окрестности. Спокойно ли Валерии жилось одной на отшибе? Здесь было безлюдно и тихо, слышно только птиц в лесу.       Он не был уверен, почему так завёлся. Просто мысль о предвзятости к детям казалась неправильной. Возможно, Тарталья ошибался; было славно, если он ошибался. Он просто хотел поговорить. Ничего предосудительного, ведь так?       Внутри что-то скрипнуло, сразу затихло; покосившись на дверь, он почти убедился, что ему не откроют.       Но она распахнулась.       Валерия, то ли заспанная, то ли заплаканная, обнимала себя, словно греясь, хотя была одета тепло. Она устало моргнула.       — Здравствуйте. Что-то случилось?       Вероятно, она действительно просто спала.       — Добрый вечер, — добродушно махнул ей Тарталья. — Нет. Тевкр волновался, и я решил к вам зайти.       …потому что когда волнуется Тевкр, волнуюсь и я, понимаете? Я люблю своих младших, не хочу, чтобы кто-то обидел их; грешным делом подумалось — не могли вы уйти на дистанцию с привязанным к вам ребёнком, узнав что-то, что вам не понравилось? Это было бы очень нечестно, ведь он очень искренен. Вы, может, не такой человек, но об этом судить пока сложно…       — Вы в порядке? Заболели всё-таки?       — Всё в порядке, — Валерия взялась за дверную ручку. — Тевкр… Скажите, что всё хорошо. Он может прийти через пару дней. Или, может, в конце недели, — она не смотрела на него, совсем. Увела затуманенный взгляд куда-то мимо. — Вам лучше уйти.       — Уверены? — протянул Тарталья. — Вам будто бы нехорошо.       — Всё в порядке.       — Вы лечитесь?       — Я не хочу разговаривать.       — Могу я зайти?       Тарталье казалось, что кротость и осторожность — её постоянные спутники; они ни разу не покидали её в их недолгие встречи. Но тогда здесь, должно быть, была не она. В потускневшем пурпуре глаз не уловить было ни блика, ни намёка на гостеприимство: Валерия выглядела так, словно хотела захлопнуть дверь.       Она шагнула в сторону молча.       Со стола полетела бумага.       — Да у вас здесь сквозняк, — тяжёлая дверь моментально захлопнулась, чудом не треснув, судя по звуку.       — Проветривание, — Валерия с мрачным видом встала у дивана, не зная, куда приспособиться.       — Тогда следовало бы в другую комнату уйти, вам же так хуже станет.       — Я закалённая.       Тарталья взглянул на её красный нос и две пары шерстяных носков.       — Не обижайтесь, но у меня есть сомнения.       Она тихо фыркнула.       Снаружи казалось, что ничего не горело. В камине ни искры, но печь была тёплой — едва достаточно, чтобы обогреть комнату. С молчаливого разрешения хозяйки Тарталья закрыл окно и подкинул дров, затем спросил, не набрать ли воды; Валерия не стала отказываться.       Когда он вернулся, она успела собрать бумаги и неподвижно сидела на диване.       — Тарталья.       Голос Валерии стал тише и мягче, чем до этого; теперь она была немного больше похожа на себя.       — Зачем вы на самом деле пришли?       — Я ведь сказал вам, что Тевкр волновался.       — Я не хотела его беспокоить, я просто… — Валерия нервно заломила пальцы, но тут же с усилием мотнула головой и на секунду зажмурилась, — сейчас не об этом. На дворе почти ночь, а вы приехали к семье в редкий отпуск. Это не срочное дело.       Её правда.       — Если честно, — говорить было удивительно легко, — я вдруг подумал, что вы мне соврали. — Тарталья взглянул с открыток на неё, с неё на открытки. Где-то там она сидела с мечом, где-то в тёмной дублёнке. Сейчас её лицо, серое и немного опухшее, не походило на фото. — О том, что у вас нет проблем с Фатуи.       Это нормально, наверное. У многих были проблемы с Фатуи. Ещё чаще — в частности с ним.       Тарталью любили дети, но не так сильно взрослые. В деревне на пару улиц непросто что-то замести под ковер — и даже если их семью годами знали, как славную, никто не забыл, что сын этой самой семьи участвовал в драке, где едва не дошло до убийства. Перекрывала ли это старая память? Может, было бы проще, сложись всё иначе, но он стал предвестником.       Любимых чад с детства учат не связываться с опасной компанией — и это естественно; его тоже учили, пока он не стал ею сам.       Валерия открыла рот, чтобы что-то ответить, но Тарталья продолжил.       — И это ваше дело, если что, — пожал он плечами, — не привыкать. Просто мне не хотелось бы, чтобы это влияло на Тевкра. Он вас очень ценит, вы знаете?       — Неужели вы думаете, что я бы так поступила? — смутная уязвлённость окрасила усталые черты.       — Надеюсь, что нет. Я не знаком с вами близко.       И вряд ли будет.       Единичный случай не аннулировал ни напряжённых плеч, ни уклонений от беседы. Его слов она не опровергла. И если поверхностному дружелюбию суждено было таким и остаться, то так тому и быть.       Без Тевкра у них не нашлось бы и повода заговорить. Причин настаивать не было.       — В любом случае, хорошо, если мы это прояснили, — Тарталья нарушил неудобную тишину, незаметно повисшую в комнате. — Я пришёл из беспокойства за брата — возможно, немного на эмоциях, но дело касалось семьи. Не буду держать вас, вы всё же болеете. Но если моё общество как-то мешает вашему общению с моим младшим братом, было бы славно узнать об этом.       Валерия смотрела на него молча, спрятав пальцы в рукавах, прежде чем нервно вздохнуть.       — Это не так, я… Может, присядете?       Играть в гостеприимство не было смысла, но подчинение его правилам было почти рефлекторным. Тарталья послушно уселся за стол.       Валерия налила воду в чайник. Он отстранённо следил за её перемещениями: она двигалась медленно, словно с каждым движением её прошибал озноб.       Почему она решила жить здесь?       У неё были друзья, как минимум, Калина, которая не казалась безучастной при встрече.       Если задуматься, это было странно, если не страшно. Расположение дома по удобству не превосходило его планировку — близко к лесу, в отдалении от людей; все дела по хозяйству становились тяжелее и дольше. Сошло бы для семьи, для человека в постоянных разъездах, что дома ночует раз в год. Но в одиночестве…       Прикованный к постели человек на отшибе помощи не дождётся.              — Вы, кажется, упоминали, что давно здесь живёте?       — Я?.. А… да, почти год.       Ответ прозвучал механически; Валерия, казалось, собиралась с мыслями, чтобы что-то сказать. Неторопливо доставала посуду, морально готовясь. Тарталья задумчиво моргнул, но вопросов задать не успел: Валерия опустилась на стул напротив.       — В общем, — взгляд её упёрся в столешницу. Тарталья заметил, как подушечкой указательного пальца она очерчивала ноготь большого. — С чего бы начать.       — Вы не должны объясняться, — благодушно пожал он плечами, притягивая дымящуюся чашку. — Ситуация в целом понятна. Я просто предпочёл бы избежать недопониманий. Вы говорили, что к Фатуи относитесь нормально, но я же не идиот. Если моя работа как-то влияет на ваше отношение к моей семье…       — Нет.       Ночь была ясная. За незанавешенным окном мерцали звёзды.       — Я не открыла Тевкру, потому что нехорошо себя чувствовала, — Валерия наконец подняла голову, — только и всего. Мне следовало сказать ему, признаю, но в остальном — других причин правда не было.       — Хорошо. Тем не менее, моя компания вам всё равно неудобна. Или я не прав?       — Я… — рукав зацепился за объёмную серёжку, когда она потянулась поправить волосы. Валерия прищурилась, осторожно выпуталась. — Вы задаёте вопросы прямо в лоб.       — А вы не очень хотите на них отвечать.       Прерывистый выдох.       — Я не лгала вам, — сказала она тише. — Может, немного смягчила. У меня правда нет… почти нет… предрассудков. На этот счёт. Как я уже упоминала, в моей семье есть служащие.       — Не то чтобы это когда-то останавливало кого-то от опасений.       А иногда даже становилось их катализатором.       Порой у людей, никак не связанных с Фатуи, оказывалось меньше причин их недолюбливать, чем у тех, кто в один день обнаружил, что боится собственной семьи.       Всякое случалось.       Валерия, задумавшись, осторожно окружила ладонями чашку.       — Мой отец, — начала она тихо, — служил вместе с дядей. Обычно они уезжали и возвращались вдвоём, пока однажды дядя не вернулся один. И тогда он… не то чтобы он раньше был особо мягким, конечно, но после этого… в общем, пропажа папы наложила на него отпечаток, — она задумчиво повертела чашку, словно пытаясь занять чем-то руки. — Я ужасно боялась его тогда.       Тарталья подпёр щёку рукой, внимательно слушая.       — Семья потом очень хотела, чтобы я пошла на службу. У нас очень испортились отношения в какой-то момент, и тогда я стала обходить Фатуи стороной. Я не жалею об этом, но иногда… — она мотнула головой с тихим смешком. — Простите. Было достаточно просто сказать, что у меня есть неприятные воспоминания.       Представить Валерию с шевроном было так же странно, как Тарталью без него.       Она была мягкой, даже непримечательной; её характер не казался скроенным под службу, и наличие меча на одной фотографии ещё не говорило о том, что она умела его держать.       Однако впечатление бывало обманчивым.       Любопытно, всегда ли она была такой?              — Они и есть источник моей настороженности. Я прекращу отрицать это, хорошо, но это не имеет отношения лично к вам. Я бы не стала вести себя так, как вы предположили. Особенно когда ваша семья так добра ко мне.       — Ну и славно, я рад это слышать. В остальном будьте спокойны, — Тарталья примирительно склонил голову, — я не набиваюсь вам в приятели.       Выраженную ей со стыдом неловкую благодарность он принял, не заостряя внимания.       — Тевкр точно захочет прийти к вам завтра. Ненадолго, если что, — он не был уверен, следовало ли предупреждать, но увидев её реакцию, решил, что да. Во избежание смятения завтра. Скрепя сердце, Тарталья мысленно попросил у брата прощения за испорченный сюрприз. — Он хотел пригласить вас к нам.       — О, это… он может сделать это и позже. В конце концов, грядут праздники.       — Да, именно на праздники он и хотел вас позвать.       Застыла, как снежная статуя.       — И вы не отговорили его?       — Почему бы мы стали его отговаривать? Он очень просил. Или у вас уже есть планы?       Звали ли друзья её остаться? Или она была лишней в их доме в такие дни?       Что-то всё же заставило её перед самым Щедроднём собрать чемодан и покинуть столицу. Оставить подарки друзьям и вернуться в одинокую хижину, сидя в ней тише воды.       Вероятность того, что праздники несли с собой что-то помимо тоски, казалась мизерной — несуществующей.       — Я не стану приходить в чужую семью в такой день, — возмутилась — или стушевалась? — Валерия. — Это… не поймите неправильно, я очень тронута, что Тевкр хотел меня видеть, но это будет неуместно.       — Почему неуместно? Никто не был против. Тоне вы, кажется, тоже понравились. И мама была обеспокоена мыслью, что вы планируете провести все эти дни одной, — он усмехнулся. — Если у вас другие планы — то ладно. Но если вы отказываетесь просто так, боюсь, они могут расстроиться.       Какой-то разлад одолел её — Тарталья это видел; и тормошение вылезшей из свитера нитки, и закушенная изнутри щека, и встревоженно нахмуренные брови выражали внутреннюю борьбу, которую едва ли могло спровоцировать простое приглашение. Вызванную, вероятно, и не им, а чем-то личным.       — Я поняла вас. Подумаю, если буду хорошо себя чувствовать.       — Спасибо.              Темы исчерпались раньше чая. Оглядев отстранённо стол, Тарталья неожиданно задумался.       — Можно неудобный вопрос?       — Спрашивайте, — обречённо согласилась Валерия.       — А что вы едите?       Перед ним дымился чайник и лежали пряники, и где-то он видел варенье, но в остальном — ничего. Дом ничем не пах, на столах ничего не стояло. С учётом того, что факт существования Валерии обнаружился недавно, в деревне она появлялась нечасто.       — Ну… каши, консервы. Пряники. Что хранится, — неохотно протянула она. — Калина с собой мне закруток дала. Я не очень много ем.       Об отношении Тартальи к подобному рациону вполне красноречиво говорил его взгляд, но он не стал комментировать.       — А что вообще любите?       — Чай, очевидно, — усмехнулась она, — извините, пожалуйста, это затянувшаяся шутка, хотя надоевшая. У меня в целом нет предпочтений. Если задуматься, Калина когда-то готовила замечательный суп. Сливочный, кажется. Я помню его вкус до сих пор, хотя с тех пор мы так ни разу не уговорили её приготовить его снова. Она не очень любит готовить, знаете, хотя умеет великолепно. Мы шутили, что придётся женить Вячеслава, чтобы нашёлся повод отведать её стряпни.       — Вячеслав — это друг ваш?       — Да, младший брат Калины.       — Вы давно знакомы, наверное.              — Уже лет двенадцать, — Валерия слабо улыбнулась.       Дома отражают хозяев — так ли это? Насколько отражал Валерию стилевой и планировочный раздрай, несколько источников отопления? Сколько было здесь от неё? Терем сказочницы, который так захватил его брата, словно исчез, когда часы пробили двенадцать, и превратился в дом с недоиспользованной мебелью. Когда-то её кто-то бережно выбирал, но уже в давнем прошлом. Никто не вернётся, а Валерии, должно быть, выкинуть жалко, пусть даже что-то она бы сменила.       Наедине с ней, пропитанной меланхолией, словно заменявшей ей кровь, всё выглядело иначе. Погрузившись в воспоминания, она казалась задумчивой, и хотелось устремить взгляд за окно вслед за ней — чтобы тоже уловить странно щемящее чувство, вспомнив о том, что минуло и не возвратится.       — К слову, а почему вы спрашиваете?       — Из любопытства, конечно.

***

      — Я с тобой разговариваю, Валерия!       Как хотелось бы ей стать невидимой. Раствориться, провалиться сквозь землю. Но она была материальна — об этом напоминали и горячие слёзы, и крупная дрожь.       — Я просто хотела взять тряпку и вернуться.       Разговор о Фатуи повторялся каждый день, неизменный, как мелодия в музыкальной шкатулке; заводным ключиком служили то пассивность Валерии, то низкая рюмка.       Но она честно слушала, и слова поперёк не сказала.       Она просто пролила чай и хотела убрать. Отошла на минуту.       — Руки от лица убери, смотри на меня! Ты меня не уважаешь вообще?! Я перед тобой сидел, распинался, а ты — похрен, пошла заниматься своими делами, зачем слушать дядьку. Я кому говорю? Руки от лица, Валерия!       Дядя дёрнул её за запястье.       — Ты ещё и ревёшь. Ты себя сейчас жалеешь? О семье ты подумать не хочешь? Я тяну тебя, блять, без отца—       — Сергей, пожалуйста, не выражайся…       — Не лезь, Инна! Сама воспитать не можешь, так мне не мешай!       Мать покорилась немедленно, потупив глаза. Валерии очень жгло горло.       — Тяну тебя здесь без отца, ничего почти не заставляю, а ты ничерта даже не слушаешь, тебе только сказки читать да шляться с товарищами. Твой отец бы гордился тобой? Видя, как ты хрен клала на дядьку, на мать?       — Это не так!       Голос, рискуя превратиться во всхлип, будь он тише, ушёл в другую крайность. Валерия сорвалась на крик.       О ком говорил её дядя?       Она помнила любящего мужчину, который носил её на плечах и кормил карамельными яблоками, который рассказывал сказки и гулял с ней по ярмаркам.       Её мать и Сергей утверждали, что этот человек отказался бы от неё, не возьми она в руки кувалду.       — Это не так! Сколько можно! Я просто пошла взять тряпку, чтобы вытереть воду, это не неуважение, я тебя слушала, почему ты так разо—       — ПРЕКРАТИ ОРАТЬ!       Валерия дёрнулась.       Она заторможенно смотрела, как мужская рука бьёт книжный шкаф, как с грохотом падают книги. Полка, перекосившись, слетела с винта.       Остекленевший взгляд нашёл мать — та, закрыв рот руками, трясла головой. Валерия вспомнила её слова в прошлый раз.       Это может продолжаться до бесконечности, Лерочка. Зачем ты пререкаешься?       — ТЫ МЕНЯ ЕЩЕ ВОСПИТЫВАТЬ БУДЕШЬ?       Стоит быть уважительнее. Он всё-таки старше и желает тебе лучшего. Разве тебе самой бы понравилось, если бы кто-то ушёл посреди разговора? Кто-то, ради кого ты стараешься. Это пренебрежительно.       — Не доросла ещё мне рот закрывать!       И это не в первый раз, милая. Ты могла бы уже сделать выводы.       — Вместо того, чтобы просто прислушаться, опять заткнуть меня пытаешься!       Никто здесь не желает тебе плохого, ты просто пока ещё юная и не всё понимаешь.       Тебе следует просто запомнить и…       — Извини.              Вот оно, волшебное слово.       Силой расправила плечи, чтобы не выглядеть сжато; сделала вдох, сцепив зубы. Валерия казалась себе маленькой, словно напёрсток.       — Извини, пожалуйста. Этого не повторится. Я виновата.       Где-то в поле зрения расслабилась мать.       И несмотря на дальнейшую тираду, втоптавшую её глубже в пол, напряжение словно исчезло. Мир вокруг собрался по частям, как ёлочная игрушка, склеенная из осколков.       Это и было лекарством, не так ли? Клеем для трещин в общении, рецептом баланса в семье.       Держится — и хорошо.       Не дыши только.

***

      В одной далёкой стране был чудесный лес. На деревьях в нём росли изумрудные листья, а вода была прозрачная, словно стекло. И была в том лесу прекрасная поляна. По утрам на ней распускались цветы всех цветов радуги, и прекрасный их аромат заполнял воздух. Ночью же на вершинах уснувших бутонов оседала волшебная пыльца. Она светилась голубым светом, сверкая ярче, чем звёзды.       Жили на той поляне два друга, Светлячок и Мотылёк.       Они познакомились случайно. Однажды Мотылёк потерялся в лесу с наступлением темноты, а Светлячок пролетал мимо.       — Прошу, — взмолился Мотылёк, — я пропаду здесь, мне незнаком этот лес!       — Хорошо, тогда я проведу тебя.       Так они и стали друзьями.       Жизнь на поляне была радостна и безмятежна. Одно лишь было правило: свет от волшебной пыльцы мог привлечь хищников, потому жителям поляны было строго-настрого запрещено её трогать. С наступлением ночи они засыпали в своих домиках, чтобы утром вновь наслаждаться благоуханием цветов в безопасности.       Однако манила пыльца и Мотылька. Каждый вечер, укрывшись под листочком, любовался он на голубоватый свет.       — Какая жалость, — вздыхал Мотылёк, — если бы мог я раздобыть хоть крупицу, как бы было славно! Как хорошо бы украсила она мои крылышки!       Светлячок лишь качал головой. Порой ему приходилось спасать своего друга, который, не устояв, старался забрать себе хоть пылинку. Тогда он уводил его в свой домик и вздыхал:       — Любуйся издалека, не то беду навлечёшь.       Мотылёк был мечтателем. Кроме волшебной пыльцы, занимала его и другая идея — добраться до загадочного Большого Света, лежавшего за пределами леса. Он много рассказывал о нём Светлячку.       — Он яркий, как солнце, и очень красивый. Но самому мне туда не добраться. В лесу очень темно, я собьюсь с пути.       Светлячок долго думал, слушая рассказы товарища, и в конце концов согласился помочь.       В один день они отправились в путь.       Дорога была долгой и сложной. Но сколько бы ни требовалось привалов, друзья неизменно возвращались к движению.       Наконец вдалеке замаячила большая-большая поляна, усыпанная множеством ярких огоньков. Осталось только преодолеть чащу, и мечта Мотылька бы исполнилась. Но тут Светлячок что-то заметил.       — Что это у тебя под крылышком? — спросил он.       И правда: на обратной стороне крыльев вдруг замерцала голубая пыльца. Мотылёк взял немного, когда они пролетали мимо цветов, похожих на те, что росли на поляне.       Друзья едва успели укрыться в щели у дерева. Слетелись летучие мыши; Светлячок, спеша в укрытие, смял своё крылышко. Мотылёк торопливо и с сожалением смахнул с себя голубую пыльцу и взглянул вдаль: сотни огоньков манили его. Он двинулся к выходу.       — Погоди, неужели ты туда полетишь?       — Извини, — воскликнул Мотылёк, взбудораженный скорым счастьем, — но осталось совсем немного! Ты ведь не очень хотел к Большому Свету…       — Но теперь я в опасности, и мне сложно лететь.       — Ты будешь в порядке, вернешься домой. Извини, я не виноват в этом! Да, я взял немного пыльцы, но то же самое могло случиться и так… в конце концов, ты и так светишься.       С этими словами Мотылёк выпорхнул из укрытия.       Светлячок дождался утра. Исчезли летучие мыши, выпрямилось его крылышко.              Он вернулся к поляне невредимым, но больше не летал ни с кем вместе.       Валерия отложила перо, бесцветно пялясь в бумагу.       Висок прострелило мигренью. Она потушила свет, отложила листы, стараясь не шелестеть.       Оказавшись на диване, Валерия тут же уснула.       Ей не снилось ни единого сна.