Апплодисменты

      Умирать было больно.       А умереть — ещё больней.       В синем тумане вспыхивали искры — так сверкает воздух, когда стужа хватает дыхание на лету.       Ноло ненавидел холод.       Моргот убил его, а потом его разбили — на осколки. Разобрали — на части. На частицы, на доли, меньше макового зёрнышка…       А собрали не все.       Завыть бы, закричать — ведь что и осталось, когда феа разделена с роа, когда разрезано по живому, когда понимаешь — вот, что такое смерть. Вот, чем была жизнь.       Чем больше не будет.       …бесприютные ваши души возвратятся тогда в Мандос. Долго томиться вам там, тоскуя по утраченной плоти, и не обрести жалости…       Ноло вскинул голову и шагнул вперёд. Будь здесь двери — вынес бы с ноги!       Стены в Чертогах терялись в темноте бескрайнего пространства, а гранитные колонны — в вышине. И было тихо. Как же было тихо!       Резкие хлопки в ладоши рухнули и смяли тишину, заставив остановиться.       Он вышел из-за колонны.       Надменное лицо, сжатые губы, серые отцовские глаза. Белые тонкопалые ладони, такие яркие в синем тумане — руки лучшего из мастеров мира.       Он остановился совсем рядом. Покачал головой:       — Ну что ж…       И дышать-то было нечем и незачем, но воздух стал слишком плотным. Ноло выпрямился сильнее.       — Что ж ты… — тот, кто встречал в Чертогах Мандоса, шагнул ближе. — Что ж ты так рано, брат?       А искры почему-то стали тёплыми, когда Феанаро обнял брата.       И осколки — их стало на один меньше.