1. Встреча

***       На лбу мальчика выступил холодный пот. «Не смотри».       Он не мог пошевелиться, а заставить собственный голос звучать и вовсе не хватало сил. Его словно парализовало. «Не смотри на меня».       Колючий ворот серого свитера душил, словно удав. Гул нарастал с каждой секундой. Казалось, что уши вот-вот лопнут, пока в реальность его не вернула тяжёлая рука отца, сжавшая плечо.       — Прошу прощения..? — бросил Адам, удивляясь ровному тону собственного голоса. Паника перестала душить, вновь удалось сосредоточиться на реальности.       Парень поднимает взгляд на женщину, сжимающую рукоять молотка. Во взгляде судьи прослеживается нечто, больно бьющее по совести. Это сострадание. Неподдельное, человеческое, материнское. Называйте, как пожелаете. К горлу подступает тошнота. Уж лучше бы жалость или безразличие, но только не это. Столько лет работать в этих стенах, пропитанных громкими обещаниями, оскорблениями, желаниями смерти, мольбой — и не заметить очевидного. «Вы защищаете не того».       —Адам, скажи, все обвинения, прозвучавшие в зале суда — правда? — он медленно кивает в ответ, сглатывая вязкую слюну. — Как ты считаешь, должен ли подсудимый понести наказание в полной мере, с учётом всех санкций, озвученных судом?       Подросток на пару секунд замирает. Этот вопрос — ключ к спасению. На этом вопросе всё и закончится.       — Нет, Ваша честь, — в зале слышатся перешептывания. Сторона защиты заметно напряглась, их адвокат озадаченно начал перебирать бумаги. Говард ловит полный ненависти взгляд, прожигающий его с другого конца зала. — Я считаю, что подсудимый должен мне гораздо больше, чем может дать.       Дальше все превратилось в кашу. Слух режет лязганье наручников, от которых обвиняемый пытался избавиться. Гнев захлестнул его с головой; изо рта посыпались обзывательства разного рода, обвинения в клевете, но его никто не слушал. Судья громко стучала молотком, взывая к соблюдению дисциплины, параллельно крикам зачитывая резолютивную часть и вынося приговор.       Подросток слышит лишь четыре слова, а остальное невольно ускользает. «Джеймс Уилсон признан виновным».       Подсудимого под обе руки хватают крупные мужчины, выводя из зала суда. Адам ловит его последний взгляд: обида, отчаяние и невероятная злоба. «Пленник» не оглядывается по сторонам, больше ни о чем не просит суд. Он просто смотрит. И смотрит так, словно старается размозжить голову и заодно худое тело оппонента о каменную брусчатку. Что-то внутри сжималось от волнения. Это не последняя их встреча.       Этой ночью Адам сокрушался и умолял Господа простить его за все грехи, что он когда-либо совершал. Умолял встать на его сторону, войти в его положение, защитить и задавал Всевышнему тысячу вопросов, ни на один из которых не получил ответ. ***       «А ведь прошло уже 3 года», — блуждая в лабиринте мыслей, заметил парень. Взгляд Адама задерживается на пламени свечи. Маленький огонёк колышется из стороны в сторону, помогая отвлечься от происходящего и скоротать время.       Церковь. Сколько себя помнит, подросток каждое воскресенье приходил сюда, слушая хор или чтение молéбен. Однако, существовали мероприятия менее «приятные» для посещения. Исповедь. Да-да, та самая исповедь, когда приходится заходить в душную комнатку с небольшим окошком, садится перед крестом и Евангелием, молясь Богу лишь о том, чтобы это поскорее закончилось.       Собственно, этим Адам сейчас и занимался.       — Господь будет в сердце твоем, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди… — монотонно и отчасти сценарно произносит Священник.              — Моя последняя исповедь была на прошлой неделе, в этот же час. С тех пор мои грехи таковы: я недостаточно прислушиваюсь к своим родителям, безответственно отношусь к учебе, — заученные слова глушит древесина, в исповедальне повисает тишина. — Это все мои грехи.       Молчание разрезает звук створки, которую мужчина, сидящий по ту сторону, молниеносно отодвигает. С окошка снимается решетка, которая должна была создавать ощущение приватности. К слову, не помогало. Священнослужитель устало оглядывает шатена, хлопая себя по карманам, в которых, как не иронично, всегда лежали сигареты. Старая привычка, наверняка оставшаяся с тяжёлых времен.       — Для хорошего парня ты уж слишком часто появляешься здесь.       — Для хорошего священника Вы уж слишком много курите, — отвечает Адам, переводя взгляд с усталого лица мужчины на уже знакомые пляшущие огоньки свечей. ***       Отец Константин знаком с мальчиком уже очень давно. Священник обратился к Богу после того, как пережил тяжелый период в жизни, однако свои грехи он до конца отпустить не смог. Отец не раз признавался, что стены исповедальни давят не только на пришедшего исповедоваться, но и на него самого. Руки сами искали карманы в длинных одеяниях, наивно полагая, что никотин способен хоть как-то отодвинуть мысли о прошлом.       Их знакомство с Адамом, тихим и чертовски загадочным юношей, он, пожалуй, не забудет никогда.       Это был его первый день на службе. Попал в церковь при воскресной школе через знакомого, несколько дней ушло на адаптацию, и он, молодой священник, не знающий практически ничего об устройстве этого «мира», вышел на работу. В этот день не было ничего особенного. Нужно было встретить воспитанников детского дома, проследить за порядком и стоять по струночке у стены. Благо, дети не донимали наивно-глупыми вопросами о смысле бытия и в целом, вели себя хорошо.       После утреннего чтения молебен дети и работники, словно муравьи, поторопились к выходу, чтобы поскорее оказаться на улице.       Константин похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет, зажал губами самокрутку из дешёвого табака, (денег хватало лишь на это), но не обнаружил зажигалку. Должно быть, выпала. Священник воровато оглядывается по сторонам и наклоняется к большому подсвечнику с несуразным названием , стоящим перед иконой. Жар церковной свечи опаляет кончик сигареты, а мужчина думает о том, что зажигалку пока можно не искать. Он торопливо подходит к витражному окну и открывает его на распашку. Уж запах табака от запаха ла́дана служители церкви смогут отличить, стоит перестраховаться. В саду цвели яблони.       — Отец Мартин говорит, что по взгляду человека можно понять, где он сейчас находится. Вот например, тело Ваше здесь, а душа тянет не пойми куда. Вы ведь не настоящий священник, не так ли? — мужчина дергается от неожиданности, кашляет и тушит недокуренную сигарету об оконную раму. А ведь думал, что остался один.       — С чего ты взял? И вообще, разве ты не должен быть на улице вместе с остальными? — служитель поправляет одеяние и выпрямляется, строго смотря на мальчишку.       — Не знаю, мне так показалось. Вы не похожи на человека, который будет обращаться к Богу, — ребенок поднимается со скамейки и направляется к выходу, ненадолго останавливаясь у дверей. — Я не расскажу про Ваше пристрастие к курению, у нас это порицается, но всё же постарайтесь не попадаться лишний раз на глаза Отцу Мартину. ***       С того самого дня Константин ни разу не разговаривал с Адамом, как с ребенком. Он был умнее большинства сверстников, им удавалось найти точки соприкосновения, и, несмотря на разницу в возрасте, оба признавали хороших собеседников друг в друге. Парня часто не принимало общество, а Священника пытались уязвить в некомпетентности коллеги. Два сапога пара.       Отец Константин перестает терроризировать подростка взглядом.              —Послушай, ребенок, я понимаю, что исповедь — не твоя инициатива, но уж сколько лет мы с тобой знакомы… В общем, я бесконечно рад видеть тебя, но быть может, стоит перестать врать хотя бы себе? Расскажи мне, что тебя тревожит, и я постараюсь помочь. Не как священнослужитель, а как наставник, как друг.       В этот раз тишина в кабинке не кажется чем-то примечательным. Они молча сидят какое-то время, но потом священник сдается, негромко произнося:       — Понял. Господь простил тебя. Иди с миром.       — Благодарю, — Адам выходит из исповедальни и сразу же направляется к выходу. В церкви сегодня немноголюдно.       Парень толкает массивную дверь и оказывается на улице. Конец лета. Свежо. Прохладный ветерок сообщает о надвигающейся осени, настоящие холода которой настигнут их городок через недели две — не раньше. Взгляд падает на юношу, который сидел на ступеньках у главного входа и бросал какие-то мелкие камушки голубям, привлекая внимание глупых птиц.       — И все же ты пришел, — говорит Адам, поправляя кофту и замечая пару несуразно торчащих прядей на голове у друга.       — Конечно пришел, я ведь обещал, — бросает Джек и, отследив взгляд приятеля, удрученно вздыхает. — Забыл расчесаться. Все как обычно. ***       Знакомы мальчики были с младшей школы, но не общались от слова совсем. Однако, все изменилось после одного занятного случая…       Джек Вуд, парень с незаурядной внешностью и низким достатком в семье, будучи самым амбициозным двоечником на их районе, решил, что в средней школе нет занятия интереснее, чем торговля всякими ненужными штуками, которые он делал собственными руками. Будь то поздравительные открытки с аляпистыми узорами, машинки с неработающими механизмами, динозавры в платьях и тонна ненужного барахла, в которой Джек находил нечто особенное и не терял надежды, что кто-то оценит его труд по достоинству.       Еще вчера он прочитал в газете, что с помощью скотча, бумаги, фломастеров и воска, (непонятно зачем он), можно сделать настоящие наклейки, которые ничем не будут уступать магазинным. Джек, будучи одиннадцатилетним предпринимателем, берется за дело.       Было решено нарисовать персонажей его любимого шоу «Улица Сезам» . Затем, Вуд вырезал рисунки, по инструкции обмотал их скотчем, посыпал блестками, зачем-то натер воском и красиво разместил на отдельной бумажке. В голове он уже прикидывал, сколько будет стоить сей шедевр.       На следующий день он уже вовсю приставал к старшеклассникам и сверстникам, нахваливая свою работу и объясняя, что подобная покупка за такие деньги станет невероятным приобретением. Однако, ученики, привыкшие к «товарам» Джека, отнекивались и мотали головой, быстро придумывая себе занятие и испаряясь из поля зрения.       Удрученный собственным провалом, Вуд возвращается в класс, занимая последнее свободное место рядом с тихоней, у которого было какое-то библейское имя. Ученик взволнованно ищет что-то рюкзаке, оглядывается по сторонам и, взвешивая все «за» и «против», наклоняется к соседней парте.       — Извини, у тебя случайно не будет ручки и карандаша? Я свой пенал дома забыл, — негромко говорит мальчик, разглядывая своего соседа.       На лице Джека играет коварная улыбка и, несмотря на то, что минуту назад он был грустным, сейчас в глазах искрила уверенность. Ребенок прочищает горло, поправляет безвкусный свитер, выпрямляется и достает из рюкзака два предмета — пенал и вкладыш с самодельными наклейками.       — Что ж, мой друг, услуга за услугу. Предлагаю уникальный товар, единственный и неповторимый! Купишь мои наклейки — сможешь забрать пенал до конца дня. Со всеми принадлежностями и, попрошу заметить, — Джек поднес ладонь ко рту и наклонился к уху собеседника, создавая впечатление повышенной секретности. — Там есть разноцветные фломастеры с запахом ежевики, — хвастается парень, отодвигаясь от растерянного соседа.       Маркетинговый ход Адам не оценил, да и на фломастеры ему было плевать, но наклейки действительно привлекли его внимание. Ученик осторожно берет товар в руки, проводя по каждой наклейке кончиками пальцев. Это были те самые персонажи из шоу , которое ему запрещали смотреть. Не подобрать слов, насколько нелепо выглядели эти рисунки, но сколько стараний было в них вложено. Контур немного дрожал, а неудавшийся градиент давил на глаза, но все же оставлял хорошее впечатление.       Джек тем временем замер, разглядывая ученика, который искренне восхищался проделанной им работой.        «И все же не зря», — подумал Вуд, улавливая искорки счастья в голубых глазах.       — Я куплю. Даже не из-за пенала, мне правда нравится, — улыбается ребенок, доставая из кармана всю мелочь, что удалось откопать.       — Отлично! Значит, лот «Наклейки объёмные многоразовые» — продан!       — Меня зовут Адам. Адам Говард, — протягивая внушительную горстку мелочи, говорит мальчик.       — Джек. Джек Вуд. Ну правда, ты не пожалеешь, сделано отменно. Клей хоть сотню раз — ни одна не отвалится! Отвалились все. ***       С того случая прошло пять лет. Дружба крепчала с каждым днем. Им хватало взгляда, а то и вздоха, чтобы угадать настроение друг друга. Несмотря на парадоксы, создаваемые их сосуществованием бок о бок, вышел вполне неплохой тандем .                   Отношения складывались на контрастах и искренности. Хах, искренности. Было лишь одно единственное условие, из-за которого Адам никак не мог расслабиться. Суд.       Казалось, что сколько бы лет не прошло, его всё равно будет гложить нечто, в котором стыдно признаться и по сей день. Ложь в суде.       Мысли об ошибке всей его жизни яркими красками всплывали каждое воскресенье после исповеди. Адам мотает головой, хмуря брови и снимая наваждение. Не нужно грузиться хотя бы сейчас. Джек рядом, и всё хорошо, стоит быть благодарным, что судьба так благосклонно отнеслась к…       — По воскресеньям ты всегда такой задумчивый, — неторопливая речь сбивает с мысли, а внимательный взгляд упирается прямо в Говарда, словно пытаясь выяснить суть проблемы.       Эти глаза всегда напрягали. Возможно, даже сильнее самих мыслей, гложущих подростка. Уверенные, добрые, честные. Даже в глазах Вуда было столько честности, сколько Адам не имел и подавно.       — Не бери в голову. Однако, не признать твои слова я не могу: исповедь капает на мозги похлеще отца, который чуть ли воду не крестит перед питьём, — невзначай делится парень, вспомнив новую «фишку» своей семьи, и заодно переводя разговор в другое русло.       — Жесть, — хохотнул Джек, — заклинатель воды. ***       Подростки проходят мимо водоканала, просачиваются через узкие переулки, огибают несколько невысоких домов и оказываются на окраине города. Тут — если пройти мимо деревянного забора с прилагающейся к нему постройкой и свернуть ещё разок — открывается вид на небольшую площадку с несколькими шинами, коробками со всякой всячиной, большим количеством досок, старым диваном и тележкой из местного супермаркета.       Говард помнит день, когда Джек притворился глухонемым, чтобы вывезти это четырёхколёсное «чудо» на улицу. Вечером того же дня парни сделали полосу препятствий, чуть не переломав все кости. Сейчас тележка тихо стояла в сторонке, а внутрь складывались банки и бутылки, которые позже можно было сдать на тару. В этом было мало полезного и ещё раз подчеркивало, какой же Вуд барахольщик.       Недалеко от дивана стоял дешевый пластмассовый шезлонг, (пожалуй, единственная купленная вещь в этом месте), и сломанный квадратный холодильник, длинный шнур которого был завязан в бантик.       Раньше это место крышевали бездомные и бандюганы, чьим жаргоном был расписан забор. Однако, со временем и те и другие куда-то делись, а место осталось пустовать, пока двое мечтателей не нашли его. Прошло уже три года, и они плотно тут основались, внеся некие меры безопасности в виде оградительной ленты в нескольких местах.       Джек плюхается на шезлонг и открывает холодильник, доставая оттуда пачку небезызвестных треугольных чипсов, оставшихся с прошлого раза. Он протягивает цветастую упаковку Адаму, расположившемуся на диване. Подросток мотает головой, разглядывая город, что стелился чуть ниже.       Место, где они основались, находилось на пару уровней выше основной части города, который славился своими плавными склонами и незначительными перепадами высот. Вид слегка закрывал забор из толстой проволоки, комично натянутой безопасности ради. Весь проржавевший и погнутый, а сверху не хватало шипов, которые в мультиках всегда были препятствием для грабителей.       «Как в тюрьме», — подумалось Говарду, и он шумно вздохнул. Только кто заперт, а кто свободен — другой вопрос. Хотелось думать, что они с Джеком, сидящие по эту сторону, — выбравшиеся на свободу счастливчики, а люди в городе — пташки, запертые в своеобразной клетке. Но где бы Адам не находился, свободы он не чувствовал.       — Я слышал, что с завтрашнего дня в нашей параллели появится новенький, — без особого фанатизма произносит Джек, читая состав чипсов на пачке.       Адам поворачивается на него с долей скептицизма, наверное, первый раз за этот день выдавая хоть какую-то «эмоцию», помимо задумчивости.       — Тебя это волнует? — в ответ Джек смеется, мотая головой. — Ты ничего не вкидываешь просто так, в чём дело?       — Думаю, было бы здорово, если бы «таинственный незнакомец» не примкнул к плохой компании. Хотелось бы расширить круг приятелей. Возможно, у нас получится собрать свою компанию. Кто знает?       Адам прикрывает глаза, откидывая голову на спинку дивана. Он молча соглашается, не разводя лишних разговоров о том, что ему и так хорошо. Ничего не меняя и никого не подпуская близко. ***       Понедельник начался сумбурно. Можно сказать, даже глупо. Адам встал на десять минут позже будильника, получил нагоняй от матери, умылся, оделся и побежал в сторону перекрестка, где они с Джеком встречались перед школой каждый день на протяжении пяти лет.       Утренние «забеги» слегка утомили Говарда, что поспособствовало временному выходу из реальности. Он стоял рядом со знаком «стоп», втыкая в землю, как вдруг, кто-то хлопнул его по плечу.       — Доброе утро, дружок. У твоей подгруппы первой стоит биология, так что…— Джек картинно закатывает рукав, смотря на голую руку, и отыгрывает уже всем известную сценку с часами. — Советую поторопиться.       Адама хватает лишь на кивок. Он идёт рядом с другом, ощущая странное беспокойство.       Дело в плохом сне или в быстрых сборах? Непонятно. Однако, само присутствие этого склизкого и противного чувства, оседающего чуть выше живота, вызывало тревогу. Парень невольно останавливается, кладя руку на грудь. Сердце отбивало какой-то свой ритм. Хаотичный и встревоженный.       Джек проходит пару шагов, разворачиваясь и приподнимая бровь в недоумении.       — Ты себя хорошо чувствуешь? — безусловно, молчание Говарда не могло не напрягать. Обычно он разговорчивее.       — Все в порядке. Я просто надеюсь, что этот день пройдет быстрее, — Адам тяжело вздыхает, решая возобновить движение под озадаченный взгляд рыжего. ***       День тянется медленно, словно назло. Волны непонятной тревоги накатывают с занятной периодичностью, пугая как самого Адама, так и его друга. Они решают не обсуждать это.       Наконец, заканчивается второй урок и старшие классы заваливаются в столовую. Джек прикладывает карту к аппарату и ловко достаёт вилку с ложкой, бросая взгляд на дрожащие руки Говарда, что неуверенно держали поднос с обедом. Это плохо.       Свободные места находятся быстро. Вуд садится спиной к входу, тащит салфетки с соседнего стола и начинает есть. С аппетитом и явным удовольствием, как умеет только он. Адам слегка расслабляется, но ненадолго.       Дверь в столовую тихонько открывается, скрипя несмазанными петлями. Звук почти неуловим на фоне общего шума. Юноша рефлекторно поднимает голову, а вилка выскальзывает из руки, с оглушительным звоном ударяясь о кафель под ногами. В помещение заходит человек. Он осматривает каждый столик, «спотыкаясь» о лицо подростка. Этот взгляд.       На лбу выступил холодный пот. «Не смотри».       Гул нарастал с каждой секундой. «Не смотри на меня».       Джек растерянно оглядывает друга и что-то говорит. Ноль реакции. Лишь взгляд в одну точку и жуткий страх на лице. Чтобы выяснить причину, приходится развернуться на сто восемьдесят градусов и упереться глазами в фигуру, стоящую в шагах семи от их стола.       «Новенький?», — подумал подросток, вновь развернулся к Говарду и нервно выдохнул, поднимаясь из-за стола и хватая приятеля за руку.       — Идем. Адам, идем, проветриться надо, — приказным и отчасти взволнованным тоном сообщает Вуд, выводя друга из столовой и плечом задевая незнакомца. ***       За спиной хлопает дверь. «Незнакомец» давит в себе гадскую ухмылку. Неторопливой походкой он направляется к столику с несколькими учениками, садится у самого края и натягивает самую очаровательную улыбку из имеющихся.       — Привет. Это мой первый день, надеюсь, никто не против, если я сяду с вами?       Девушка напротив мягко улыбается, ловким движением поправляет волосы, и вместо ответа начинает представлять своих товарищей. Наконец, люди заканчиваются и наступает молчание, которым пользуется наш герой, чтобы уложить имена и фамилии у себя в голове.       — Эй, новенький, а тебя-то как звать? — прилетает с другого конца стола. Все, как один, заинтересованно поднимают головы.              Выждав небольшую паузу, подросток выпрямляется, натягивая ухмылку.       — Джеймс Уилсон. Буду рад знакомству.