***

Сенджу проходит в апартаменты Майки как на работу. Она чувствует себя шлюхой, когда пересекает порог, скидывает одежду и принимает душ. Она приходит, чтобы удовлетворить его. Чтобы вездесущая, назойливая связь не мешала им жить. Она — лишь инструмент, который заглушает жажду любви и похоти. Они трахаются-трахаются-трахаются. И ничего больше. Не разговаривают даже. Хоть бы раз он спросил: как дела в университете? Чем занимаешься сегодня вечером? Сенджу нехотя признала, что, если бы он первый сделал шаг навстречу, она бы согласилась принять его ухаживания. Потому что Сенджу хотелось верить — у них есть шанс. Хоть крошечный. Она готова за него уцепиться руками и ногами. Но Манджиро это не нужно. Он провожает ее равнодушным взглядом, когда она собирается и уходит. Кажется, ему всё равно, есть ли у нее кто-то на стороне. Есть ли у нее ребенок. Есть ли у нее друзья. Главное, чтобы она продолжала приходить. Больше от нее и не требуется. Сенджу хотелось заботы. Ласки. Поддержки. От Манджиро невозможно было этого требовать. Поэтому она никогда не произносила просьбы вслух. Чревато. Он не высмеет ее, просто одарит таким холодным взглядом, что у нее мурашками покроется кожа, а ком встрянет в горле, и она ещё очень долго не сможет сказать ему ничего. Когда он наваливается на нее всем телом, когда двигается внутри или оставляет на шее поцелуи-укусы — она не стонет, лишь изредка хнычет, и слезы ручейками стекают по ее щекам. Внешне Манджиро был равнодушен к ее печали, но ей хотелось верить, что внутри у него что-то шевелилось. Пусть даже из-за связи истинных. Пожалуйста. Ну хоть что-то, делающее его живым. * Сенджу не видит дальше своего носа. Все, что для нее существует — это ее маленький мирок мизансцен, где каждый кого-то любит и кого-то ненавидит. Но Манджиро не любит никого. И никого не ненавидит. Даже себя. Уже давно. Сенджу не представляет, что так можно. Ее скудный умишко не способен принять тот факт, что ее соулмейтом оказался человек, не способный к проявлению чувств. Если по буддизму высшая точка развития — это состояние полной невозмутимости, когда не волнуют мирские проблемы и блага, которые может дать жизнь, то Манджиро, блядь, достиг Нирваны. Только гордиться-то особо нечем. В редкие моменты дерзости, когда Сенджу уворачивается от ласк Манджиро, он смотрит на нее оценивающе-удивленно, словно рыба, которую подали на ужин, научилась говорить. Люди ненавидят отказы. Отказы, по их мнению, приравниваются к личному оскорблению. Этот урок Сенджу усвоила благодаря соулмейту. Или, вернее будет сказать, из-за него? Некоторые людиженщины, оправдывая преступников, томно вздыхают: «А ведь они когда-то тоже были детьми…» Сенджу решила спросить, каким Манджиро был ребенком по его личным ощущениям. Он в тот момент сидел перед зеркалом, но не тщеславно любовался собой — просто смотрел, без цели, смысла и значения. — Воспоминания о детстве — это воспоминания о другом человеке, — ответил он хриплым, густым, незнакомым голосом. — Нечего бередить прошлое. Но Сенджу не унималась, влекомая азартом — она ходила по канату, а под ней булькала лава: — Что, если для того, чтобы понять себя настоящего, необходимо понять себя прошлого? Манджиро рывком развернулся на стуле — на скулах играли желваки. — Кто сказал, что я хочу понять? — Тебе вообще нужно открывать рот? Ты говоришь телом. Глазами. Либо Сенджу не вполне осознанно разбередила душевную рану, либо сыграла с судьбой злую шутку. В тот вечер Майки впервые оставил на ее бедрах уродливые синяки. И ей понравился сине-фиолетовый оттенок боли. Если Манджиро равнодушием задушен, он не прощает попыток развязать петлю, что он добровольно затянул на своей шее.