Часть 1

***       Громкие крики и улюлюканье толпы поднялись и расплескались по амфитеатру арены, но рёв заглушал шум собственного дыхания. Каждая разгорячённая мышца была напряжена до предела, и эта струна должна была вот-вот лопнуть. Он не столько чувствовал боль от вывихнутого предплечья и резанных ран на лодыжках, как ощущал эту тонкую последнюю негнущуюся нить, которая держала его на ногах. И тогда, собрав последние силы и наступив на горло ошмёткам рабской гордости, Константин поднял вверх руку с вытянутыми пальцами. Он уже стал победителем в нескольких боях, но ещё одного — он не выдержит. Так выбирать смерть быструю и слабую, когда очередной гладиатор забьёт его как безвольного барана, или проверить, как хорошо богиня Фортуны следит за ним. Пытаясь сморгнуть пыльную дымку с глаз, воин поднял голубые глаза на Авитуса, сосредотачиваясь на вытягивавшейся руке. Там, в его кулаке — жизнь Константина, а у него нет сил даже бояться, лишь только ухмыльнуться, следя за этим движением. Но он даже и не сразу понял, как к фигуре правителя метнулась другая — значительно ниже, облачённая в сиреневый шёлк, с золотым ореолом волос, гордо закинутых за спину. Девушка что-то быстро говорила распорядителю, повиснув на его руке, и лицо его становилось сначала хмуро-задумчивым, а после Авитус улыбнулся, касаясь её лица с нежностью, совсем несвойственной для того, кто так распоряжался чужими судьбами. Толпа, до этого бьющаяся в азартном экстазе, притихла, остро реагируя на каждое движение поднимающийся ладони. В душе Константин был готов увидеть оттопыренный палец, представляя, как меч войдёт где-то над ключицей, проникая к сердцу — всего несколько секунд боли, и ему уготовано лучшее место или же вечное страдание. Но кулак был сжат, и в этом заключалась его жизнь. Толпа взревела, то ли от сожаления того, что ему даровали ещё несколько дней, то ли от восторга благодетели правителя, хотя для гладиатора это не имело уже никакого значения. Колени подогнулись, и, опёршись на копьё, он ещё краем глаза видел, как мелькнула скромная улыбка на губах девушки.       Конечно, ему не дали свободы — он сдался, и хоть и был помилован, но не мог стать рудиарием. Но лежа на холщине в ветхом сарае, он смотрел на рассыпающиеся взбрызги света в тёмно-синем ночном небе и почти улыбался, забыв о боли и ранах. Скрип двери отвлёк его, и он резко приподнялся, готовый броситься, на противника или наутёк — ещё не решил, но боль пронеслась по телу волной жара, и с безвольным стоном он вновь рухнул наземь. Расплескавшиеся внутри мучения на время лишили его слуха и зрения, поэтому он не слышал шагов вошедшего, и только когда его взгляд вновь вышел из темноты, Константин увидел покрытые тканью колени, а чуть скосив глаза — и их обладательницу. Та самая девушка с золотыми волосами, словно поцелованная солнцем, рассыпавшимся своими искрами на светлой коже, сидела рядом с ним в мрачном сумраке фонаря. Её глаза смотрели встревоженно, и, чуть помедлив, она протянула руку, коснувшись лба мужчины, и тут же одёрнула, оставив ощущение холода. Раб не шевелился, лишь только рвано вздыхал, с интересом рассматривая незнакомку. Она была красива — определённо, не той общей римской красотой, а какой-то чужестранной, восточной, и это напоминало ему о доме. Девушка же тем временем без лишних слов развязала свою ношу и вытащила несколько амфор, едко-пряные запахи которых тут же проникли в нос Константина, и не в силах сдерживаться, он нелепо чихнул, вновь поморщившись от боли. Златовласка улыбнулась, но, увидев его выражение лица, вновь вернулась к сосудам, осторожно прикасаясь к молчаливому воину, промывая раны и нанося целебные мази. Она всё делала молча, быстро, неуловимыми порхающими движениями, будто была бабочкой или бредовым видением, который был бы предвестником агонии, но не смущаясь, уверено и точно, будто видела в этом высшую цель. Закончив, она ещё раз взглянула в лицо Константина, и поднялась, указав на ещё одну сумку, а после выскользнула за дверь. Спустя время, прислушиваясь к посторонним звукам, гладиатор жадно впился зубами в принесённую еду, в полнейшем удивления думая о сероглазой незнакомке.       С тех пор она приходила к нему каждую ночь. Почти всегда молча, без пререкания, вопросов и страха проделывая одни и те же ритуалы, лишь изредка задумчиво и недовольно хмыкая, прикасаясь к воспалившимся краям раны, или спокойно кивая, видя, что порезы превращались в царапины. А Константин так и не мог найти в себе решимости заговорить с ней. Он понимал, что был рабом, а она, невзирая на простую одежду, и если судить по слишком уж гордым манерам — и тому поведению на арене — явно из знатной семьи, приближенной к Авитусу. Порою днём, пытаясь вернуться к тренировкам, он думал, как схватит её, в конце концов, он намного сильнее и может сделать с ней всё, что угодно, ведь она заходит одна, а если её и ждёт охрана, то за дверьми, и не успеет ей помочь. Однако, когда девушка вновь входила к нему, как гладиаторы выходили на арену со львами, чуть замерев на пороге и посмотрев ему в глаза своим мудрым и уверенным взглядом, он забывал о том, что в данном случае она была в его власти, несмотря на его положение.       Когда он уже достаточно окреп, что мог обрабатывать свои раны самостоятельно, она просто сидела в отдалении, не сводя с него глаз. Константин считал, что он просто стал для знатной римлянки живой зверушкой, которую она собиралась выходить, чтобы посмотреть, что же он может. Он ожидал увидеть в её лице жалость, и от этого внутри шевелилась подавленная воля, но каждый раз встречаясь с ней взглядом не замечал ничего, кроме любопытства и искреннего внимания. И он, безусловно тянущийся к этому приручению, сдался первым. — Как тебя зовут? — задал он вопрос, когда она наблюдала, как он, давясь от жадности, съел принесённую ей пищу. — Юлия, — просто выдохнула незнакомка, поправляя паллу, — а тебя? — Константин, — также кратко выдал он и удивился, как странно создаются звуки внутри его гортани, ведь он уже почти забыл, как говорить, не общаясь ни с кем другим посредством языка.       Девушка крутила в пальцах кончики своих локонов, не отводя взгляда, и не выдержав, он попробовал ещё раз заговорить с ней на ломанной латыни. — Что ты сказала Авитусу тогда на арене? — «Пожалуйста, отец, даруй этому войну жизнь», — без стеснения произнесла Юлия, и слегка улыбнулась. — Ты — дочь Авитуса? — удивлённо переспросил мужчина, а та лишь кивнула в знак согласия. Многое встало на свои места, и нежность правителя, и её ночные посещения, и эта смелость и даже безрассудство. Всё, кроме одного… — Но почему? — спросил Константин, недоверчиво глядя на собеседницу, неосознанно зеркально повторяя её движения и коснувшись своих чёрных припылённых волос. Юлия отвела взгляд и чуть вздёрнула плечами. — Не знаю. Так нужно было, и я это чувствовала, — почти прошептала девушка, поднимаясь. Воину хотелось броситься за ней, но она оказалась слишком ловкой, скользнув к дверям, — Стой, — власть в её голосе перемежалась с лёгкой дрожью, и Константин остановился. Она ещё несколько секунд смотрела ему в лицо, а после удалилась, также неслышно и неощутимо, как и всегда. Вот только в эту ночь он чувствовал то, что она оставила за своим внезапным привычным уходом. Острое чувство пустоты.       Он много размышлял о том, что может сказать ей в следующий раз, ведь познаний в её языке у него было не так много, в основном — военные. Он думал и о том, какие мотивы заставили её спасти его, а после и лечить, приходя к опасному убийце ночь за ночью с пугающей самоотверженностью. И каждый раз закрывая глаза, он видел этот интерес в серо-голубых глазах, и веснушки забегающие даже на её пухлые губы. Но она не пришла на следующую встречу, не пришла и на другую. Константина вновь начали выводить на бои, и, щурясь под палящим солнцем, он надеялся зацепить её взгляд хоть мельком, но девушке, очевидно, такие развлечения не приносили удовольствия.       И вот, когда он уже почти оправился от ран, выбивая новыми ударами теперь нелепое чувство тоски по той, что за миг стала его спасительницей, дверь барака вновь отворилась. Она стояла, слегка взволнованная и чуть грустная, сжимая в руках оружие и какое-то обмундирование. — Сегодня, — произнесла она кратко, бросая всё на пространство между ними, — Ты должен идти сегодня. Бежать. На пристани отходит судно, ты сможешь выбраться, и обрести свободу. Свобода. Как сладко звучало это из любых уст для раба, но гладиатор не повёл и ухом. Его сердце колотилось внутри только от взгляда на эти опущенные светлые ресницы. — Это твой единственный шанс, Константин. — произнесла она, делая шаг назад, но в этот раз ему пришлось крикнуть «Стой!». — Зачем ты делаешь это, Юлия? — спросил он, подбирая вещи, преградившие ему путь к ней, — Тебя жестоко накажут, если ты поможешь рабу сбежать. И если меня поймают, то убьют.       Дочь Авитуса слегка смутилась, но после вновь вскинула взгляд. — Ты должен быть свободен, — вновь повторила она, и тон её отвергал возражения. Константин улыбнулся. Глупое, ещё наивное дитя, желающая спасти раба. Ему стало больно отчего-то, чего он не желал осознавать, но он надел тунику и сандалии, пристегнув пугио и накинув плащ. Он сделал несколько шагов к двери, сокращая расстояние, надеясь, что она вновь отшатнётся и исчезнет, но Юлия не сдвинулась ни на чуть. Вблизи и при более ярком свете она показалась ему ещё прекрасней. Желанная свобода была за её спиной, но на какой-то миг все желания соединились в ней одной — в хрупкой маленькой девушке. — Обещай мне справиться, Константин, — попросила Юлия, глядя на него с невероятной надеждой, но он видел, как сильно блестят её глаза от непролитых слёз. — Бежим со мной? — внезапно спросил он, делая ещё один шаг, возвышаясь над своей спасительницей. Безрассудно, глупо и наивно. Он хотел забрать её с собой, хотя и понимал, что не может ей дать ничего, кроме собственной жизни — ту самую, которую она спасла, но всё равно — его свобода сплавилась с ней, и он теперь казался себе навсегда связанный — не кандалами, кнутами, окружностью арены — её взглядом и блеском золотых волос. Губы Юлии дрогнули в проваленной попытке улыбнуться, но она отрицательно мотнула головой. У него не было шанса, не в этой жизни. Она это знала, но всё равно давала ему шанс потратить её так, как ему заблагорассудиться.       Он должен был отступить назад, снять всё, что она принесла, вновь запрягая себя в путы, чтобы показать, что ему не нужна свобода без этой нимфы. Но Константин так не сделал. Потому что в её глазах смешались столь сильная вера и потаённая скорбь, что он не мог просто пройти мимо неё. А Юлия не могла его отпустить. Как тогда, в самый первый раз, она подняла руку, прикоснувшись кончиками пальцев к его лбу, и они вновь показались ему слишком холодными. Ему хотелось украсть поцелуй с её уст, но он лишь едва ощутимо коснулся губами её запястья, оставляя след тёплого дыхания там, где для неё с рождения были незримые кандалы, и вышел за дверь, теперь уже оставляя ту, кто определила его судьбу… ***       Решительно закинув чёрные вихры и сжав в руках мокрый венок, от которого во все стороны разлетались брызги, намочив ему портки, Костя шагал вверх по пригорку, окруженный кучей взбудораженных мальчишек. Отроки то хихикали, то притихали, гурьбой бежав за ним, и не даром, ведь Константин выделялся среди Иванов да Митрушей не только странным — «заморским» — именем, но и был плечист, силён, пусть и не так высок, и уж точно обладал сильным духом, собирая вокруг себя сильных и не очень товарищей. И вот сейчас, обсмеянный и чуть возмущённый, он шёл искать того, кому его уже сосватали. Вбежав по каменистой тропе, мальчишки обнаружили несколько девчонок, столпившихся на берегу с переплетёнными чудесным образом цветами в руках. — А ну, малышня, признавайтесь: чьё это? — грозно прикрикнул Костя, потрясая в руках венком, не желая падать лицом в грязь при наблюдателях, да и пугать девчонок было не так уж сложно и даже приятно. Те же сбились в стайку, со страхом таращась на собственную поделку, промокшую и повядшую в чужих руках, а после запереглядывались, ища виновную. Вдруг самая маленькая из них девчушка с двумя светлыми косами вышла вперёд. — Мой! А тебе-то что?! — задиристо и громко произносит она с неким вызовом, гордо выпятив нижнюю губу и пытаясь спрятать испуг в двух широко распахнутых голубых глазах. Костя на миг даже опешил — ишь, выискалась какая пигалица! Что ему! А что ему-то? Мальчуган слегка смутился, и за его спиной пробежал лёгкий мальчишеский ропоток. — Да это же эта, чудна‏׳‏‎я… — презрительно шепнул кто-то. — Иуууууулия…-- насмешливо протянул другой. — Рыжая такая, мать говорила: это бесовское… — испуганно скользнул детский голосок. — Нашёл Костя себе невестушку! — откровенная издёвка вывела Константина из ступора. Сильнее сжав в руках стебли, он поднял плечи, грозно уставившись на эту… Иулию? — А ты не знаешь, что гадать до праздников — только богов гневить? — назидательно произнёс он, страшно сверкнув глазами, а после, уже весело добавил, — Али так в жёны торопишься? — он бросил косой взгляд на свою банду, и те услужливо посмеялись в поддержку слов главаря. Девчонка слегка стушевалась, отведя взор на его компанию, а после сжала кулачки и вскинула голову, отчего золотистая чёлка скользнула по усыпанному веснушками лбу. — А ты чего его схватил, не уж-то судьбу поймать надеялся? Он не тебя искал, а ты только всё испортил! — так же задиристо и громко, с откровенным вызовом не сдавалась Иулия, хотя такой поддержки у других девочек и не получила, лишь только испуганные возгласы да несмелые улыбки. — Чегооо?! — взвился Костя, в глубине души поражённый и восхищённый стойкостью малышки, но падать в грязь лицом перед своей дружиной было позорно, — Ах ты.! — мальчик замахнулся рукой с венком, собираясь швырнуть его к её ногам, но…девчушка подалась назад, сжавшись, явно ожидая удара, и очи её стали ещё как будто в два раза огромней, хотя куда уж ещё больше-то, выхватывая в зеркальной поверхности и небо, и его замахнувшуюся руку. И глядя на неё, такую взъерошенную и испуганную, как котёнка из избы выкинутого, что-то кольнуло в груди Кости. Смешная она и смелая, пускай и девчонка. Хмыкнув, он опустил руку, водружая мокрые цветы себе на макушку. Подошло — как раз! Чуть поёжился, когда капля стекла за ворот рубахи, и порывшись в кармане-лакомке, впихнул девчонке яблоко: — Вот! — буркнул он, видя как девичьи пальчики сжимают угощение, а на мягком лице появляется радостная улыбка. Костя гордо вскинул голову и развернулся, показывая своё превосходство. Мальчишки, ещё не успевшие осознать перемены в буйной головушке друга, засеменили следом, лишь только Федька, глядя на друга, присмотрелся к девчонкам, выбрав ту, что краше, и, вырвав у неё уже сплетённый веночек из рук, умчался следом.              Знал бы Константин, чем обернётся его внезапная щедрость, может тогда бы поступил бы по-другому, гадко да справедливо. Да только сердце в тот момент так подсказало, будто свыше желания ему чьи-то вселили в кудряву голову, а он и не осмелился перечить. — Ты теперь всегда за мной таскаться будешь, дурында? — выдохнул он, опуская бронзовый меч, и поворачиваясь к дереву, в ветвях которого опять мелькнуло девичье платье. Через несколько секунд показалась и светлая макушка с глупой улыбкой, и Костя не смог удержаться от ответной. Вот и руки, вот и ноги. На секунду парень испугался, что девчонка сейчас головой об землю жахнется, уже делая шаг вперёд, чтобы её поймать, но она, ловкая как диковинный зверёк, извернувшись, быстро уцепилась за ветку и спрыгнула наземь. — Больно надо, — фыркнула она, но взгляд её бездонных, как озеро, глаз выдавал искры веселья. — То, что я венок взял, ничего не значит, глупая, ты ж не в срок его пускала, — произнёс почти ласково Костя, опираясь на меч, невольно находя лучшую позу, чтобы свет красиво падал на его лицо сквозь ярко-зелёную листву, и девчонка смело к нему подошла, заинтересованная, казалось, вовсе не в собеседнике, а оружии. — Так как тебя там звать хоть? — снисходительно хмыкнул паренёк, следя, как этот бесёнок вокруг него ходит, будто голову хочет затуманить. — Иулия, — ответила девчонка с яркой улыбкой перед ним останавливаясь и чуть-чуть одёрнув сарафан. — Уля? — переспросил Костя, внимательно следя за реакцией своей преследовательницы. — Да нет же, И-у-ли-я! — чуть притопнула та ножкой от досады. Не могли её что ли Марьей какой-нибудь назвать? — Юла? — продолжал недоумевать парень. Иулия вздохнула. — Хотя бы: Ю-ля! — Юля, — повторил Костя, и девочка кивнула и радостно вспыхнула, но тут же слегка смутилась: — А что это у тебя? — тыкнула она в меч пальцем и заглянула в глаза парня. — Меч, — просто ответил парень, гордо выпятив грудь. Не у каждого мальчишки в его возрасте были такие игрушки, да и не игрушки это вовсе — оружие настоящее. — А ты что, в дружину собрался? — спросила Юля, проводя пальчиком по гладкой поверхности металла. — Да, — произнёс Костя, осторожно отводя девичью руку, — да вот только не берут меня пока: мал, ещё говорят, да и не с этим же — там у них мечи из стали, а это так, для тренировки. Я точно воеводой буду, — уверенно вздёрнув головой, рассыпая чёрные как смоль кудри, мальчишка ловко взмахнул оружием, стараясь не задеть свою «суженную». Глаза девчонки засияли ещё ярче. — А меня научишь? Я тоже хочу в дружину! — произнесла она, вновь потянувшись к мечу. — Не женское это дело, Юля, тебе там с куклами возиться надо, стирать, готовить, убираться, за хозяйством и семьёй следить, а не в войну играть, — нравоучительно произнёс Костя, вновь отодвигая от неё меч. — Вот ещё! Я вообще-то из лука умею стрелять, меня отец научил! И даже на охоту брал! И я даже уже на коне каталась! — скрестив руки на груди и чуть надув губки, перечисляла свои способности Иулия. — Да? — недоверчиво переспросил Костя, хватая девчушку за конопушчатый носик. — Да! — ударив по мальчишеской руке, увернулась она, и вывернувшись, выхватила у не ожидавшего этого Константина меч, попытавшись поднять, но вышло у неё это с трудом, — Тяжёлый какой! — пробормотала она, когда тот остриём ушёл в траву, — Научи, Костя, пожалуйста! Я тоже хочу в дружину! — Да не возьмут тебя! — А ты научи, они увидят, что я тоже воин, и точно возьмут! — Не возьмут! Ты хоть и шальная, да не сможешь биться! — расхохотался Костя, проводя по макушке девчонки, отнимая меч. — Сам такой, — буркнула девчонка и отвернувшись, стала вытирать кулачком глаза. — Да какой ты воин, ты же нюня! — с сомнение произнёс парень, протягивая к Юле руку, но та только дёрнула плечом, — Ладно, не реви, научу, только меч деревянный возьмём, — сдался тот, убирая оружие в ножны. — Правда? — развернувшись, как настоящая юла, Юля подскочила к парню, вся светящаяся, как маленькое солнышко. — Правда, — кивнул Костя, как заворожённый смотря на новую подругу. Или как там…невесту свою суженую? Девчонка, радостно взвизгнув, неловко обхватила его руками, увлекая в объятья, и тут же отскочила. — Я тогда завтра поутру приду, а сейчас мне бежать надо, я маме обещала с малышами помочь. Ты же меня не обманешь? Я приду! — быстро затараторила она, и ещё раз восхищённо взглянув на меч и улыбнувшись Косте, вприпрыжку побежала с пригорка ко дворам. Костя, как будто задержав дыхание, слегка разморённый на солнце, смотрел ей вслед. Смешная она, забавная, глупая ещё, но шальная. И смелая. А подрастёт — ещё и красивой станет, наверное. А может, венок тот и правда ей её судьбу показал? А ему — его. Пожав плечами, мальчишка снова вытащил меч, поудобнее перехватывая рукоять… ***       Солнечный свет бился в витражные стёкла пытаясь проникнуть сквозь плотные гардины в комнату, но бархатистый полумрак надёжно укрывал находящихся в ней людей. Тёмные локоны цвета горького шоколада, волнами спадающие по открытой шее и плечам, особенно ярко контрастировали с белым шёлком перин, а насыщенно голубые, почти бирюзовые глаза были прикрыты в сладостной истоме. Тонкие пальцы, слишком изящные и длинные, чтобы принадлежать мужчине и смыкаться на эфесе шпаги, в нежном прикосновении прокатились по длинной шее, в то время как губы их владельца сливались в страстном поцелуе с уже истерзанными губами женщины. — Ты прекрасна, — пылко шептал он в короткие перерывы между поцелуями, — ты великолепна, бесподобна, ты невероятна, ты идеальна, ты божественна… — О, мой прекрасный ангел, если бы наши слова слышали приспешники кардинала, нас бы уже отправили в Бастилию, — улыбается женщина, грациозно и элегантно, пропуская золотистые пряди своего любовника сквозь пальцы. — Ты же знаешь, мне не страшен ни кардинал, ни Бастилия, ведь моё сердце и душа навсегда принадлежат только тебе, — серо-голубые глаза ещё совсем молодого мужчины на миг полыхнули огнём, а после вновь заполнились чистым восторгом и обожанием.  — Ах, на какие только ухищрения не идут молодые люди, чтобы достичь расположения дамы! — с полным осознанием своей неотразимости, женщина поднимается с постели, откинув распущенные локоны за спину, прикрывая наготу тела простым белоснежным платьем. — Моя любовь к тебе неоспорима, и если тебе требуются доказательства, то я предоставлю тебе их, Констанция, — не желая выпускать свою женщину из объятий, он притягивает её к себе, целуя в оголённое от ткани плечо. — Я и так верю тебе, мой драгоценный, — мягко высвобождается она из греховных оков его рук и подходит к окну, резко впуская в комнату солнечный свет, — Ты не опоздаешь к построению, Жюль? Да и Арман должен скоро вернуться, — произносит Констанция, вновь соблазнительно улыбаясь и подойдя, останавливается на недосягаемом для мушкетёра расстоянии, — Ты поставишь меня в компрометирующее положение. В этот момент как по заказу раздаётся несмелый, но настойчивый стук в дверь. — Мадам де Ренар, прибыл гонец месье де Ренара: господин уже в пути и желает, чтобы Вы спустились к завтраку. — Хорошо, Амели, подготовь моё атласное платье цвета сапфира, я буду готова через несколько минут, — отозвалась Констанция, не отводя взгляда от пытливых глаз Жюля. — Будет исполнено, мадам, — послышался девичий голос и удаляющиеся шаги. — Что такое, любимый? — спрашивает женщина, подойдя к мужчине, ловкими движениями затягивая завязки на его сорочке, — Ты же знаешь, что формально я принадлежу другому человеку. — Почему ты не можешь подать прошение о расторжении брака? Ведь ты не любишь его! — с какой-то почти детской обидой в голосе и неизбежностью во взгляде произносит Жюль. — Глупости! Католическая церковь никогда этого не допустит! Даже если моё сердце наполнено любовью к тебе. — Меня приводит в бешенство та мысль, что он будет прикасаться к тебе, что будет делить с тобой ложе и заявлять на тебя свои права, ведь он твой муж! Даже смех её был жемчужно-звонким. — Жюль, милый, поверь, Арман не испытывает ко мне никаких страстных чувств, и не прикасался ко мне после рождения наследника, не говоря уже о том, чтобы делить ложе. Это не стоит твоей ревности, потому что я храню верность только тебе, — с каждым словом понижая тон своей бархатистого голоса, Констанция едва слышным шёпотом выдыхает последние слова ему в губы, оставляя дразнящий поцелуй, вновь вскружив голову пылкому мушкетёру, — Но мы должны быть в глазах общества и друг друга примерной парой, поэтому тебе стоит поторопиться, — вновь отойдя на благоразумное расстояние она наблюдала, как молодой человек заканчивает сборы, — Не забудь свой плащ, — лёгким взмахом руки, женщина указывает на лазоревый плащ с белым крестом и золотыми лилиями, — и шляпу тоже, — подобрав головной убор, завершающий приличный вид дворянина, с высокого столика она водружает на голову Жюля шляпу, расправляя изящное перо. — Когда мы увидимся вновь? — в серо-голубых глаза мужчины светится столько любви, что Констанция не может оставить его от очередного поцелуя. — Пока не знаю, но я пошлю тебе весточку, как получу информацию, — произносит она, поправляя рукава его одеяния и уворачивается от губ. — Почему мы не встретились раньше? Ты могла бы быть моей женой и матерью моих детей и принадлежать мне без остатка. — А мне при нашей первой встрече показалось, что мы знакомы уже тысячу лет. Да и ты был всё ещё слишком юн для меня, когда я связала себя узами брака, — она вновь слегка смеётся, а он не может отвести от неё взгляда, пьяный от чувств, словно выпил уже пару бутылок бургундского натощак. — Вы сводите меня с ума, мадам де Ренар, — шепчет он, пытаясь налюбоваться самой прекрасной женщиной не только во всей Франции, но и всём свете. — Не теряйте голову, мушкетёр короля, она вам ещё пригодится, — они вновь сливаются в страстном поцелуе, но Констанция быстро отталкивает мужчину, и, в последний раз блистательно улыбнувшись, он скрывается за распахнутым окном.       Женщина взглядом провожает его, уносящегося прочь по лесной дороге на своём коне, и тяжко вздыхает. Пылкий, совсем юный, неиспорченный страстями высшего света Парижа, преданный чести и ей, этот молодой мушкетёр совсем вскружил ей голову. Ей стоило бы остановиться и быть осторожной, прекратив все эти встречи, но Жюль так горел к ней любовью, страстью и нежностью, в противовес холодности её богатого мужа с его вечными разъездами, что как бы она не уговаривала себя не влюбляться, пьянящее и незнакомое доныне чувство жгло её грудь изнутри. Конечно, он мог погибнуть в любую минуту, в бою или в этих нелепых дуэлях, да и она не принадлежала ему, да и не могла, пока жив Арман, так что судьба их была предрешена, но это запретное отношение к мушкетёру всё крепло с каждой тайной встречей. — Ах, почему я не встретила тебя раньше… — вторя его словам, прошептала Констанция, бросая придирчивый взгляд на себя в зеркало и ещё раз сокрушённо вздохнув, отперла и распахнула створчатые двери. — Амели, Софи, где же вы! Наряд уже должен быть готов! — громко произнесла она, выходя из своих покоев… ***       Камин уютно потрескивал, пожирая подкинутые поленья, и угольки вспыхивали россыпью искр, принимая новую пищу в свои горячие объятья. Константин Львович устало прикрыл глаза и слегка надавил пальцами на переносицу, сдвигая очки на кончик носа. Отложив книгу, мужчина перевёл взгляд на чашку, которая так и осталась наполовину полной. Чайничек, стоявший на журнальном столике давно остыл, поэтому Константин приподнялся, тяжело опираясь на ручки кресла. Милая девушка выскочила словно из ниоткуда, бесшумно оказавшись рядом. — Что-то желаете, Константин Львович? — услужливо спросила она после лёгкого книксена. — Да, Глашенька, принеси-ка нам ещё чаю горячего, — добродушно отозвался мужчина, ухмыльнувшись в седую бороду и бросил взгляд на соседнее кресло, добавив чуть тише, — и плед, пожалуйста.       Кратко кивнув, девчушка тут же удалилась, а Константин подумал, что когда-то и они были с Юленькой такими резвыми. Но годы взяли своё, оставив им главное — их любовь, а больше разве нужно? Стараясь не шуметь, он подошёл к креслу, где дремала его жена, осторожно поднял выпавшие из её рук пяльцы и положил вышивку на столик. На мгновение мелькнула Глаша — осторожно передала графу шерстяной плед и тут же удалилась, а Константин Львович уже заботливо укутал Юлию Александровну, не нарушая её покой. Мужчина осторожно прикоснулся к серебристой прядке её волос, любовно рассматривая каждую отметину времени на безмятежном во сне лице супруги, и тепло улыбнулся. Столько лет прошло, а ему всё ещё не верилось, что она — его.              Он так ярко, красочно и в деталях помнил тот день, или точнее вечер, когда увидел её впервые. И как он был удивлён и даже поражён, что все вокруг не замечают, насколько она сияет в этом огромном зале. Как?! Как все эти люди всё ещё могли двигаться, дышать, шутить и танцевать, когда она вошла в зал — и весь мир вокруг неё померк? Неужели это видел только он? Её утончённую красоту, её лёгкость и элегантность, женскую грациозность и гордую стать. Он как сейчас видел перед глазами ту мягкую полуулыбку на пухлых губах, её светящиеся голубые глаза с потаённой грустью, солнечно-золотые локоны, касающиеся открытой кожи выпирающих ключиц, тонкие запястья в белых перчатках. Она вплыла в зал, как лебедь, вливаясь в общий поток, но в то же время выделяясь из него. Константин тогда не готов был поверить глазам — сердце его забилось в безумном ритме, а дыхание и вовсе перехватило, во рту пересохло, а конечности так обмякли, что он едва не выпустил бокал из рук. — Кто…? Кто она? — спросил он тогда, не очень заботясь о том, что невежливо прервал обычную светскую болтовню. — Где? — вопрос показался ему совершенно глупым и бестактным. Как где — вот же она — одна настолько невероятная, что на неё нельзя не обратить внимание.  — А, эта девушка серебристо-голубом платье? Юлия Александровна, дочь князя Соколова, — отозвался его друг Сергей, проследив за взглядом приятеля, — Вижу, приглянулась тебе? — спросил тот, переводя свои лучистые глаза на Константина, — И правда, красива, да только слышал, она уже сосватана другому, князю дальнего, очень дальнего родства с императорской семьёй, но неприличного богатого, — мужчина вновь вздохнул, а у Константина будто в груди всё оборвалось. — Как же так? — пробормотал он, всё ещё следя взглядом за Юлией, — Ты уверен, правда ли это? — Костя, ты же знаешь — я не ошибаюсь в плане династических браков, — хмыкнул друг, пригубляя бокал игристого. И то правда — Сергей в этом был как никто осведомлён, всё гоняясь за новым титулом, отчаянно следя за всеми остальными, что в русском дворянстве было не так уж просто. — Мне нужно хотя бы познакомиться с ней. Может, она глупа и вздорна? — с надеждой спросил Константин и, не выслушав ответ, уже двинулся сквозь толпу. Сергей лишь удручённо покачал головой вслед. — Э как его, зацепила, никак любовь, судьбой уготованная, — пробормотал он себе под нос, вновь возвращаясь в русло беседы.        Граф Лисицын же пробирался средь воркующих парочек и группок, стараясь не потерять её из виду, и в считанные секунды оказался перед ней. Княжна казалось на мгновение испугалась его внезапного появления, удивлённо хлопнув длинными ресницами. — Разрешите представиться, Константин Львович, граф Лисицын, капитан Его Императорского Высочества гвардии... -- начал было он, но остановился, так как увидел, как её лицо вдруг озарилось внутренним светом, и язык его поворачивался с трудом. — Это вы! — выдохнула она с неподдельным удивлением, а после мягко улыбнулась, опустив взгляд, — Простите мою бестактность, Юлия Александровна, дочь князя Соколова, — проговорила девушка, и голос её показался ему самой чудесной музыкой. Константину пришлось даже слегка встряхнуть головой, возвращая мыслям ясность. — Разве мы знакомы? — смутившись спросил Лисицын, с ужасом вспоминая, были ли они представлены ранее, и почему он тогда не обратил на неё внимание. — Скорее, я о вас наслышана, — почти кокетливо прошептала Юлия, бросив быстрый взгляд на стайку подружек за своей спиной. Константин Львович галантно улыбнулся и им, лишь на миг отведя взгляд. — Разрешите пригласить вас на танец, — мягко произнёс он, протягивая руку и Юлия, лишь на мгновение замешкавшись, смело опустила своё тёплую ладонь в его.       Они танцевали так много в тот вечер и так же много говорили, и ему казалось, что весь мир соединился в ней одной. Как будто он знал её всегда, искал, сам того не ведая, а найдя — вдруг понял, что это именно то — то самое особенное, его. Зря он питал глупые надежды, она оказалась не из тех особ, что только на вид красивы, а откроют рот, так только диву даёшься, пытаясь убраться подальше. Но Юлия была чудесная: скромная, но в то же время не лишённая смелой дерзости, открытая, но осторожная, умная, но не высокомерная, живая, улыбчивая, чуткая и образованная. Константин уже готов был к концу вечера признаться ей в любви, да что там, он готов был сделать это едва оказавшись с ней в непосредственной близости, кружась в вальсе. Но, конечно, сделать это было бы глупо и грубо по отношению к ней. Он с радостью принял приглашение князя отужинать у них на следующей неделе, рассказать о военной службе и скоротать время за игрой в преферанс, лишь бы вновь увидеть её. Но, прощаясь, Юлия сразу сказала ему, что помолвлена с другим. Жених её не смог присутствовать на вечере из-за государственной службы, но она сочла нужным сразу сообщить ему этот факт. И Костя влюбился в её откровенность ещё сильнее.       Долгие дни без неё, редкие встречи и пленяющие беседы. Самое больное для него, или для них обоих было то, что и Юлия не могла скоро скрывать свою увлечённость молодым голубоглазым офицером. Жених её был статен и богат, но стар и не вызывал никаких чувств, кроме смеси отвращения молодости и смирения. Но страх подвести семью не давал ей позволить себе что-то большее с другим. Лисицын предпринял опасную попытку поговорить с отцом Юлии, чтобы тот разорвал договор с князем, и отдал свою дочь за него. Конечно, тот жёстко ему отказал — свадьба была уже почти нерушим фактом, и об этом знали все, хотя Соколов и разрешил Константину бывать у себя в имении, пока отношения с его дочерью позволяют нормы приличия. А они и приступили их всего один раз, за несколько дней до венчания, когда находиться рядом друг с другом стало мучительно больно, она воровато оставила на его щеке невесомо-нежное прикосновение своих губ, и попросила больше не появляться, чтобы она не совершила глупость. Тогда Константин сказал, что всегда будет ждать её, чтобы не случилось.       Казалось бы, мир должен был улыбнуться этой любви — но нет. Почему он не боролся за неё? Не из страха, трусом Константин не был, но уважал волю её отца и Юлию, которая раз за разом отказывала ему в побеге и тайном венчании. Сначала он хотел убить её жениха, а после и мужа, но был остановлен друзьями, потом себя, усмиряя чувства как только мог — войной и горячительными напитками, но и во снах она приходила к нему, заслоняя собой дым пушек и визг картечи. Константин помнил и тот день, когда Сергей ворвался в его гостиную, распахнув тяжёлые габардины, взметнув в воздух пыль, сообщив, что её муж скончался! Где-то в переездах по государственной службе, тот погиб, и никогда ещё чья-та смерть не была для Константина столь радостной, почти гранича с богохульством. Наследников в этом браке князь не оставил, но даже это бы не стало преградой. Юлия стала вдовой, но она была свободной. И тогда он оказался у неё вновь, и несмотря на вынужденную скорбь, он всё ещё чувствовал, как их тянуло друг к другу, будто так и должно быть. Прождав положенные полгода, чтобы не порочить её в обществе, он сделал ей предложение, даже заручившись уже не играющим роли разрешением её отца, и Юлия Александровна стала его женой. Его Юленька — чтобы никогда больше не разлучаться, пока они живы. Хотя были и разлуки — он всё ещё был офицером, и это обязывало его к службе. У них появились дети, а затем и внуки, а Константин всё ещё смотрел на неё тем самым взглядом, который она поймала, впервые вскинув на него глаза.              Граф вздохнул и смахнул скупую мужскую слезу с ресницы. Да, он стал слишком сентиментальным в свои годы. — Бабушка, бабушка! — раздался вдруг звонкий детский голосок, и Александра, младшая их внучка, вбежала в комнату. Константин уже хотел попросить её не шуметь, но Юля встрепенулась, распахнув глаза. — Ой! — выдохнула Сашенька, подбегая к креслу, — Прости, деда, — виновато потупила она взгляд, забираясь к Константину на руки, уже беззаботно поворачиваясь к графине, — И бабушка! Ты обещала мне почитать, я жду-жду, а тебя нет! — Сейчас, солнце моё, я слегка притомилась, ты пока выбирай книгу, а я поднимусь, — нежно потрепав ребёнка по таким же золотистым кудряшкам, как когда у неё, Юлия отправила внучку в свою комнату. — Спокойной ночи, дедушка, — обняла малышка Константина и умчалась обратно. — Какая егоза! — добродушно проворчал граф, тяжело усаживаясь обратно в кресло. Сердце его вдруг кольнуло острой болью и забилось как-то неровно, сбивая дыхание. — Костенька, ты хорошо себя чувствуешь? — обеспокоенно заглянула в его лицо Юлия Александровна, сжимая его пальцы в своих. Старый офицер мягко улыбнулся. — Что-то сердце от воспоминаний затрепетало, но всё хорошо, душа моя, — проговорил он, целуя жену в лоб, — Иди к Сашеньке, ты же обещала, а я тут тебе подожду. Как всегда. — Как всегда? — удивлённо-весело проговорила Юлия, поднимаясь. — Всегда, — кивнул Константин, устало прикрывая глаза, ощущая, как жена с нежностью накрывает его пледом… ***       Неровный край земли приближался с той сумасшедшей стремительностью, которой стоило бы испугаться. Каждый миг, каждое тяжёлое поднятие век равнялись нескольким метрам потери высоты. Костя ещё слышал, как где-то в отдалении надрывалась позывными рация, но не мог разобрать ни слова, судорожно вцепляясь в штурвал до побелевших пальцев, пытаясь поймать невидимую простому человеку точку и хотя бы посадить самолёт. Линии фронта он уже не видел, потому что и небо, и земля потеряли точные границы, смазались в безумном круговороте боли и отчаяния. Не важно как, не важно где — он должен спасти машину, или погибнуть вместе с ней.       Пустой истребитель был лёгким настолько, что его швыряло нисходящими потоками воздуха как смятый лист, а справиться с на последнем издыхании работающим двигателем было почти нереально. Но он всегда любил сложные задачи, всегда любил небо, и знал, что рождён летать — раз за разом поднимая в воздух самолёт по первому же приказу командира: «1-я, на вылет!». — Давай, родной, давай же! Нннну! — рычал теперь он, до боли сжимая зубы, вытягивая машину в планирование, судорожно считая метры до земли… Три. Два. Один.       Подбитый Ил-2 неловко, как завалившаяся на одно крыло курица, врезался брюхом в землю, вспахав ещё работающим винтом влажную почву. Отжав крышку кабины, Константин неловко перевалился через край, кубарем скатываясь вниз. Лёгкие работали на пределе, раздуваясь, как меха, руки мелко дрожали от напряжения, а голову словно насадили на раскалённый прут — настолько сильной была боль, отдающаяся глубоко в перепонках и во впадинах глаз. И всё же — он был внизу, с твёрдой опорой под напрягшимся телом. Короткое ликование тут же притупилось очередной волной боли в своём теле, когда свет из чуть приоткрытых ресниц ворвался в хрусталик. Сжимая в пальцах вырванную зелень травы, пилот приподнялся на локтях, пытаясь вернуть себе правильную картину мира. Костя слишком поздно понял, что его гул в ушах раздаётся на самом деле, осознавая это только в тот миг, когда взрывная волна, лизнув его горячим языком, взметнула его в воздух, будто вновь выталкивала нерадивого птенца в небо…              В следующий миг, когда он приоткрыл глаза, то тело его упорно волокли в каком-то неизвестном направлении. Глаза мазнули по повязке с красным крестом, по светлым коротким волосам, по сосредоточенному девичьему лицу, на котором отражалось усилие. А вокруг гремел бой, крики, взрывы, запах дыма, крови и чего-то ещё… Дыхание смерти, что ли? — Брось, дура, — пробормотал Константин, не ощущая тела и с трудом формулируя слова непослушным, пересохшим языком. Глаза, неожиданно оказавшиеся совсем рядом, полоснули по нему стальным взглядом. — Ещё чего! — фыркнула медсестра, как-то совсем по-лисьи, крепче натягивая ремни и уплывая куда в непроглядную тьму…       Сознание Кости работало как выключатель, установленный пьяным электриком. Контакт то соединялся, выхватывая отдельные детали окружающей картинки, то искрил и выключался. Белые простыни. Лязг медицинской стали. Резкая жгучая боль. Красная пелена перед глазами. Связанные запястья. Влага на пересохших губах и холодный ободок металла. Чьи-то голоса, лёгкий укол и блаженно растекающаяся по телу тяжесть.       Длинные чёрные ресницы, слегка опалённые огнём неуверенно дрогнули, и парень приоткрыл глаза, с трудом фокусируя взгляд на высоком пологе цвета хаки. Мысли цепочкой очень медленного поезда заползали в сознание, соединяя отдельно выхваченные кадры в стройный диафильм. Бой. Неуправляемый самолёт. Земля. Взрыв. Боль. Ощущение полёта. Удар. Серо-голубые почти злые глаза. Боль. Боль. Боль. — кажется, в этом месте плёнку зажевало. Розоватый свет под закрытыми веками. Полог цвета хаки над головой. С трудом вздохнув, Костя сдуру рванулся вверх, предпринимая попытку подняться, но тут же рухнул обратно с громким стоном. — О, очнулся ваш Икар, — послышалось откуда-то со стороны добродушное посмеивание. — Хоть свои, — едва слышно прошептал Костя, вновь открывая глаза. Над ним уже склонился мужчина средних лет, противно раскрывая поочерёдно глаза и светя в них фонариком. — Реакция заторможенная, но фокус есть. Понимаешь меня, боец? Слышишь? Говорить можешь? — откровенно говоря, до Константина не сразу дошло, что обращаются к нему. — Да, — произнёс он, проведя языком по пересохшим губам, слыша звук словно через плотный слой ваты, и на всякий случай робко кивнул, поморщившись от неприятных ощущений при движении, — Где я? — На войне, голубчик, на войне. Медсанчасть, подбили тебя, но жить будешь. Даже целый почти, подлечим тебя ещё, и снова туда, — доктор устало улыбнувшись, ткнул пальцем куда-то вверх, а потом нахмурился, — к самолётам то есть, — уточнил он. — Это хорошо, — выдохнул пилот, слегка ухмыльнувшись, — А воды можно? Пить очень хочется. — Сейчас медсёстры тобой займутся, — успокоил его доктор, исчезая из поля зрения, продолжая обход.       Через несколько часов Константин полностью восстановил воспоминания и даже смог сесть, хотя голова нещадно болела и кружилась. — Юлька! Соколова! Тут твой лётчик-залётчик очнулся! Пить хочет! — прокричал откуда-то звонкий девичий голос и румяная медсестра его мягко улыбнулась, сверкнув карими глазами. Вроде и радостная, а застряла на дне скорбь и сила, как у любого бойца на фронте. Но у той они точно не были карими — серо-голубые, почти стальные очи с сильной решимостью он запомнил очень ясно. — Чего мой-то, у меня таких тут с десяток, — раздался другой голос, тот самый, слегка насмешливый, и парень перевёл глаза на подошедшую девушку, сжимавшую в руке металлическую кружку с водой. Взгляд скользнул по гимнастёрке, золотисто-рыжим коротким волосам и, наконец, столкнулся с той самой картинкой, что вертелась в его замутнённой голове. Только живые глаза на этот раз были добрее — правда, лишь слегка. Сестра протянула ему кружку, и лётчик перехватил её, неосторожно соприкасаясь пальцами с её. Девчонка даже не дрогнула. Просто стояла рядом, с любопытством его изучая, словно оценивая, пока он сделал несколько судорожных глотков. — Осторожней, — не утерпела она, с беспокойством слыша резкий звук сокращения гортани. Опустошив кружку, парень хотел вернуть её назад, но вместо этого протянул открытую ладонь. — Юлия, — произнёс он, найдя в себе силы улыбнуться. Он видел как чуть приподнялись её брови в удивлении, пока она смотрела на протянутую ладонь, но потом Юля тоже смело протянула ему свою руку, пожимая мужскую. — Константин, — ответила она, улыбаясь уголком губ, на этот раз замечая некоторое смятение в его лице. — А…как.? — выдохнул он, недоверчиво глядя на Соколову, а она лишь легко пожала плечами, забирая у него кружку. — Ооо, брат, тебе ещё много предстоит узнать! — протянул молодой парень, примерного одного с ними возраста на вид, лежавший на соседней кровати с шиной на вытянутой ноге…               — Юль? — Ммм? — А давай поженимся? — Чего? — удивлённо выдохнула девушка и звонко рассмеялась, — Ещё чего! — пряча смех за весёлостью, добавила она, но поймав серьёзный взгляд парня, чуть отвернулась, гордо вскинув носик, — Я за каждого первого встречного героя замуж не собираюсь, — фыркнула она, бросив хитрый взгляд на своего спутника. — Так значит, я — первый? — не остался в долгу Костя, приближаясь к её лицу настолько, что носы их столкнулись. Юлия поморщилась как недовольная кошка. — Первый, ага! Первый дурак, — сказала девушка, обиженно отвернувшись, и в этот раз уже пришла его очередь легко рассмеяться. — Юля, я серьёзно, — успокоившись вернулся в уверенное русло Константин, вновь оказываясь перед ней и заглядывая в лицо. — Ты же обо мне ничего не знаешь, так не делается, — продолжила упираться девушка. — Я знаю, всё что мне нужно знать о тебе. Ты моя судьба, мой ангел, моя спасительница! — не терпящим возражения тоном, но достаточно тихо уверил он её, убирая одну из непослушных золотых прядей за ухо, — Мои все погибли, у меня никого не осталось. Только ты. Война скоро закончится, и я хочу, чтобы мы вернулись домой, к нам домой, вместе, — она заглянула в его глубокие голубые глаза, где на самом дне плескалась животрепещущая боль. Самой ей возвращаться было просто некуда, да и конец войны… Где он, этот конец-то? — Но…твой старшина ни за что тебе не позволит, — выложила она ещё один аргумент. — Дело только в этом? — тон Константина стал деловым, и он даже выпрямился, расправив плечи. Юля слегка задумалась, а потом коварно сверкнула глазами. Уж над старшим-то по званию у него власти точно нет. Нет же? — Именно! Костя просиял, опуская ладони её на талию и притягивая к себе, за что тут же получил по рукам. — Майор Круглов уже согласился! Сказал, что нечего мне на встречи из эскадрильи мотаться, а к жене — другое дело, — почти самодовольно ухмыльнулся Лисицын, и добавил, — Я и у твоего доктора узнал — он тоже не против! — А у меня ты спросить не хочешь? — взвилась девушка, не ожидавшая такой прыти от этого лётчика. В их первую встречу такой дезориентированный был, а сейчас…скорый какой! — Так я же спрашиваю! Так ты согласна? — когда Константин брал курс, отклонить его было сложно, и это уже знали все, кто служил вместе с ним, да и Юля уже поняла, хотя всё ещё сомневалась. — Зачем так спешить? — мягко попыталась она урезонить молодого человека. — Меня ведь убить могут, — добавил он серьёзно, и Соколова резко вскинула глаза, не успев скрыть в них беспокойство и привязанность. — Убьют тебя, как же, ты же непробиваемый какой-то, — девушка несильно ударила его кулачком в грудь, не говоря о том, что погибнуть может и не только он. — Юля, — прошептал он любовно, — Юлечка, — мурлыкал он, зарываясь носом в светлые волосы, — Так ты согласна? — Ладно, — выдохнула девушка едва слышно. — Ладно? — Костя резко отстранился, живая прочесть ответ в её глазах. В своих-то он знал, что, кроме уверенности в его решении, она ничего не прочтёт. В такое время жить надо быстро, а любить — всей душой, тем более такую девушку! — Да, — почти кокетливо прошептала она и кратко вскрикнула, когда Лисицын подхватил её на руки и закружил, — Отпусти, я высоты боюсь, — нагло врала Юлия, однако пилот вновь вернул её на землю. — Люблю тебя, очень-очень, — произнёс он, соприкоснувшись лбами, а после, сомкнулись и их губы.       Полевая свадьба была через несколько дней, и такого светлого праздника и тихого дня на фронте не было уже несколько недель, словно кто-то там, свыше, благословил их быстрый брак. В следующие дни эскадрилья меняла дислокацию, а значит, им пришло время расстаться. Он долго и сильно прижимал к себе светлую макушку, обещая, что они вновь встретятся, что он будет ей писать, и они обязательно победят — он точно знает. Она лишь молча кивала, пряча слёзы в его гимнастёрке, не выдавая дрожащего голоса.       И он на самом деле отправил письмо, правда, только одно-единственное. Вторым стала похоронка. Константин погиб при выполнении важного стратегического задания, сгорая вместе с так и не отправленным конвертом. Он не знал, что ему всё равно не суждено было дойти до адресата. Поезд, перевозивший медсанчасть, был расстрелян нацистскими истребителями за несколько часов до этого… *** — Почему? — нарушил элементарный вопрос установившуюся в машине тишину.       Хотя тишиной это было сложно назвать: едва слышно бубнила магнитола, будто обиженная, что её светлым и радостным новогодним песням не уделяют должного внимания, заутробно рычал двигатель, а кондиционер с тихим довольным шипением выпускал тёплый воздух в салон автомобиля, вторя внешнему звуку крутящихся колёс. Мимо, обдавая служебную машину воздушной волной, проносились редкие автомобили, каждый раз сопровождаемые щелчком переключателя дальнего и ближнего света, и только совсем беззвучно своим пушистым ковром землю укрывал снег. Зависшие в воздухе невесомые снежинки под властью вьюги ловили стремительные потоки, но соперничать с движущимся автомобилем они не могли, и врезались в лобовое стекло, тут же сминаемые работающими дворниками, и проносились по сторонам мириадами осколков звёзд, блистающих в свете фар, так, что если чуть сощурить глаза и уменьшить пространство взора, можно было легко поверить, что машина мчится не по московской трассе в сторону области на очередной вызов, а беспечно рассекает космос.       Костя довольно выдохнул, переводя дух, и быстро метнул взгляд на напарницу, лицо которой в голубоватом свете приборной панели казалось таким же неземным. — Что — почему? — уточнил он, прекрасно слыша её вопрос и на каком-то очень внутреннем уровне ощущая нетерпение Юлии, глаза которой так и блестели с пассажирского сидения, пока она сидела к нему вполоборота, слегка оттягивая одной рукой ремень безопасности. — Почему ты не стал писателем, а поехал в горячие точки, стал военным и пошёл на нашу службу? — в голосе её мешалось удивление, восторг и какое-то абсолютно детское потрясение. — Как? — наигранно удивлённо спросил Лисицын, — То есть ты всё это время меня внимательно слушала, и так ничего и не поняла? — морщинки у его глаз весело разбегались от мягкой улыбки, а вот Соколова наоборот нахмурилась, сведя брови.       Она до ужаса не любила чувствовать себя глупой, когда кто-то ехидненько шутил про женскую логику и особый способ мышления, который впрочем, был весьма действенен при их работе, как и её внутреннее чутьё, но товарищ майор уже очень давно не позволял себе таких шуточек, ещё с тех пор, как впервые попал впросак. Юля мысленно прокрутила в голове все услышанные истории, слегка закусив губу и подозрительно поглядывая на Константина Львовича. — Юля! — не выдержал он, не отводя взгляда от дороги, и кратко рассмеялся, — Ты слишком много думаешь. Всё ведь очевидно: это судьба. Не пойди я в армию и не оказавшись на войне, не вернувшись живым и не устроившись в недавно созданную ФЭС, разве смог бы я увидеть, как ты заходишь в переговорную в свой первый рабочий день? Разве мы бы встретились? И в то время, когда это нужно было, будь я каким-нибудь философом или писателем? Всё просто: мы должны были найти друг друга и в этой жизни, — Лисицын скосил взгляд через зеркало заднего вида на вдруг притихшую женщину, чтобы проверить её реакцию.       Он готов был поклясться, что осознание сказанных им слов тёплой сладкой волной разливается по её душе, и отражается на лице невероятной, просто восхитительно счастливой улыбкой, поэтому очень похожая, но более мягкая и приглушённая проявлялась и на его губах. Но вдруг Соколова резко дёрнулась в нему, целуя в ещё не успевшую расцвести улыбку. — Юль, Юль, Юль, Юль — прошептал он, отводя в сторону голову, стараясь не отрывать внимание от дороги, и майор вернулась на своё соседнее кресло, — ты чего? — назидательно произнёс он, хотя серьёзности в голосе Косте не доставало, — Я, конечно, не так чтобы очень против умереть в один день, но перед этим бы хотелось испытать своё «долго и счастливо», — добавил чуть тише, вновь быстро бросая взгляд на притихшую Юльку. Эх, хоть бы чуточку пристыженный вид сделала, так нет же, невинно хлопает длинными ресницами и сверкает глазами, кокетливо ухмыляясь. — Даааа… Свела же судьба, — притворно вздохнул майор, вновь тихо и радостно хмыкнув, и освободив одну руку, поймал с радостью протянутую ладонь Соколовой, нежно сжимая её пальцы.              Часы на приборной панели показывали без двадцати двенадцать, когда Лисицын заглушил мотора автомобиля. — Кофе хочешь? — спросил он у Юлии, которая сидела подозрительно тихая, смотря на него как-то слишком нежно. — Хочу, — кратко ответила женщина, подтверждая свои слова несколькими кивками головы. — Хорошооо, — протянул мужчина, но что-то настораживало опытного оперативника в поведении напарницы, — Меня пугает твоя сговорчивость, — произнёс он, застёгивая служебную парку и натянув шапку, всё ещё не отводя тревожного взгляда от Соколовой. — Зря. Абсолютно зря, — невинные голубые глаза могли обмануть кого угодно, но уж кто-то, а Константин Львович знал, как они умеют вспыхивать бесовским пламенем. — Абсолютно? — уточнил мужчина. В ответ он получил кивок головы и такой же подозрительный взгляд, резко сузившихся, как у кошки, глаз.       Всё ещё с выражением непонимания на лице, Лисицын выбрался из машины и захлопнул дверь, подходя к пистолету бензоколонки. На совершенно пустой заправке в этот час их машина была единственным ярким пятном, и это ещё сигнальные огни не были включены. Не успел он вытащить устройство из держателя, как его настиг звук открывающейся двери и родной голос. — Нет, вот послушай: если они предназначены друг для друга, и их встреча — это судьба, то почему все истории такие трагичные? С грустным финалом? — хитро и как-то задумчиво вопрошала обладательница того самого голоса, явно пытающаяся подловить Лисицына на словах.       Майор улыбнулся и покачал головой: конечно, он знал что она ещё долго будет крутить это в своей голове. В работе такая мыслительная работа была прекрасной способностью, помогая просчитывать ходы, соединяя в общую картину следы и откидывая все лишние детали. Но вот в личной жизни…эта способность прекрасно превращалась в умение Юлии додумывать всё и накручивать, делая из мухи слона. — Почему же ты думаешь, что у всех них — плохой финал? — спросил Константин, поворачиваясь к «почемучке», и лицо его приобрело хмурое выражение. Конечно, расстёгнутая и без шапки. Самая горячая женщина в ФЭС, в прямом смысле этого слова. — Это же очевидно, — всплеснула Юля руками, не обращая внимания на эмоции на лице Кости, — Первые расстались и больше никогда не встретились, возможно, её даже наказали, если узнали, что она отпустила раба. Вторые ещё могли бы рассчитывать на что-то светлое и милое, потому что они ещё дети по сути, но, вероятней всего, он попал в дружину и погиб при какой-нибудь стычке с печенегами. Третьи — тут тоже всё предрешено: даже если Жюль убьёт мужа Констанции, то его посадят, но вероятнее всего, он погибнет от шпаги, пули, яда или заговоров, так и не сумев воссоединиться, в брачном смысле, со своей возлюбленной. Четвёртые… — Юля ненадолго задумалась, чуть склонив голову набок, а после как-то хищно улыбнулась, — Наверняка у него был сердечный приступ, и когда она вернулась, он уже скончался. Пятые — ну тут и обсуждать нечего, всё уже было сказано — они оба погибли, даром что в один день, — Юля резко выдохнула, будто произнесла всё на одном дыхании и с вызовом глянула на своего товарища майора, словно спрашивая одним взглядом: «Что, уделала?». — Ты невероятная женщина, — улыбнулся он, вводя возлюбленную в недоумение, с нажимом вставляя пистолет колонки в бак автомобиля, — Пять — пять! — историй о любви, и в каждой ты нашла драму! Умница ты моя! — откровенно веселился Костя, наблюдая за эмоциями на лице женщины, чтобы не перейти черту дозволенного, — Это профессиональная деформация, Соколова, — констатировал факт мужчина, обходя машину и приближаясь к Юлии, — Но почему ты думаешь, что сюжеты заканчиваются вместе с рамками описанной картины. История, время и пространство — это всё неплотная и не точная материя, всё могло измениться ещё много раз. Гладиатор мог вернуться на родину, собрать войско и завоевать тот город, взяв в качестве награды в жёны Юлию, даже довольную подобным раскладом. Дети выросли, и он поймал венок, пущенный уже ей в положенный срок, у них было четырнадцать детей и крепкое хозяйство, и они прожили до того возраста, который считался старостью в десятом веке. Арман бы разорился и с позором бежал из страны, и церковь допустила расторжение брака по предлогу смерти одной из частей, а Констанция стала бы любимой женщиной лейтенанта мушкетёров Жюля. Графьям вообще грех жаловаться — пусть у них было непростое начало, но они прожили долгую жизнь, прошли свой путь рука об руку, до самого конца. В их случае — смерть — не плохой исход, а закономерный. Согласен, что лётчик и медсестра уже не получат свой благополучный финал, но они были счастливы, пусть несколько дней, а это самое главное, потому что война приходящее, а любовь — вечна. И, в конце концов, мы не будем отрицать, что это жизнь — здесь случается плохое, но и всегда есть что-то хорошее, — Константин уже вплотную подошёл к своему майору и аккуратно поднял капюшон, закрывая золотистые волосы от падающих снежинок. Мужчина выразительно посмотрел на расстёгнутую молнию парки, и Юля, состроив недовольную мордочку, запахнулась посильнее, — А теперь иди за кофе, — довольно улыбнулся Лисицын, чмокнув её в холодный нос, и махнул головой в сторону минимаркета на заправке.              Когда он сам вошёл в здание, отряхивая снег с перчаток и шапки, предварительно заправив автомобиль и отогнав его на стоянку, Юлия уже скучала за столиком, перебирая зубочистки. — Не наливают? — спросил Костя, не видя перед девушкой дымящиеся стаканчики. — Я деньги оставила в машине, — удручённо вздохнула Соколова, пожав плечами. — А вернуться — не судьба? — ласково уточнил Лисицын, наблюдая за милым выражением лица своей девушки. Вредничала же просто, чем на самом деле не знала решения. — Ты — моя судьба, — лучезарно улыбнулась она, томно выдохнув, но не успел мужчина насладиться сладостью её слов, как улыбка уже растаяла, — Иди давай, — кратко скомандовала она, хотя глаза ещё искрились теплотой.       Очереди у буфета не было. Да и какая очередь на областной заправке ночью тридцать первого декабря? Все нормальные люди, нарезав салаты, да и уже объевшись ими, поднимали бокалы шампанского за уходящий год, вот-вот ожидая наступления Нового. И только ненормальные люди похищали детей, убивали и грабили, чтобы у ФЭС была работа в Новогоднюю ночь.       Как ни странно, в этом году желающих на дежурство в эти даты не было. Даже бессемейный Тихонов смылся из лаборатории, приняв приглашение какого-то из своих таинственных друзей-программистов, да ещё и Амелину с собой позвал, а она возьми — да согласись. Умеет же девчонка удивлять! Но только у Кости самая непредсказуемая женщина на планете. Данилов, Майский, Шустов, Холодов, Белая, Березин, Антонова, Субботин и даже Круглов — все нашли причины, чтобы провести праздник не на работе — видно прошлых лет хватило, да и отпускных накопилась у каждого уйма. Вот и получилось, что на дежурство поставили Лисицына — как старшего группы, да Юлька с ним напросилась, как услышала, что ему Власову в пару дадут. Так лаборатория вообще осталась пустой, а Боря согласился выйти и за себя, и, как говорится, за того парня, если что потребуется. Даже Рогозина ушла, но обещала быть на телефоне в любой момент. Бдить почти наедине в офисе было довольно скучно, так что получив звонок, майоры тут же отправились в дорогу, получив поручение начальства. — Что желаете? — приветливо улыбнулась девушка-оператор с новогодним колпаком на голове, отвлекаясь от какого-то концерта по телевизору. — Американо и… — Лисицын чуть замешкался, пробегая взглядом по списку напитков. — Шампанское! — подсказала девушка, подмигнув ему. — Нет, мы на службе, — машинально отозвался майор, даже не успев толком обдумать её предложение, — Да и я за рулём. — Тогда, может быть, глинтвейн? — услужливо отозвалась продавец, — Он безалкогольный, но очень вкусный и согревающий. Специальное предложение! — Ну раз специальное, то давайте его, — согласился Константин, вытаскивая карту. — Сливки, сиропы, дополнительный сахар? — уточнила девушка, быстро вбивая в кассовый аппарат его заказ. — Нет, ничего не нужно, хотя…давайте вон ту шоколадку, — мужчина задумчиво обернулся и тут же встретился взглядом с Соколовой, — две шоколадки, — добавил он с улыбкой.       Оплатив и получив свой заказ, он пододвинул одну из плиток оператору: — Это вам, девушка, с наступающим, — галантно улыбнулся он на её удивление и радость и подхватил горячие стаканы, направляясь к столику. — Вас тоже, — крикнула довольная девушка ему вслед, умилённо сжимая в руках шоколадку, и вновь отвлекаясь на экран телевизора.       Только поставив стаканы на стол и подняв глаза на свою спутницу, Лисицын понял по её нетерпеливому взгляду, что в её голове созрела новая мысль. — Американо или глинтвейн? — Глинтвейн и шоколадку, — выдохнула Соколова, притягивая к себе стакан поближе, вдыхая аромат ягод и корицы, и грея об него пальцы. — Ты вообще-то кофе хотела, — буркнул Лисицын, но на самом деле он и так знал, что она выберет. — Вот почему только я вижу, какой ты на самом деле романтик, Костя? — вместо этого спросила Юля, делая глоток горячего напитка, а после, подперев голову, с ожиданием заглянула в глаза любимого. — Потому что у меня репутация сурового оперативника, который не тратит много лишних слов, а предпочитает действовать. Но ты — особенная, поэтому ты знаешь эту сторону меня, — просто ответил майор, даже не тратя время на раздумья, и видя, как рассмеялась Соколова, добавил — А что ты смеёшься, у тебя тоже такая репутация. Вся такая строгая, опасная, загадочная, преступников одной левой укладываешь, снисходительно улыбаясь. Вот знали бы другие, что ты в машине служебной вытворяешь, от дороги водителя поцелуями отвлекая… — довольная рыжая кошка напротив не стремилась отвечать, приподняв уголочки губ, остановив на нём притягательный тяжёлый взгляд, — У нас, между прочим, видеорегистратор-то пишет, только без звука. Все увидят, какая ты нежная и ласковая, и, о боже, никто больше не будет опасаться майора Соколову! — всё ещё поддразнивая Юлию, которая неожиданно для Лисицына вошла в максимально спокойную фазу, просто закатив глаза и махнув рукой на его слова. — Я поняла, — внезапно радостно сообщила она ему. Таааак. Додумалась всё-таки до чего-то… — Это хорошо, — осторожно начал Костя, отводя взгляд, — А что именно? — он вновь остановился на её искрящихся серо-голубых глазах, слегка прищурившись. — Почему у них всё было так грустно, — уверенно, как отличница, знающая правильный вариант, ответила Юля. — И почему же? — не стал спорить мужчина, что не так уж в его историях всё трагично, повторяя её позу, так же подпирая рукой подбородок. — Как? Неужели ты не знаешь? — применяя всю свою артистичность, передразнила Соколова его недавнее поведение в машине и легко рассмеялась, спустя несколько мгновений вновь успокаиваясь, становясь даже какой-то умиротворённой. — Судьба столетиями заставляла их страдать, чтобы мы с тобой были счастливы, разорвав это череду трагедий, — просто сказала она, слегка встряхнув плечом и прикусив губу в ожидании реакции Константина. «А ведь она права, как всегда права» — пронеслось в его мыслях, и он кивнул, с восхищением глядя на свою судьбу. — Именно так, — добавляя своему жесту вербальной силы, а Юля вспыхнула, краткой радостью, такая живая и совершенно особенная в его глазах. Такую он всю жизнь и искал. А может, даже и не одну жизнь.       Однако её вниманием в этот момент завладел другой предмет, и она чуть вытянула шею, заглядывая за плечо Лисицына. Проследив за её взглядом, мужчина увидел большие часы, где мигало время: «23:59», а обернувшись, поймал выразительный взгляд полных шалости голубых глаз, скользнувших с его губ, соприкасаясь со взором. И за столько лет он научился разбираться в её намёках. Осторожно коснувшись Юлиной щеки, он притянул девушку ближе, увлекая в поцелуй, полной взаимной нежности и любви. Когда они вновь заглянули друг другу в глаза, часы уже показывали 00:00. — С Новым Годом, — с улыбкой прошептала Юля. — С Новым Счастьем, — вторил ей Костя.