Ты слишком юн

— Чего тебе дома не сидится, Дудаков? — женщина на пассажирском сиденье скосила глаза на водителя. — Я что, сама из аэропорта не доберусь?! — Доберешься, конечно, — мужчина резко перестроился из ряда в ряд, показалось, кого-то подрезал. — Не лихачь! — фыркнула пассажирка. — Я аккуратно, — умиротворяюще пробормотал водитель и снова дернулся, перестраиваясь под носом у чуть зазевавшегося «китайца». — Ты сведешь меня в могилу, — пообещала блондинка. — Ты меня первой, — больше не вилял по полосам, видимо, смирился, что быстрее ехать не получается. — А еще раньше нас с ума сведут и до инсульта доведут наши деточки. Стало ясно, с какой радости Сергей Викторович так ждал Этери Георгиевну с полуотдыха бархатного сезона между решением множества проблем родины основной и родины предков, что еще за два дня до вылета в Шереметьево предупредил: «Такси не вызывай, сам приеду». Вот и приехал. Скакали теперь с ним между полосами, как заяц, путающий следы в предчувствии волков. За эту манеру петлять, выгадывая сантиметры, Тутберидзе не любила ездить со своим вторым тренером. Дуд и так-то поскакун, иной раз перед глазами рябит, когда руками махать начинает, а на дороге невыносим. От излишней резвости в жизни как-то подотучила за годы сотрудничества, а от привычки метаться за рулем — никак. Закрыла глаза, чтобы не видеть следующего перескока, и проговорила: — Давай, Серег, кто у нас опять сошел с ума? — Мозалев, — по тому, как ее потянуло на водителя, поняла, что снова прыгают из ряда в ряд. — С этим-то что? — чуть поморщилась, ей сейчас только очередного заскока от пацана не хватало, будто Аделии и ее нервов мало. — Он этап завалил, — напомнил и без того памятное Дудаков. — Будто ему впервые, — фыркнула блондинка. Этери Георгиевна относилась к умению ее мальчиков быть нестабильными со смирением мученицы, брошенной тиграм. В конце концов, рано или поздно принятие постигает всех тренеров. У Тутберидзе это случилось где-то между Адьяном и Никой. Она толком и не заметила. — В общем, он на тренировки не ходит, — продолжил Сергей, не обращая внимания на реплику. — Как из Омска вернулся, так, вроде, на больничном. — Может, и правда болеет, — пожала плечами Тутберидзе. — Осень. Грипп. — Может, — снова не стал спорить ее помощник. — Только на телефонные звонки и сообщения мог бы и отвечать. А он молчит. Ситуация была ненормальная, тут с Серёгой не поспоришь. Вздохнула и пробормотала: — Не было печали, купила баба порося! — Не купила, а презентовали, — хмыкнул коллега. — Не надо живность брать в подарок, — снова вздохнула блондинка. — Новый щенок — новая проблема. — Ты их любишь, — мужчина, не отрывая взгляда от дороги, потрепал подругу по плечу. — И они милые. — Мишель опять косяк погрызла, — пожаловалась Дуду Этери. — А Мозалёв спрятался под диван, — поддержал её недовольство Сергей, — но ты их всё равно любишь. Дальше ехали молча. Глаз Тутберидзе не открывала, по мотанию автомобиля понимая, куда отскакивает несчастная машинка Дуда, управляемая безумным водителем. Один глаз в щёлочку отщурила лишь когда встали на светофоре. И тут же распахнула второй. — Ты адрес знаешь? — повернула голову к мужчине за рулём. — Так домой, вроде, тебя везу или в ЦФК? — не понял водитель, трогаясь с места, потому что загорелся «зелёный». — Не мой. Мозалёва, — отмахнулась от дурацкого вопроса товарища. — Его я не подвожу из аэропорта, — резонно заметил Дудаков. Фыркнула и, роясь в сумке, проговорила себе под нос: — Всё-то самой делать приходится! Вынула телефон, ткнула в пару значков на экране. И не заговорила, запела: — Эдик, родной, найди мне… Повисла пауза, в салоне было слышно бормотание голоса Аксёнова, но слов не разобрать: — Нет, этого пока не надо. Мне адрес Мозалёва нужен. Хочу с этим вирусоносителем глаза в глаза поговорить. Снова замолчала, что-то выслушивая от Эда, и засмеялась: — Если меня не убил самолёт кашляющих попутчиков, то один спортсмен точно не одолеет. Давай, Эдик, вся надежда на тебя. Положила трубку. Посмотрела на дорогу, которая наконец стала посвободнее, и Дуд перестал играть в шашки с другими автовладельцами. Временами она угрожает Серёге, что, если он покалечится, она его лично добьёт. Он обещает быть всегда в форме. Но заниматься дурью не прекращает. Характер. И ведь на кого из этих фигурных мужиков не поглядишь — у каждого такая загогулина в мозгах, что пока до истока дойдёшь, переломаешь не только руки-ноги, но и мозги. Чего им не хватает? Вот чего тому же Мозалёву не хватает? Программы поставили, на этапы пристроили, в ЦФК на хорошем счету. Живи и радуйся! Тут тебе и тылы прикрыты, и перспективы видны. Катайся, пока катается. Потом пойдёшь тренировать. Нет же! Надо устроить всем козу: исчезнуть. Лучше пусть на самом деле валяется с гриппом. Если нет… Додумать страшную кару не успела, снова зазвонил телефон. — Говори, — велела в трубку. Вместо короткого ответа услышала длинную историю, суть которой сводилась к тому, что без Эдуарда Михайловича и его смекалки, и чувства любви к Этери ничего бы никто и не узнал, а так он всех оббежал, всем позвонил. И на тебе адрес. Если бы незаменимый управленец сократил историю втрое, Этери Георгиевна совсем бы не расстроилась. — Дуд, сделаем маленький крюк, — это было не вопросом, но и Сергей сам решил работать извозчиком. — Куда? — совершенно спокойно спросил водитель. Выслушал адрес, хмыкнул: — Крюк не такой уж маленький, — поправил масштаб пожелания коллеги. — Поехали, — не приняла жертву за жертву женщина. Успели постоять в пробках, попрыгать между полосами, удовлетворив страсть Дудакова к опасному вождению, и наконец добрались до места. — Попробую разобраться быстренько, — Этери поежилась, предощущая необходимость выбраться из теплого салона на морозец ноябрьского вечера. — Я с тобой? — уточнил Сергей. — Да не, — снова поежилась, думая о холоде на улице. — Я просто ему в глаза посмотрю. Если больные, поеду домой… А если здоровые, ему же хуже. — Ты только сразу его не вышвыривай вон, — на всякий случай превентивно попытался уменьшить масштаб поражения взрыва эмоций, который не раз переживал на своей шкуре. — Куда ж я его вышвырну из его собственной квартиры? — взялась за дверную ручку. — Ты меня поняла, — не стал пояснять свою мысль мужчина. — Да поняла, поняла, — недовольно буркнула в ответ. — Вечно мы из-за доброты страдаем. — В основном твоей, конечно, — ухмыльнулся Дудаков. — Конечно, — вполне серьезно согласилась с ним блондинка и нажала на дверную ручку. То ли повезло, то ли нет, но когда подходила к дверям, они открылись на выход и выпустили молодую мамашу с коляской, запустив одновременно входящую Тутберидзе. Ехала в лифте, негодуя о зиме в России и одновременно пытаясь понять, насколько хочет, чтобы у их пропажи был, и правда, грипп. Вроде выходило, что хочет. После судьбоносного звонка с просьбой не последнего человека посмотреть классного мальчика, очень загорелась, но разума не потеряла. Обсудила с Дудаковым. Тот поморщился, покачал головой: «Техника у него… переучивать придется». Прекрасно понимала, что товарищ прав, но хотелось. Пошла брать в союзники Глейхенгауза, но тот почему-то тоже не взбодрился, хотя ему-то куда отказываться. Эдику не нравилась смена региона, Филатову, может, и все нравилось, но он расклады видел и, на всякий случай, был в большинстве. Пришлось наложить право вето на все мысли, кроме своих. Этери чувствовала потенциал, что уже немаловажно. И если этот потенциал сам себя хоронит, то с чего бы ей такому радоваться. Нажала на кнопку звонка. Подождала. Ответа не было. Нажала вторично. Держала долго, пока не услышала скрежет замка, а с ним и голос: — Я тебе сейчас оторву руки! Дверь распахнулась. Палец с кнопки сняла и вгляделась в глаза стоящего в растянутой футболке и старых трениках спортсмена. Взгляд был мутным и, судя по густому алкогольному запаху, пьяным. — Стало быть, гриппа у тебя нет, — констатировала главный тренер. — У меня горло болит, — пробормотал Мозалев, но глазами сбежал от внимательного взгляда Этери Георгиевны. — Компрессы спиртовые вовнутрь принимаешь? — сделала шаг вперед и тем заставила отступить, освобождая проход в квартиру. На удивление, присущего запою бардака и пустой тары не наблюдалось. Выходило, хоть и тосковал по-русски, а себя не забывал. Показалось положительным знаком, хотя, что греха таить, искала знаки, которые бы дали возможность последовать рекомендации Дудакова и не выпереть прогульщика к чертовой матери. Цеплялась за мелочи. Учитывая относительный порядок, топтаться уличной обувью не стала. Не наклоняясь, стянула кроссовки, цепляясь носками за задник пятки. Сделала шаг в сторону кухни, как за спиной услышала: — Тапки возьмите. В руках у смущенного, даже на лице, обезображенном признаками опьянения, был виден румянец неловкости, были забавные шлепанцы с лисьими мордочками. Глаза у парня все так же прятались. — Смешные, — забрала обувь. — Ну, это… На новоселье подарили. Типа, поклонницы. Их еще никто не надевал, — тут же спешно проговорил Андрей, будто опасаясь, что предложение обуться отвергнут. — Хорошие у тебя, значит, поклонницы? — вроде и спросила, но на самом деле констатировала Тутберидзе, забрав тапки из рук молодого человека. Заметила, как молча закивал головой. — А ты, значит, решил спиться, чтобы их порадовать, — продолжала воспитывать, забираясь ногами в мягкие шлепки. — Невелика потеря, — сморщился, будто стало больно, фигурист. — Да это-то понятно, — женщина пошла дальше в глубину жилища. — Поменяют лис на зайцев, будут еще кому-нибудь бросать. Да, Андрюш?! Резко развернулась так, что шедший следом Мозалев едва не налетел на стоящую монолитом женщину. Затормозил в сантиметре. От высокого тела в дорожном черном свитере с асимметричным воротом ощущался нездоровый жар, будто температура его была не 36,6, а добрые 40 градусов. Хотел отступить, но за кисть его схватили длинные жесткие пальцы. Держали прочно. Не высвободиться без борьбы. Бороться было неловко. Остался стоять близко. В глаза блондинке пытался не смотреть, поэтому сосредоточился на своей руке, захваченной ее ладонью. — Так чего? Будем сообщать, что пора искать нового любимку? — Сразу не ответил и почувствовал, что его руку не отпустили, а будто бросили. Женщина зашла на кухню. Там тоже был относительный порядок. Как ни странно, но бутылок видно не было. Автоматически провела пальцем по столу. Ни крошек, ни следов жизнедеятельности не увидела и не нащупала. Для алкоголизирующего и депрессующего Мозалев был безупречно аккуратный. — Можно и сообщить, — вяло отозвалась за спиной. — Толку-то от меня. Все стараются. Все работают. А я… опять… — Угу, — села на кухонный стул и откинулась на спинку. — А ты, Андрюша, опять. И черт ведь знает, что с тобой делать. — А так и делать ничего не придется. Стряхнете меня, как грязь с ботинок, — скривился половиной лица, то ли в усмешке, то ли в обиде. — Угу, — снова ухнула совой Тутберидзе. Это невнятное угуканье разозлило и обидело. Будто ей и сказать больше нечего. — Значит, я все понимаю правильно? — задал вопрос и даже стал трезветь, ожидая ответа. — Андрюш, — женщина прикрыла глаза, почему-то хотелось уснуть прямо тут, наверное, от тоскливого понимания, что опять у нее не вышло с мужским одиночным. — Что ты хочешь услышать? Что могла, я сделала. Тебе этого не надо. Ну, нет и нет. Знаешь, вся жизнь, в общем, начинается после спорта. Наберем тебе группу трехлеток. Лет через пятнадцать ты, может быть, снова поедешь на олимпиаду. — Какие радужные перспективы вы рисуете, Этери Георгиевна, — открыл холодильник и, не смущаясь, вытащил початую бутылку водки. — Выпьете за упокой новопреставленной карьеры Мозалева? Блондинка невнятно отмахнулась: то ли наливай, если уж так хочешь, то ли отстань со своей водкой. Вынул две рюмки, в обе налил. — Ну, не чокаясь, — выдохнул резко и опрокинул в себя стопку. Когда открыл глаза, вторая наполненная рюмка стояла нетронутой. — Вы со мной теперь и выпить не захотите, — устало сел на стул напротив наставницы. — Ну, и правильно. Кто я и где вы, да? Хмель потёк по венам, реальность будто чуть смазалась и расплылась. Хотелось услышать что-то важное. Может быть, что он всё равно важен и нужен. Может быть, что по его карьере фигуриста будут грустить. Как назло, сидящая напротив молчала, только смотрела, нет, даже не с жалостью, а то ли с некоторым презрением, то ли с лёгким возмущением. — Вам и сказать мне нечего, — плеснул ещё водки и выпил снова, хотелось, чтобы забрало и стало всё равно на её взгляд и всё то, что в нём мнилось. — Хоть бы пожалели! — А что тебя жалеть? — женщина подалась вперёд, упёрлась руками в свои колени. — Ты живёшь, как сыр в масле. С тобой носятся лучшие тренеры. Тебе поставили лучшие программы. Ты не бедствуешь, не голодаешь. Живи и радуйся! Сейчас со спортом завяжешь — совсем всё хорошо пойдёт! Даже наорать будет некому, да и вместо пяти тренировочных часов возьмёшь пять подкаток по часу! Чего тебя жалеть?! Давай меня пожалеем? Дудакова, который ужом извивается, тебе технику налаживая! Глейхенгауза, который полвесны искал музыку, чтобы Андрюшеньку раскрыть! Нас никто не пожалеет! — Я пришёл... Я думал, я смогу. Я думал, вы мне поможете! А вы… вы со мной даже ни на один этап не выехали, — сел так же, как и Тутберидзе. Смотрел в её злые глаза и сам злился. Почему она считает, что только сама, да ещё её команда — пострадавшие?! Да завязал бы два года назад, может, уже бы и не хуже всё было! Может, он бы уже в Питере жизнь устроил. И да, подкатки — чем плохо? Всем хорошо. Что она понимает-то? У неё Олимпиада через три месяца! И духи дорогие, наверняка. Дешёвые так не пахнут, чтобы хотелось зарыться носом в шею. — Я тебе всё равно чужой, — от пьяности и мутности реальности забыл о субординации. — На следующий сезон у тебя свой запланирован. Чем раньше уйду, тем будет проще. Да?! Видел близко-близко лицо, глаза темные и какие-то злые. Понял, что сейчас отодвинется и потеряется что-то важное. Может, аромат духов, которыми дышал. Чтобы не сбежала из раскаленной близости ругани, протянул руку и обхватил за шею, зажав волосы сзади. Блониднк адернулась, желая освободиться. Терять не хотел, прижал сильнее и потянул на себя. Совсем близко, взгляд сверлил, будто на сварку смотрел. Сейчас дождет до дна и спалит сетчатку. Больше ничего и не увидит. Последним будет близко-близко лицо женщины, на которую прежде и взглянуть лишний раз побаивался. — Ты мне делаешь больно! — его запястье с силой сжала рука Этери. — Ты мне тоже! — губы близко, ненакрашенные. Если оторваться от ее взгляда, то видишь морщинки на них. Сейчас что-нибудь этими губами скажет, и все закончится. Навсегда. Хотел, чтобы молчала. И понимал только один способ хотя бы оттянуть приговор своей жизни и будущности. Прижался в поцелуе. Уплывал окончательно разумом. Уже не от водки, а от того, что творил. Наверное, после такого только и вернуться в Питер. Да и черт с ним. Зато целовал Тутберидзе. Никому не расскажешь, но, сука, уже целовал. Хотелось запомнить навсегда и доцеловать полностью, тем более она не вырывается и не дала все еще по роже. Одной рукой так и держал за шею. Вторую запустил в волосы. Не отпускал. Разрешил языку погладить нижнюю губу и устремиться глубже. Не пустила, но даже тут не остановился. Он все равно вернется домой. Мял губами женские губы, из-под волос руку опустил на спину и потянул ближе к себе, не понимая, что делает. Обе женские ладони уперлись в плечи напавшего. — Хватит! — воздух от слов ударил во влажную от поцелуя верхнюю губу. — Хватит! Я сейчас со стула свалюсь, если ты меня не перестанешь тащить! Злость, страсть, желание, чтобы она молчала, схлынули, осталась пустота и безысходность. Когда снимала его руку со своей шеи, даже не сопротивлялся. Чему уже? Смотрел, как женщина, которую только что целовал, поднимается со стула — почему-то тяжело, будто ей много-много лет. И становится снова Этери Георгиевной, которой можно только на «вы». — Теперь вы меня выгоните», — подписывает сам себе приговор Андрей. — Вот что, чужой, — блондинка поправляет свитер и невольно проводит рукой по шее в том месте, где молодой человек сжимал пальцы, — если бы так катался, как целуешься, уже бы чемпионом России был». Снова погладила шею в месте хвата. — Не тушуйся, Андрюш, — неспешно пошла к выходу. — Лед и бабы любят отчаянных». Дошли до прихожей. Она впереди, он следом. Скинула лисьи тапки. Сунула одну ногу в кроссовок, ища, чем бы расправить пятку. Не нашла и наклонилась, поправляя задник пальцами. Глянула снизу вверх на стоящего в проеме юношу. Совсем еще пацана. Чуть улыбнулась. Распрямилась. Положила руку на ручку входной двери. — Трезвей. Завтра тренировка в 10. Работы много. До чемпионата России всего месяц… Меньше месяца». Толкнула дверь на выход и, не глядя на собеседника, пошла вон из квартиры. В лифте ехала и думала, что стоило выпить ту рюмку водки. Снова притронулась к шее там, где держал ее Мозалев. Дурак, конечно, но теперь уж точно будет чем крыть на истерики про чужого. Свои с ней себе такого точно не позволяли. В машину села, продолжая ухмыляться. — Ну, и что там?» — поинтересовался Дудакова. — Он уже почти здоров, — отмахнулась от вопроса. — Завтра должен прийти на тренировку. — Точно? — Дуд выруливал из двора. — Ну, если не дурак, то придет, — откинула за спину волосы. Смотрела в лобовое стекло. Радовалась, что нет тех, кого Сереже приспичит обогнать. Поэтому вскрикнула, когда автомобиль резко тормознул. — Блин, Дуд! Белка под колесами что ли? — повернула голову и увидела внимательный взгляд. — Что это? — мужские пальцы легко коснулись шеи. — Откуда синяки? Он тебя душил там. — Слегка поборолись, — улыбнулась нежному прикосновению, которое почти не ощущала. — Наше на ком силу тренировать, — прошипел Сергей. — Это у него от отчаяния, — улыбка стала шире. — Он извинится. — И набегается, — пообещал второй тренер. — Раз силы хватает руки распускать, значит, хватит здоровья и на хорошую тренировку. — Вот-вот, Сереж, ты ему спуску не давай! Автомобиль снова тронулся. И все, на что приходилось надеяться: все-таки упрямый мальчишка сделает правильные выводы. И завтра придет в ЦФК, а не на вокзал или в аэропорт, уносящий его в богом проклятый Питер. — Серег, а Питер может смыть? — поинтересовалась у друга. — Зачем? — резко встроился в поток Дуд. — В профилактических целях, — прикрыла глаза, ожидая заячьего скакания. Я подумаю, что можно сделать, — пообещал товарищ.