***

«Каждый год, когда выпадает снег, а деревья на улицах украшают цветными гирляндами, я начинаю думать о тебе. Не то чтобы летом или весной я вспоминаю тебя реже, просто зимой это что-то совсем иное. С первым снегом приходит осознание, что время летит слишком быстро, и я не могу поверить, что всё это было так давно. Не только в мои мысли ты проникаешь в это время года. Я вижу, как мама засматривается на твоё фото в гостиной. Она словно исчезает из реального мира, уходит глубоко под лёд воспоминаний и не дышит до тех пор, пока слёзы на глаза не навернутся. А папа достаёт тот шарф, что ты вязала для него почти год, крича, что просто ненавидишь нитки и спицы. Он кутается в него, пока пьёт какао и смотрит повторы прошлогодних песенных передач. Феликс тоже думает о тебе. Он пытается делать вид, что ему больше не больно собираться с нами за столом, и что нет ничего особенного в том, что твою комнату превратили в гостевую (надеюсь, ты не против того, чтобы там кто-то жил время от времени, составляя компанию родителям), а ещё улыбается изо всех сил, но я знаю, что не думать о тебе он не может. Ты ведь была его первой любовью. Наверное, он до сих пор тебя любит, потому что за четыре года так ни разу не пропустил Рождество в нашем семейном кругу, хотя мог бы отмечать вместе со своей семьёй. Он приносит подарки для меня и для мамы, а папе из года в год дарит двенадцатимесячную подписку на тот журнал про машины. Представляешь, сколько у нас уже этих журналов накопилось? Во всяком случае, он по тебе скучает. И я тоже просто чертовски скучаю по своей старшей сестрёнке. Но ведь то, что ты ушла, не значит, что ты исчезла? Хочу думать, что ты присматриваешь за нами всегда, но именно в снежную погоду, когда снежинки опускаются на плечи и на щёки, я лучше всего ощущаю твоё прикосновение. Потому, пожалуйста, пускай это Рождество будет снежным — коснись меня и Феликса, и мамы с папой этими крохотными белыми снежинками. Если сделаешь это, точно буду знать, что ты прочитала письмо и рада его получить». — Джаюн, ты закончила? Феликс постукивает костяшками пальцев по открытой двери, пытаясь привлечь моё внимание, и мне приходится отложить ручку и схватить письмо со стола. Я пишу такое каждый год, Феликс в курсе, но читать не хочет. Не знаю, чего он так боится — моих рассказов о нашей жизни или болезненных воспоминаний о ДжанИ, — но никогда не заглядывает в конверт, и охотно отправляет его в огонь в камине в конце вечера. — Да, — я чуть улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ. — Супер. Можешь помочь мне упаковать кое-что для твоей мамы? У меня нет коробки, но есть обёрточная бумага. Как думаешь, справишься? Я киваю, забывая о письме на некоторое время. Пока я пересаживаюсь на кровать, Феликс притаскивает рулон обёрточной бумаги с Щелкунчиками, и мы негромко смеёмся, маясь с мягкими, точно плюшевыми, белыми варежками. Я отмеряю нужное количество бумаги, а Феликс отрезает двусторонний скотч, и мы друг друга по рукам бьём, споря из-за того, кто лучше и быстрее снимет защитную бумажку, чтобы скотч стал клейким. Феликс профан в таких вещах и вскоре сдаётся, разваливаясь на моей кровати и обнимая игрушку-собаку, которую я иногда подкладываю под подушку, чтобы лежать повыше. Его взгляд устремлён в потолок, а на губах играет лёгкая улыбка. — Джаюн, — он вдруг прерывисто выдыхает, явно нервничая, — в следующем году я хочу начать встречаться кое с кем. От неожиданности я криво клею скотч и поднимаю взгляд на парня. Его дыхание какое-то неравномерное и моё тоже слегка сбивается, хотя он лежит, а я просто сижу и смотрю на него. Я не злюсь из-за того, что он хочет попробовать быть в отношениях, они с ДжанИ вообще-то не были парнем и девушкой — он не успел ей предложить, но родители и я всегда считали его её бывшим. Они были хорошими школьными друзьями с очевидной симпатией, которая, рано или поздно, вылилась бы во что-то большее, если бы не несчастный случай с моей сестрой. — Оу, — я слегка хмурюсь, — это хорошо. Кто-то из твоего университета? Он качает головой, а я возвращаюсь к упаковке, заканчивая с варежками для мамы. — Тогда познакомились на улице? Или в сети? Я задаю вопросы не столько из вежливости, сколько из любопытства, хочу знать, где и кого он встретил. Неужели и впрямь влюбился? Неужели этот год может стать последним, когда он ужинает и разворачивает подарки с нами? Если он отпустит ДжанИ, уделив всё своё время исключительно своей жизни, он забудет и обо мне. В конце концов, я та самая младшая сестра его подруги, с которой он всегда общался вынужденно, а не по собственному желанию. — Не там и не там, — Феликс сжимает игрушку руками сильнее, наверняка смущаясь из-за моих расспросов, — это кто-то, кого я давно знаю. — Так ты уже признался? Предложил встречаться? В глубине души я надеюсь, что нет. Феликс такой хороший друг и парень, что я невольно начинаю ревновать его к тем девушкам, что обычно его окружают. Мне не хочется терять собеседника и поддержку в его лице, а когда он уверенно пойдёт вперёд, я точно его потеряю. — Ещё нет. Немного волнуюсь, что мне откажут. — Тебе? — я фыркаю. — Ты же идеальный, о чём ты переживаешь? Он дует щёки, не глядя в мою сторону и больше не улыбаясь. Наверное, он считает, что я перебарщиваю, говоря, что он идеальный. На самом деле, идеальных людей не существует, а Феликс просто близок к идеалу. Он хорошо учится, уже работает, способен поднять настроение кому угодно и дарит полезные подарки. Мама весь декабрь собиралась себе варежки купить, но не могла найти подходящие, а он нашёл. — Неважно, какой я. Важно, какая она, — отвечает он. — А что с ней? У меня появляются кое-какие подозрения о том, что он нацелился на какую-нибудь заоблачную красотку университета, ещё и из магистратуры, чтобы была старше него хотя бы на год. Если за ней бегает много таких как Феликс, ему и впрямь стоит беспокоиться. — Не знаю, — мямлит он. — В каком смысле не знаешь? — Не знаю, что она думает обо мне. Она милая и дружелюбная, но кажется, что мы общаемся потому что так получается, а не потому что она хочет этого. Без весомых причин мы практически не пересекаемся, так как она часто занята. У неё свой круг общения, у меня свой. Вдруг я ей совсем не нравлюсь, и она вообще обо мне как о парне не думает? С таким настроем у него вряд ли получится. Он уже прежде тянул с ДжанИ, и в итоге даже не попробовал ей признаться, потому что не было шанса сделать это. И здесь велик шанс опоздать — милых и дружелюбных девушек быстро разбирают. — Просто спроси у неё, — советую я, потому что думаю, что именно чего-то такого он от меня и ждёт. — А вдруг откажет и из-за этого мы совсем общаться перестанем? Я нуждаюсь в ней хотя бы как в подруге. — Напиши смс-ку с признанием и посмотри, что она ответит. Если начнёт извиняться, скажи, что перепутал чаты. Он приподнимается на локте. — Шутишь? — его тон насмешливый. — Она же сразу меня раскусит и будет неловко. И я не хочу признаваться в смс-ке. — Тогда скажи при встрече и посмотри на её реакцию. Если в глазах заметишь ужас, кричи, что это шутка и смейся с неё. Главное, сразу не плачь из-за отказа, а то это и правда неловко будет… Феликс садится напротив, всё ещё мучая в руках мою мягкую игрушку. Его буравящий взгляд смущает. — А как тебе обычно признаются? — спрашивает он. Мне сложно удержать смех, так что моментально прыскаю, сотрясая кровать. — Мне? Это так абсурдно, он ведь один из хороших друзей нашей семьи, должен ведь знать, насколько далеко находимся я и признания в любви. Я не раз слышала, как при разговорах с мамой он расспрашивал обо мне и всякий раз интересовался, есть ли у меня парень. Если мама постоянно говорила ему, что я одна, разве не логично предположить, что я понятия не имею, как парни мне признаются, потому что они не признаются. — Никак, Феликс, — я всё ещё посмеиваюсь, — мне пока никак не признавались. Я была бы не против даже смс-ки или анонимного сообщения в чате. Просто чтобы потешить своё самолюбие тем фактом, что хоть кому-то я нравлюсь… Он вскидывает брови, глядя на меня поражённо. Готова поспорить, он прежде вообще не задумывался о том, как тихо и пусто в моей жизни. Но это ничего, мне нормально. До того, как Феликс успевает ещё что-нибудь спросить, в комнату заглядывает папа и театрально ахает, извиняясь за то, что подглядел какой-то подарок, хотя всё упаковано и остались лишь обрывки обёрточной бумаги. Он зовёт нас к столу, и мы выходим в гостиную, подкладывая под ёлку пакеты и письмо для ДжанИ. Мама с папой молятся, и на эту короткую молитву мне приходится взять Феликса за руку. Он сжимает несильно, но держит крепко, до последнего «аминь» и первого звона палочек. Тогда мы едим, попутно обсуждая прогноз погоды, в котором и намёка на снег нет, университет Феликса, мой университет и собаку нашего соседа, потому что это очень милый и смешной щенок, которого хочется обсуждать. О ДжанИ мы особо не вспоминаем, но я знаю, что каждый за столом о ней думает. После ужина приходит время какао и очень сладких безе, от которых челюсти сводит, но остановиться невозможно. Папа уплетает сладости за обе щеки, за что мама его ругает и упрашивает быть помедленнее, а мы с Феликсом сидим у камина со своими чашками. Я пью, а он пытается утопить зефир ложкой. Между нами царит вполне уютная тишина, которую можно было бы нарушить разговорами о той девушке, потому что меня это волнует, но мне неудобно говорить об этом, и я говорю о сестре. — Без ДжанИ Рождество какое-то не такое. Странно бежать за подарками без её километрового списка хотелок, и вообще для неё ничего не покупать. Странно украшать ёлку без её указаний. Странно произносить молитвы вчетвером и писать ей всего лишь письмо, как дальнему родственнику из-за границы, которого никогда не видел в лицо… Феликс всё же делает глоток, морщась от сладости напитка. Он молчит, не поддерживая разговор, и я считаю себя обязанной продолжать. — В такие дни, когда мы все вместе дома, я ужасно скучаю по ней. Не знаю, должна ли я плакать или смеяться сквозь слёзы, потому что, строя планы на следующий год, у меня появляется колонка для ДжанИ, в которую я добавляю поездки, которые могли бы быть, миллион фотографий из университета, знакомство с её парнем… — я невольно делаю акцент на последнем слове, глядя на Феликса в упор. Он сжимает губы, вглядываясь то в чашку с разбухшим тающим на глазах зефиром, то в потрескивающие тлеющие дрова в камине. — Тебе стоит прекратить, — наконец, говорит он. Его плечи поднимаются и резко опускаются, когда он вздыхает. — Знаю, сложно не думать о ней, не скучать, потому что, так или иначе, она внутри нас, и никуда не денется, сколько бы лет ни прошло, но тебе стоит прекратить зацикливаться на ней. ДжанИ давно ушла, а ты всё ещё здесь. Я обхватываю колени руками, рискуя расплескать какао по полу, но ничего не могу с собой поделать. Мне хочется закрыться от него и его слов. Очевидно, что он не зациклен на своей мёртвой подруге, он выпускается уже в следующем году, а потом у него начнётся совсем другая жизнь. У него и так всё по-новому, но это не значит, что ДжанИ должна стать далёким воспоминанием из его юношества, даже если его чувства остыли с годами. — Джаюн, — он отставляет свою чашку на каминную полку, а после дотягивается до моей левой руки, легко сжимая мою кисть, — я не говорю, что тебе нужно забыть о ней. Нет, ни в коем случае. Я просто не хочу, чтобы ты мысленно советовалась с ДжанИ о своих решениях или строила для неё планы. Мне не нравится, что он указывает, что мне делать, а что — нет. Чувствую себя отчасти преданной, потому что поделилась с ним сокровенным, а он осудил меня за это. Я думала, мы с ним на одной волне. Иначе почему в этот вечер он здесь? Одёргиваю руку, чтобы он меня не касался, и поднимаюсь с пола. Какао больше не хочется. Вообще ничего не хочется. Праздничное настроение окончательно ускользает от меня, оставляя после себя лишь неприятное послевкусие, и мне срочно нужно отвлечься, чтобы нечаянно не быть затянутой в пучину нехороших воспоминаний. Пока Феликс непонимающе смотрит снизу-вверх, я говорю родителям, что выйду подышать свежим воздухом, накидываю куртку и обуваю кеды. Мама вдогонку спрашивает, не могу ли я зайти в круглосуточный магазин за салфетками, но я делаю вид, что не слышу, и захлопываю входные двери. Из-за того, что дом одноэтажный, у меня даже нет возможности громко потопать на ступеньках, так что я просто замираю у подъезда, оказавшись на улице. Надеюсь, что у Феликса хватит совести не пойти следом, но он появляется менее чем через минуту. На нём тёмно-синяя куртка и такая же синяя шапка. Он прячет руки в карманы, глядя на меня виновато, но со временем я понимаю, что это не так. Он не сожалеет о сказанном, он сожалеет о том, что я его не поняла. — Джаюн, — он зовёт меня по имени почти строго, — не обижайся. Я говорю это не потому что пытаюсь задеть твои чувства. — А из лучших побуждений? — догадываюсь я, обижаясь ещё сильнее. Феликс цокает языком. Он не раздражён, но не так понят, как ему кажется. Наверняка он считает, что раз старше, то непременно мудрее. Но мудрость вообще-то не исчисляется годами, и не каждый старик — мудрец. — Из-за тебя мне ещё страшнее делать первый шаг, — он вздрагивает от ветра, но притворяется, что от страха. — Ты выставляешь меня плохим человеком, который думает о ДжанИ недостаточно, но это не так. Мы с ней были лучшими друзьями, и я прекрасно знаю, что это далеко не одно и то же, что сестринские отношения. Очевидно, что вы были ближе и тебе гораздо сложнее пережить эту утрату, но прошло уже четыре года. Четыре, Джаюн. И ты так и не стала дальше от ДжанИ, ты наоборот приблизилась, отдаляясь от всех остальных. Да, ты учишься, но в том университете, в который хотела попасть она. Да, ты встречаешься со мной, ведь я её бывший друг. И ты пишешь эти дурацкие письма, которые каждый год возвращают нас к тому месту, с которого мы начинали. Вот зачем?! В его голосе проскальзывает обида, словно я делаю что-то плохое. — Конечно, — вспыхиваю я, — теперь-то ты просто её бывший друг! Феликс оттягивает карманы куртки, спрашивая непонимающе: — А кто же ещё? — Ха! — я не сразу думаю о том, что кто-то может услышать мою гневную тираду, и даже не замечаю, как громко говорю, а мои слова эхом отбиваются от кирпичных стен расположенных близко друг к другу зданий. — Бегал за ней, ухаживал и смотрел влюблёнными глазами, а теперь внезапно разлюбил? И у тебя хватает наглости приходить к нам каждый год? Прописался у нас как родственник… — Когда это я смотрел на неё влюблёнными глазами? — его одолевает если не ярость, то потрясение. — Что? Ухаживал?.. Ты вообще в своём уме? Я смотрю упрямо, стараясь его уличить в этой неприятной лжи. Что постыдного в том, чтобы быть влюблённым в ДжанИ? Зачем отрицать? — Мне никогда не нравилась твоя сестра, мы были просто друзьями. Очень хорошими, но друзьями. — Ага, да, — я немного понижаю тон, нечаянно цепляя взглядом чей-то силуэт в окне напротив, и вспоминаю, что большинство людей сегодня дома и могут нечаянно подслушать нашу маленькую ссору. — А без конца торчал у нас ты потому, что у тебя своего дома нет. И каждое Рождество тут, потому что тебе больше нечего делать в этот день, кроме как сидеть с нами, молиться и вспоминать ДжанИ. Феликс открывает рот, собираясь возразить, но в итоге поражает меня куда больше другим. — Это из-за тебя, — звучит как обвинение. Уверена, моё лицо вытягивается в удивлении, потому что он делает пару больших шагов, подходя ко мне впритык. — Я любил и люблю ДжанИ как друга, но тебя люблю по-другому. Ещё со школы. Поэтому заходил к вам домой почаще, несмотря на все издёвки и насмешки твоей сестры, которая знала о моих чувствах. И захожу сейчас, хоть без ДжанИ меня зовёт только твоя мама. Мы с тобой даже не друзья, а лишь рождественские скорбящие, и ты напоминаешь об этом нашем статусе каждое Рождество все четыре года. Может и ненамеренно, но ты постоянно отвергаешь меня этим, ведь как я должен поговорить с тобой о своих чувствах, если ты всё время говоришь о ДжанИ? Договорив, он играет желваками, а я глупо смотрю на него, не до конца понимая, что земля уже перевернулась с ног на голову и назад всё никак не вернуть. Мне как-то стыдно смотреть на него, потому я потупляю взгляд в его ботинки и свои кеды. — Я не знала. Феликс никуда не уходит. Он не даёт мне времени на подумать, просто не хочет, потому что и так прошло достаточно. Чтобы заставить меня смотреть на него, вытягивает руку из кармана и поддевает мой подбородок указательным пальцем. В его глазах теперь только надежда на то, что я всё поняла и мне есть, что ему сказать. — Ты мне нравишься, Джаюн. Я хочу с тобой встречаться в новом году. Очень, — он нервно сглатывает. — Это моё самое заветное желание на протяжении многих лет, каким бы эгоистом я сейчас тебе ни казался. Он ждёт от меня «да» или «нет», а может и чего-то другого, но когда я сама метаюсь между вариантами, не зная, что делать, он наклоняется и целует меня. Его губы тёплые и сладкие, и он довольно медлительный. Он явно черепаха, а я улитка, потому что всё равно не понимаю, что должна делать с тем, что он мне сказал, и медлю, на его деликатный и пробный поцелуй никак не отвечая. Феликс сдаётся через несколько секунд, отстраняясь и глядя на меня с досадой. Уверена, теперь он думает, что лучше было прислушаться к моему совету и сделать всё так, чтобы это ещё можно было обратить в шутку, но с нами так не выйдет. Он разводит руками, как бы говоря, что всё так, как есть, и забирать свои слова назад он не собирается. Смотрит на меня пару мгновений, а потом вновь убирает руки в карманы и окидывает взглядом пустую улицу. — Наверное, мне пора идти, — говорит он холоднее, чем обычно. — А подарки? Ему наверняка уже совсем всё равно, что я там ему подготовила, но не хочу заканчивать всё так. Нельзя, чтобы он уходил сейчас, на такой ноте, иначе потом исправить это будет очень непросто. — Ты знаешь моё желание, и вряд ли в той огромной зелёной коробке можно найти нужный мне ответ, — он немного улыбается, показывая, что не так уж и задет моим поведением. — Потому заберу тот подарок позже. Его признание для меня — неожиданность. Мне всё ещё не верится, что он всё это время заглядывался на меня, а не на ДжанИ. Я считала его влюблённым в свою сестру годами, так разве могу за пару секунд резко переменить своё мнение? Наверное, могу, потому что в груди словно оживает заржавевшее сердце. Оно ворочается, скрипит и сжимается до боли, потому что мне так страшно и неловко одновременно. У меня нет причин не верить Феликсу, но кажется таким очевидным, что ему нравится кто угодно, только не я. Это не могу быть я. Он начинает уходить. Я вижу, как он слегка поворачивает носок правой ноги, собираясь обойти меня, и тогда на его шапку опускается снежинка. Она совсем крошечная, но такая красивая, с уникальным узором, который можно было бы изучать часами. Всего одна на шапке, но ещё две падают на куртку Феликса. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы в свете фонарей заметить рой снежинок. Снег идёт чаще, подстраиваясь под гулкий стук сердца в моей груди и мельтеша всё быстрее с каждым шагом Феликса. Он и впрямь уходит, ёжась от «прикосновения» ДжанИ. — Подожди! — он не слышит мою просьбу в первый раз. — Феликс, подожди! Через пару шагов он останавливается и оглядывается, стараясь прятать шею в куртке, чтобы снег за ворот на залетел. Ждёт, пока я пробегусь немного, и поворачивается окончательно. — Да, в чём дело? — интересуется он как ни в чём не бывало. — Ты можешь, пожалуйста, не уходить? Давай вернёмся и допьём какао, а потом мама постелет тебе в гостиной и утром мы все вместе будет кушать рис с жареными яйцами и открывать подарки… — Хочешь, чтобы всё было как всегда? Чтобы ничего не менялось? — он видит в моих словах намёк на отказ. — Да, — я киваю, а снег уже идёт прилично, падая на щёки и ресницы, — хочу, чтобы наше рождественское утро не менялось. Хочу тебя за нашим столом и около ёлки. Хочу, чтобы ты радовался подаркам вместе со мной, и мы могли говорить о ДжанИ, когда мне этого хочется. Не потому что это наша единственная тема для разговоров. У нас есть о чём поговорить… Феликс поднимает левую руку, прикрывая лицо от снега. Он смотрит на меня долго, пытаясь понять, что я этим хочу сказать, но, честно говоря, никаких скрытых мотивов в сказанном нет. — Например, о нас? — предполагает он. — Мы можем поговорить о нас? Я незамедлительно киваю. Я сама хочу прийти к этим разговорам, и чем раньше — тем лучше. Мне нужно разобраться, в какой момент я стала игнорировать его внимание и приписывать его сестре, нужно послушать, как ДжанИ смеялась из-за его симпатии, и как так вышло, что я оставалось слепой. Нам нужно как можно скорее наверстать всё это, обсудить каждую мелочь. — Ладно, — он нащупывает мою руку, пряча её в карман своей куртки и собственнически приковывая меня к себе, — давай вернёмся, тут ужасно холодно и снег тает. Будет не круто заболеть перед Новым годом и начать отношения с температуры и лихорадки. — Отношения? — мои уши вспыхивают. — А ты собираешься отвергнуть меня? Отношений не будет? — его хватка в кармане ослабевает. — Тогда я не пойду к тебе домой. Он всерьёз останавливается, вновь планируя бросить меня и сбежать. — Что? Ты собираешься шантажировать меня? Не будешь со мной общаться, если я не захочу с тобой встречаться? — Так ты не хочешь, — он и вовсе отпускает мои пальцы, но я сама нащупываю его руку в кармане. Какое счастье, что он такой маленький и даже тесный для нас двоих. — Почему ты забегаешь наперёд? Ты сказал, что намереваешься начать встречаться в следующем году. Тебе стоит сдержать обещание и потерпеть несколько дней. Он дуется, но идёт за мной к дому. Я чувствую его упрекающий взгляд на себе и мне от этого становится смешно. А ему нет, он всё ещё подозревает, что я собираюсь его обмануть и отшить. — Только, ради всего святого, не советуйся насчёт меня с ДжанИ. Не пиши ей письмо о моём признании и не проси её послать знак в виде грозы. Этот прогноз погоды — просто сумасшествие… Я усмехаюсь, согласно кивая на его слова. Думаю, ДжанИ уже послала знак — мы белые и засыпанные снегом как настоящие снежные люди, а это именно то, чего я очень хотела, — снега в качестве весточки. — Целую неделю ждать, — доносится до меня измученный голос Феликса, когда мы открываем двери в квартиру. — Поверить не могу, что ты дашь мне ответ только через неделю… Я такого не говорила, во всяком случае, не имела в виду, что ему придётся терпеть так долго или так мало. Не хочу обнадёживать или ранить его своей поспешностью. Я знаю, он считает, что прошло достаточно времени, но мне нужно чуточку больше. Лишь немного больше. И тогда он непременно услышит от меня то, что хочет.