эш-шоль-ци-я

Ранним утром десятого июля 1985 года, на обочине одной из множества затерянных Богом дорог штата Калифорния, внезапно остановилась серая Шевроле. Она не остановилась. Она к черту заглохла. Водитель — высокий мужчина в выглаженной рубашке, Генри Крил, по нынешним документам, правда, совсем другой человек, всмотрелся в ключ зажигания пустым взглядом и, выдохнув, сделал несколько попыток запустить мотор. Машина, издав с пару натужных звуков: фальшивые предсмертные отзвуки двигателя; сдавалась почти сразу же и, стараниями Генри, повторяла этот цикл еще раз пять. Всё без толку. Как была мертва, так и осталась. Генри закусил нижнюю губу, ударил двумя ладонями по рулю и сразу же глянул на соседнее сиденье — не разбудил ли случаем, в порыве гнева, мирно спящую Элевен. К его счастью — нет, она продолжала спать, лишь изредка дергаясь, как будто ее били током; пропускали по телу болезненные электрические импульсы, заставляя кривиться и выть во сне. Он постучал двумя пальцами по перчаточному ящику, посмотрел в лобовое стекло, разглядывая пустую трассу, опаляемую светом подступающего утреннего солнца. Достал, не вглядываясь — на ощупь, из бардачка старую дорожную карту, а еще, как успокаивающее дополнение, помятую пачку Мальборо. Сигареты мигом сунул в передний карман рубашки, — так и не избавился от чертовой привычки носить белое и форменное, — а карту, стараясь как можно тише, чтобы не разбудить Элевен, развернул и постарался найти их примерное местоположение. Выискивал глазами, водил пальцем по клубковой россыпи американских дорог. Наконец, ужасно нахмуренный и злой, вычленил неприметную дорогу из целого множества таких же, на которой они, предположительно, встряли. Произвел банальный математический подсчет в голове, выяснив, что до Лос-Анджелеса, в который им с Элевен и нужно было, оставалось около трех часов езды. Три часа — если бы не чертов Кавалер , успели бы еще даже к полудню. Какой кошмар. Генри сложил карту, предварительно оставив на ней красную отметку-крестик, и сунул обратно, сдерживаясь от того, чтобы не порвать ее на клочки к чертовой матери. Элевен все еще спала — он проверил, бросив на нее мимолетный взгляд, когда старался расслабиться в водительском кресле. По наитию провел рукой по ее макушке — возможно, как попытка успокоить нервы и, получив в ответ нечленораздельный сонный стон, вышел из машины, заранее потянув за ручку, — чтобы открыть капот, — возле водительской двери. Июльская погода в Калифорнии была замечательной — теплой. Только-только поднимавшееся с востока солнце освещало трассу, слепя Генри глаза и нагревая асфальт. Вокруг — абсолютная тишина, лишь легкий летний ветер заставлял трепетать листья и траву. А еще абсолютная пустота — на несколько десятков миль вокруг ни то что ни одного поселения, даже ни одной заправки. Генри, конечно, хотелось верить, что его уже старая дорожная карта ошибается, но он собственными глазами видел эту пустынную, тихую трассу и такие же окрестности, так что все становилось очевидным. Обычно его наоборот радовало отсутствие людского следа вокруг. Но сейчас… Он, ни на что не надеясь, подошел к отражающему свет капоту и открыл его — даже не с первой попытки, потому что совсем забыл, как это делается. Как и ожидалось, то, что он увидел внутри, не сказало ему ровным счетом ничего. Навскидку он мог назвать несколько внутренностей машины — двигатель, воздушный фильтр, горловину для заливания масла, может еще и топливный насос неуверенно. Проблема была в том, что ни один из известных, да и неизвестных ему компонентов, не выдавал свою вшивую неисправность. Может и наивно было надеяться, что открыв капот он сразу, как в сказке, увидит искрящуюся, дымящуюся деталь, которую всего-то надо заменить — чего Генри тоже, в принципе, сделать не смог бы. Это бессмыслица — для верности он еще пару минут поглядел под капот, и, выдохнув, закрыл его, на окончание коснувшись ладонью горячего двигателя. После он припомнил показатель топливного индикатора — не то чтобы ему можно было доверять, но у Генри не было выбора. Кажется значения там колебались в приличном районе — бензина в баке было больше половины. Оно и неудивительно — заправлял машину Генри не так давно. Генри задумался над тем, что еще можно сделать, но в итоге нашел только одно решение: дождаться другого незадачливого водителя и попросить помощи. В случае чего, конечно, чужую машину можно будет одолжить на неопределенный срок. Это было очень плохо. Генри пнул Шевроле по переднему колесу, закрыл лицо руками и, постаравшись восстановить дыхание, оперся о заднюю дверь машины, доставая из кармана пачку сигарет. Нехорошая привычка — он знал, но это помогало успокоить нервы. Больше он ничем таким не страдал — ни алкоголь, ни веселые вещества, вроде кокаина или метамфетамина, с которыми правительство страны сейчас усиленно боролось. Даже если и хотел бы — не стал, потому что Элевен этого не выносила. Запах дыма и сигарет, впрочем, Элевен тоже не любила — вечно кривилась, когда обнимая Генри, чувствовала этот особый аромат жженной бумаги и еще черт пойми чего. Потому он старался при ней не курить, а одежду стирать так тщательно, чтобы даже намека на запах табака не оставалось. Но сейчас ситуация обязывала — у него итак прошлый день не задался, так еще и ублюдский угнанный Шевроле решил сдохнуть прямо во время важной дороги. Генри научился водить машину кое-как, по библиотечным книгам и личному опыту. Его водительские права были фальшивыми — на деле, он не знал, пожалуй, слишком многого. Такова цена пребывания в стерильных стенах лаборатории более двадцати лет — абсолютное отсутствие знаний о нынешнем мире. И уж тем более он не знал, что делать, если машина ни с того ни с сего ломается — прямо посреди богом забытой трассы, на которой, кажется, никого не было со времен Рузвельта. Потому он зажег, — с четвертой попытки, — сигарету и, вглядываясь в яркое окружение, закурил. Дым пошел по легким обжигающей, едкой волной. Генри ненавидел вкус табака, он морщился от горечи и крепости дыма, даже если покупал самые легкие. Но сигареты всегда помогали ему расслабиться. Тело успокаивалось, мозг расслаивался и мок, пока дым рвал его лёгкие. После такого долгого заточения, любые, даже неправильные, радости жизни влияли на него в несколько раз сильнее. Он улыбнулся нервно, вспомнив, когда впервые попробовал алкоголь. Помнит, как будто было вчера: весна 1982, вечер, замызганный бар в Оклахоме с забавным названием, которое он не запомнил, окружение из подвыпивших байкеров, обычных пьянчуг и развязного вида девиц, а еще нужный ему человек — высокий и худой, в очках с круглой оправой и глуповатой улыбкой. Кажется, когда Генри впервые его увидел, даже и не поверил в то, что это «нечто» когда-то имело чуть ли не прямую связь с МК-Ультра. И, о, этот урод отказался разговаривать до тех пор, пока Генри с ним не выпьет. Вспоминая это, Генри даже сейчас закатывает глаза. Господи, он мог легко уговорить его на разговор и без этого — все-таки для такого человека несколько оплаченных шотов Б-52, и информация уже у тебя в кармане; крючок уже у него в голове — на языке. Но нет. Человеческое заговорило в Генри и, как змей-искуситель, заставило его, в любопытстве, согласиться на выпивку: вкусить запретный плод. Улыбка пропала с лица Генри, когда он вспомнил, каким вернулся в мотель к Элевен поздно ночью — к ее счастью, один. Даже алкоголь не заставил Генри искать общества других людей, особенно женщин — его воротило от мужчин и женщин одинаково, но от посетительниц того бара, пытающихся строить ему глазки, воротило втройне. Тогда она была уже взрослой девочкой. Но, увидев Генри без двух пуговиц на заляпанной белой рубашке, с растрепанными волосами и рваной улыбкой на лице, она, откровенно, испугалась. Испугалась, когда услышала его неровный странный голос: замерла, а после, когда он, переполняемый светлыми чувствами, полез к ней с объятиями, скривилась и попыталась его оттолкнуть — Генри не оценил и, сделав обиженное лицо, как у отвергнутой школьницы, снова полез к Элевен. Он хотел ее тепла, хотел прижать ее к себе и вместе лечь спать в объятиях, потому что она была единственным человеком, с которым он мог себе такое позволить. Потому он, черт возьми, дорожил ей, боялся потерять и планировал построить с ней новый мир — в долгом и плодотворном, близком партнерстве. Но Элевен не поняла его желания и, бросив напоследок какое-то выученное полу-ругательство, ударила его, одним движением руки, головой об стенку, заставив сползти по ней, как кровавый шлейф под носом, и потерять сознание на пару минут. Конечно, он был горд за то, что его девочка мало того, что научилась давать отпор, так еще и стала так хорошо контролировать свои силы. Потому он зарекся больше никогда не пить. Не только ради собственной безопасности и возможности к самоконтролю, но еще чтобы не расстраивать и не пугать Элевен. Хотя, кажется, в тот вечер он сам чуть ее не убил — но сумел сдержать свои гневные, властные порывы. Он выкурил сигарету до фильтра, потушил о лобовое стекло и бросил окурок в траву. Дернулся, когда услышал с противоположной стороны хлопок. Дверь Шевроле открылась и из машины, потягиваясь, выполза Элевен, устало зевая. Генри чуть ухмыльнулся, когда приметил ее небрежный, все еще сонный вид. — Доброе утро, соня. Как спалось? — пока он не хотел нагружать ее голову ненужной информацией о том, что Шевроле умер, потому добавил в свой голос как можно больше сладости. Говорил с ней почти так же, как тогда, когда примерял на себя образ добродушного санитара Питера. Элевен дернулась и только сейчас обратила внимание на Генри — ее лицо, обычно холодное и пустое, как каменное изваяние, тронула тень улыбки. Она обошла машину и встала прямо перед Генри, опираясь спиной ему на грудь. Генри в ответ обнял ее за плечи и притянул к себе, носом уткнувшись в ее косматую, — результат извечного ерзанья во сне, — макушку. На постройку нужных личных границ с Элевен он потратил достаточно времени. Но это того стоило — они были превосходными. Она никогда не была против физической близости и он, откровенно, тоже. С ней особенно. Ему нравилось ее живое тепло, нравился ее неопределенный сладковатый запах, нравилась ее улыбка, внешность, сила и, что главное, нравилась она как личность. О, она была идеальна. Она нравилась ему почти так же, как он нравился сам себе. — Нормально, — она ответила запоздало и нечетко, и Генри почти сразу понял, что она немного слукавила. Солгала. Чуть погодя, Элевен добавила, — Почему мы остановились? Генри задумался над тем, стоит ли ему сейчас говорить причину внезапной остановки. В итоге, довольно быстро решил, что от Элевен нет смысла скрывать: — Машина сломалась. — он мягко пролебезил ей в волосы на выдохе, глуша искусственно звук своего голоса. — Сломалась? — Элевен попыталась выбраться из его объятий — Генри позволил, почти даже без сопротивления; и обернулась к нему через плечо, чтобы взглянуть с вопросом, чуть занервничав — поерзать носком ботинка по подогретому асфальту. Он кивнул, поджав губы, опустив глаза так, как будто испытывал вину. Конечно нет — виноват кто угодно, но не он. — И что мы будем... делать? — Элевен подняла брови, спросила тихо. Постоянные паузы меж словами — ее привычка, которую, как Генри не старался, искоренить не удавалось. Элевен повернулась к Генри полностью — положила руки на его плечи, встала на носочки — в этих чертовых ботинках, правда, не очень удобно: их твердая основа стесняла стопу, и в целом они были слишком тяжелыми — но Элевен нравилось, и Генри пришлось смириться с ее странным стилем в одежде. Не важно — он перестал думать об этом, когда она прижалась к нему лоб к лбу — тактильность. Это то, чему он ее учил. Как можно ближе, как можно теплее: доверие. Понимание. Привязанность — такая глубокая, что не хочется отпускать: обоюдно. Он подался вперед не заметив, что на губах у него распустилась улыбка. Вопрос Элевен вылетел из головы, как и остальные насущные проблемы: к примеру, если они не попадут в Лос-Анджелес к трем часам, весь его грандиозный план разрушится, как карточный домик, который он с Элевен собирал пару недель назад — развитие внимания, точности и контроля над своими движениями. — Генри? Он дрогнул, когда она прошелестела ему прямо в рот — очень-очень близко. Вспомнил о ее вопросе, и на самом деле думая совсем о другом, промямлил: — Ничего. Ждать. Элевен выгнула уголок губ к верху, бросила взгляд куда-то вбок и, в конце, когда Генри хотел коснуться губами ее рта, резко отстранилась от него, отойдя на пару шагов поодаль. Он изогнул бровь, посмотрел вопрошающе, обиженно — его голубые глаза на солнце искрились и выглядели еще ярче, чем есть на самом деле, как неоновая вывеска любого мотеля, в которых Генри и Элевен проводили ночи. Элевен завела руки за спину, осмотрела пустую трассу и окрестности — задержала взгляд на небе, подумала о глазах Генри; глянула на асфальт, на их (или не совсем их) мертвый серый Шевроле, вспомнила про незавидную судьбу водителя — скривилась; ощутила на волосах теплый ветерок середины лета — Генри рассказывал, что в Калифорнии всегда тепло. В конце концов, все это недолгое время уверенно игнорируя Генри, нечетко заприметила яркие поля чего-то вдалеке, облизала губы и, бросив: — От тебя сигаретами пахнет. Удалилась куда-то к капоту машины. Уж Элевен то точно ничего не знала о машинах. Генри, вроде как, упоминал, что постарается научить ее водить — но пока он даже не пытался, потому она просто положила руки на уже горячий капот, — калифорнийское солнце было беспощадным, — и задумалась о своем. Которую ночь подряд ее мучили кошмары. Она не могла спать, извечно просыпалась в поту и иногда с криками, совсем потерялась в своих снах и видениях. Настолько, что уже начало казаться, что они приходят к ней наяву: ее жертвы. Многочисленные трупы — животные и люди. Женщины: здоровые и не очень — она закусила резцом нижнюю губу до крови, когда вспомнила о своей матери, — мужчины, и даже ее ровесники — Элевен не щадила никого. Она положила голову на капот, и не важно, что он был горячим, — выдохнула, прикрыла глаза. Они просачивались в реальность. Во всяком случае, Элевен была в этом уверена. Из раза в раз на периферии зрения она замечала эти темные силуэты, смотрящие на нее валко, не мигая. Даже больше — в последнее время они предпринимали активные действия, вроде попыток коснуться или заговорить. Даже сейчас, когда она обнималась с Генри, она заметила где-то в отдалении очередной силуэт. Это сводило ее с ума — доводило постепенно до психоза, а Генри… Генри, казалось, мог читать ее мысли. Он с самого начала приметил ее бегающий взгляд, пот, пропитавший одежду явно не от жары, излишнее дерганье и вскрики во сне, а еще эту маленькую ложь: «нормально». Генри может не слишком хорошо понимал других людей — искаженно, но Элевен он понимал на все сто. Потому она бы ничего никогда не смогла от него скрыть — он бы угадал, по изменившемуся взгляду и запаху, имя ее первого любовника, если бы таковые могли бы быть. С ним — нет. У Элевен должен был быть только он — и он устраивал это неявно, но действенно. Чтобы не спугнуть. Не потерять ее доверие. Он подошел бесшумно и положил ладонь ей на затылок — Элевен даже не дрогнула. — Опять галлюцинации? Элевен издала какой-то мычащий, печальный звук — Генри легко определил, что это «да», просто деформированное. — Тебе нужно принять это. — он выдохнул — Такова цена твоих сил. Цена нашей власти и превосходства. Она задавалась вопросом, было ли у него так же. Задавалась вслух — Генри качал головой и нервно улыбался: отвечал расплывчато, нервно. Однажды он признался — его случай был похож, но его жертвы отзывались у него не в глазах, а в голове. Каждое их воспоминание, их боль, переживания и желания — все это хранилось у него в мозгах тяжких грузом — бременем, и Элевен была поражена тем, что Генри до сих пор не сошел с ума, не потерял в чужих пучинах «я», выученных наизусть, свою личность. Он был сильнее ее, наверное. Потому что он научился с этим бороться — а она никак не могла. И это было тяжело — ей было неудобно перед ним; не хотелось заставлять Генри волноваться и нервничать. Потому она старалась не упоминать, когда к ней в очередной раз наведывался с бормотанием очередной охранник, или неудачливый водитель, или сумасшедшая женщина, с которой у Джейн — не Элевен, — текла одна кровь, или еще кто: за ее короткую жизнь их было слишком много. Генри погладил ее по затылку — задумался, осмотрелся. Других водителей, которые могли бы помочь им с починкой, или на крайний случай одолжить свое транспортное средство, не намечалось. Тогда он заприметил яркие поля в нескольких десятках метров от машины — пригляделся, сощурился, и вновь не обратил внимания, как на лице расцвела — какое, черт возьми, подходящее слово, — улыбка. — Хочешь немного отвлечься? — он наклонился к Элевен, так же положив голову на капот, и встретился с ней глазами. Вытер заботливо кровь с ее нижней прокусанной губы большим пальцем. Элевен на этот жест вяло улыбнулась — попыталась, во всяком случае.— От всех проблем и забот. Уверен, тебе понравится. — Хочу. — она приподнялась, вновь заметив на краю восприятия еще один чертов силуэт и, стараясь как можно скорее об этом забыть, взяла Генри за руку. Он повел ее прямо дороге, изредка замечая, как она нервно озирается по сторонам. Ничего — она привыкнет, он подумал, подумал и понадеялся, потому что ему бы очень не хотелось, чтобы Элевен сошла с ума — довела бы себя до психоза. А пока он поможет. Хотя бы облегчить симптомы — купировать страх на несколько часов. Генри остановился в футах трехстах от машины — Элевен нелепо уперлась носом в его спину; сразу же отскочила, конечно, но это еще раз показало Генри то, насколько она была не собрана. Насколько она нервничала. Он обернулся, вытянул из себя улыбку и, переместившись на обочину, толкнул Элевен на яркую, огромнейшую цветочную поляну. Она опешила, остановилась и, оцепенев, открыла глупо рот — за свою жизнь ей такого видеть не приходилось. Это было невероятно красиво: огромные поля аккуратного, ярко-рыжего цветка, простирающиеся, кажется, за самый горизонт. Он был повсюду и было его так много, что, кажется, можно было порадовать всех девушек на земле нежными букетами. И как она это сразу не заметила? Ее взгляд цеплялся за всё, что угодно — за силуэты, Шевроле, но не за это… Генри подошел со спины внезапно. — Это эшшольция. Калифорнийский мак. — Эш-… что? — Элевен, все еще ошарашенная, бросила на Генри вопросительный взгляд — он стоял, не шелохнувшись, заложив руки за спину, и вкушая открывающийся им обоим вид. Он хмыкнул. — Эш-шоль-ци-я, Элевен. Тебе не помешало бы запомнить — как никак, символ этого поганого штата. — он наконец решил посмотреть на Элевен в ответ — на губах у него играла легкая улыбка — таких, она, пожалуй, никогда у Генри не видела. — Правда, не думаю, что этот штат заслуживает такого символа. В общем-то, люди вообще не должны делать своими символами то, что им по праву никогда не принадлежало. — под конец в голосе засквозило свойственное Генри презрение, но Элевен, привыкшая, на его словами просто промолчала и, робко ухватив Генри за ладонь, шагнула с ним навстречу полям эшшольции. Он, к счастью, против отнюдь не был. Это были очень аккуратные, ярко-рыжие цветы, соцветием напоминавшие рупор граммофона; Элевен видела граммофон один раз в жизни — когда они с Генри проходили мимо музыкального магазина, но запомнила хорошо. Они росли скопом, крепко прижимаясь друг к другу, как обездоленные, холодные нищие, ищущие поддержку в ближнем — как Генри и Элевен, нашедшие успокоение друг в друге; и было их там много, что у Элевен разбегались глаза — и, к ее радости, не от того, что в солнечных бликах ей мерещились мертвые лица. От ярко-рыжего, кружащего голову, резко повысилось настроение и появилось желание жить. Элевен отпустила руку Генри — сделала реверанс, покрутилась вокруг себя волчком, расправила руки и, закрыв глаза, привалилась спиной прямо на маковую пелену. Генри подошел и встал напротив ее макушки — он смотрел Элевен в глаза сверху-вниз, особенно цепляясь взглядом за ямочки на ее щеках, за ее щербатость и за ее губы, вытянувшиеся в детской, такой примитивной, но самой искренней улыбке. Она улыбалась будто специально для него — так по-настоящему впервые за несколько месяцев; словно стараясь поделиться с Генри своим настроением. Как же все-таки ее было легко приободрить. Такими простыми радостями — с другой стороны, она была юна и мечтательна, даже если пыталась это скрыть. Генри хотелось бы так же — но с другой стороны, его в любом случае приободряло хорошее состояние Элевен — он играл и на себя. Когда ей было хорошо — ему тоже, и с ее стороны он надеялся, что это работает так же. — Эти цветы обладают любопытными свойствами. Говорят, своим запахом они успокаивают, расслабляют и вгоняют в глубокий, крепкий и сладкий сон. — он сказал, не отрывая взгляда от Элевен. Откровенно, она была ему интересней цветов. Запах — Элевен вдохнула полной грудью, закрыв глаза, улавливая эти сладковатые, луговые оттенки — ей захотелось раствориться в этом запахе, в этом поле и больше никогда ни о чем не думать. Ничего не желать и ничего не бояться. Возможно, ее держал Генри. — А еще традиционно он считается символом забвения. Смерти. — он улыбнулся. Такая символичность для этого цветка ему нравилась больше. Элевен вспомнила, что, вообще-то, тоже обладает некоторыми знаниями. И в данном случае ее друг немного ошибся — она считала своим долгом поправить его. — Нет, Генри, ты перепутал. Не этот — другой… Красный, как кровь. — ей не очень хотелось упоминать и думать о крови или смерти, но ничего иного в голову не шло. Элевен подумала про прочитанную книгу Фрэнка Баума. Там, кажется, фигурировало похожее поле — но там был другой мак, ярко-красный, глубокий, который действительно имел странные эффекты. Не этот — калифорнийский был гораздо меньше и аккуратней. И эффекты у него явно было не такими выраженными. Генри задумался, пожал плечами. — Ты права. Но они, в конце концов, из одного семейства, так что… — он потянулся к небу, зевнул и осторожно припал аккурат рядом с Элевен на застланное маком поле, — Так что, думаю все то, что характерно обычному, характерно и калифорнийскому. Знаешь же, что кровь гуще воды? — он хихикнул, хотя после сказанного во рту стало вязать. Генри старался попусту не думать о семейных отношениях. Здесь пахло сладостью. Не слишком явно — запах был легкий, оттеночный, как во сне, но Генри этого было достаточно. Он расслабился — совсем забыв и о сломанной машине, и о том, что раньше терпеть не мог цветы. Все еще вглядываясь в летнее, не оскверненное облаками небо, он отметил, что Элевен прижалась к нему боком — крепко-крепко, очевидно, в благодарности. Это не могло не радовать — он вытянул губы в улыбке, нашел ее ладонь на земле и, положив себе на грудь, сцепился с ней пальцами. Элевен в ответ придвинулась еще ближе. Он выждал с пару секунд, а потом, словно стараясь заглушить нелепое молчание, сказал: — Когда я был младше, моя мать пыталась выращивать этот цветок у нас на заднем дворе. — он сильнее сжал пальцы Элевен, стиснул челюсть — от воспоминаний начинала болеть голова и ярость, сама по себе, заполняла рассудок, вымещая все остальное. — Терпеть их не мог. Генри понадеялся, что он не слишком напугал Элевен презрительными интонациями. — Почему? — в ее голосе было слабое любопытство, оттеняющееся, пожалуй, сквозящей усталостью. Бедняжку клонило в сон. Генри пожал плечами и повернулся к Элевен, все еще держа ее руку в своей. — Мне не нравилось, что мать уделяет больше внимания глупых цветам, нежели мне. Не нравилось, с каким презрением и страхом она относилась ко мне уже тогда. Как пыталась делать вид, будто меня вообще не существует — отвлекаясь на все подряд, начиная с эшшольций, заканчивая вязанием или готовкой. Он очертил крестик на губах Элевен указательным пальцем, — нелепый знак, доводящий до оторопи, — ухмыльнулся. — Никому не слова. Это достаточно… личная, интимная часть моей биографии. — Я бы никогда, Генри, — она вымученно хихикнула, пододвинулась к Генри и прижалась к его лбу своим. — Наверное это было очень... обидно. — Да. Но сейчас я считаю, что мне стоило относится к этому снисходительней. Я слишком много внимания уделял тем вещам, на которые стоило сразу закрывать глаза. Вроде семейных отношений, — его передернуло от последних слов. Элевен решила промолчать, на минуту погрузившись в собственные воспоминания — мама. Она постаралась не думать об этом вообще, ведь ей только стало лучше, потому она быстро перевела тему: — А теперь… теперь тебе нравятся эш… шольции? Генри немного опешил, услышав вопрос. В итоге он, усмехнувшись и поцеловав Элевен в лоб, сказал: — Не знаю. Но теперь у меня есть ты. И ты мне дороже любых эшшольций, эдельвейсов, роз и чего бы то ни было еще, Элевен. Она о чем-то задумалась, — уже явно с красными щеками, — пометила взглядом небо. После, кажется, слегка ухмыльнувшись, — возможно лишь наваждение, — оседлала Генри. Села ему на живот, растопыренными ладонями упираясь на его плечи. Ему выбило из легких, — как из мешковины рюкзака, — воздух. Он открыл рот — слабая попытка что-то сказать, но не успел; Элевен наклонилась к нему и, дав время на то, чтобы собраться, коснулась губами самого краешка его приоткрытого рта. Это — ее бессловесная благодарность. Генри ощетинился, обнажил зубы — улыбнулся широко, когда почувствовал тепло Элевен: венчающее его сердце, опустошающее мозг, превращающее всё в труху. Как выхолащивание его старых принципов о недоступности и непринятии нежных чувств — он сдался. Проиграл маленькой девочке. Но, в целом, всем позволены слабости — будущему королю мира тоже. — И тебя уже не претит запах сигарет? — его шепот — лиственный шелест осенью в Теннесси — еще одного из множества штатов, которых они посещали. Элевен слабо усмехнулась — во всяком случае, ей хотелось, чтобы звук — хриплый печальный выдох, вырвавшийся из горла, Генри воспринял как усмешку. — Немного, — она отодвинулась — попыталась, но Генри поймал ее за спину, потянул к себе в осторожном объятии. — Тогда извини, — его интонации стали откровенно веселыми, наполненными саркастичностью, как у маленького чертенка, потому что он прижал Элевен к себе — потому что она столкнулась лицом с его одеждой, которая сквозила табаком. — Ничего не могу с собой поделать. Она хихикнула — в этот раз действительно похоже, и, промямлив какую-то глупость, только сильнее прижалась к Генри. Он поменял их позу — перевернулся на бок, увлекая Элевен за собой. — Тебе лучше? — он спросил через пару минут, отмечая, как засечкой на сердце, что Элевен жмется ему носом в грудь — вплотную, так близко, что Генри кажется, будто она срослась с ним в единый организм: пучок калифорнийских маков. — Да. — она произнесла, но Генри ответ показался не слишком достоверным. — Ты рядом… поэтому. Он хмыкнул — ее ответ удовлетворял его эго, ему нравилось, как многое он для нее значит. Тем не менее, он решил поставить точку в вопросе с галлюцинациями и еще раз успокоить Элевен: — Скоро этот мир будет наш. И тогда ты сможешь приручить каждое свое наваждение — каждую нечеткую галлюцинацию, посадить их, как псов, на короткие поводки. И больше они не посмеют тебе докучать. А пока я буду рядом — и защищу тебя от всего, от любой напасти и любой боли. Клянусь тебе своей жизнью, Элевен. Элевен думается, мутно и нечетко, — мысленные полу-сонные огарки, — что не слишком ей и нужен этот мир. Достаточно только Генри рядом — его голоса и его тепла. И, может, еще несколько цветков эшшольции, чтобы красиво обвенчать макушку; чтобы утонуть в ярко-рыжей сладости. — Это странно, Генри. Мне бы хотелось, чтобы их просто... не было. — ее голос — пустой и слабый, отблеск радости, которую она показывала всего несколько минут назад, и Генри надеется, что это всего-лишь усталость. Он готов пригреть ее у своей груди хоть на целую вечность, как волчья мать, чтобы она спокойно выспалась. Отдохнула от чертовых галлюцинаций. — Не думаю, что это возможно. — он облизнулся. — За все приходится платить. — Генри знал это не понаслышке. Он больше не хочет поднимать эту тему — Элевен, видимо, тоже, потому что на его слова она промолчала. — В любом случае, я вижу, что ты устала. Хочешь немного вздремнуть? Уверен, рядом со мной они не рискнут тебя тревожить. — Генри сказал, пытаясь припомнить, запер ли он машину. — Да. — Элевен зевнула, и зацепилась за Генри; за его спину, как за спасательный круг. — Спасибо, Генри. С последними словами, Элевен закрывает глаза и старается не думать ни о чем, кроме Генри. Он сделал для нее так много — так много, что она даже не уверена, что сможет ему когда-нибудь за это отплатить. Впрочем, ему, наверное это и не нужно. За все приходится платить — но Элевен платит Генри своим существованием, своим пониманием и тем, что она всегда будет на его стороне. Никогда не предаст — во всяком случае, Генри хочет в это верить. Элевен же хочется верить в то, что сегодня к ней во сне не придут мертвые люди, и хочется верить, что Генри и калифорнийские маки смогут исцелить ее болезнь. Верить, засыпая в поле эшшольций, растворяясь в крепких объятиях Генри — это, пожалуй, единственное, что ей остается.