VIII. Неполная изоляция

      — Мистер Шилдс. Я не полагаюсь на успех вашей защиты — с моей репутацией я обречён отправиться в камеру смертников. У них есть мотив, улики, показания, у нас — только вера. Это уже кончено. Мне просто приятно, что хоть кто-то на этом белом свете верит в то, что я никого не убивал и ничего не подделывал.       — Это моя работа, мистер Райт — защищать людей, — пожал плечами мужчина с курчавыми волосами, обычно носящий федору. Занятный человек; а чего ещё ожидать от ученика отца моего некогда лучшего друга? — Я вам верю так, как поверил Майлзу.       — Хах…       Он мне рассказал немало про жизнь Эджворта. Ему уже действительно давно не до спасения меня: друг поднялся настолько высоко, что даже не дотянется до сшитых дел типа моего. Хоть тут и убили прокурора.       Когда меня вели в наручниках в здание суда, толпа бросала в меня вещи. Кто-то бросал яйца. Кто-то бросал помидоры. Кто-то просто выкрикивал разнообразные лозунги и ругательства в мой адрес, и если бы не толпа — меня бы явно уже ждал самосуд… Но в толпе я увидел одного человека, присутствие которого будто бы очевидно. Костюм-тройка. Очки. Длинные жёлтые волосы. И злорадствующая ухмылка. Я узнаю этот образ, даже если перерожусь или окажусь на том свете. И пока я не вошёл внутрь, я просто смотрел ему в лицо со взглядом, полным презрения.       С пор моего ухода понятия «правосудие» и «справедливость» окончательно и бесповоротно расслоились. Как расслоилось и право…       Что говорить о деле? Мало интересного. Клавира кто-то отравил, яд был замедленного действия, и он умер той ночью.       Якобы последним, кто с ним встречался, был я. Хотя это далеко не так, учитывая, что Дарьян, с которым я познакомился тем вечером в ресторане, и другие члены группы видели его последним. Я прекрасно помню, что они вместе шли в отель.       Я-то знаю, кто его отравил… но подзащитного в суде никто не выслушает.       Прокурором был Гаспен Пейн — младший брат моего первого противника. Надо было видеть его выражение лица. Наверное, победи бы меня Франциска напрямую в каком-либо из дел — экспрессировала бы точно так же.       Гаспен поработал так, как надо: подсунул ложные улики, раздал свидетелям чёткую легенду. Свидетелями были друзья Клавира по группе, а ещё Эма с Аполло. Они знали, что я невиновен; но как это докажешь? Они ничего не видели, в отличии от рокеров, которые с радостью продолжат вести группу, хоть и без фронтмена. У Кристофа вроде тоже неплохой голос. Может, к ним в группу запишется.       Я всё ещё помню стук молотка, тихое негодование судьи, и мой вердикт — «Виновен». Приговор — смертная казнь.       — Простите, мистер Райт… я не лучший адвокат, в отличии от вас… — грустно-виновато сказал Рэймонд, когда мне ненадолго дали с ним пообщаться.       — Не переживайте, мистер Шилдс. Главное, что хоть кто-то верит в мою невиновность. Пусть с нашими судами это мало что поменяет… для меня это повод жить. Спасибо вам. И да, — сказал я, когда меня уводили приставы, — Всегда есть шанс на апелляцию. Адвокат может опускать руки лишь тогда, когда всё кончено!       Анализируя ход дела, было видно, что Кристофу даже не пришлось общаться с Гаспеном ради того, чтобы тот сделал свою работу на пять баллов. Единственное, на что этот подонок мог повлиять, так это, наверное, на отправление меня в далёкие дали — в ту самую тюрьму, где сидит мой друг, Диего.       Мне не суждено с ним встретиться — лишь в рамках последнего желания, если всё будет совсем безнадёжно. Вместо этого я попадаю в место, где сидели такие отбросы общества, как Далия…

***

      — Мистер Шилдс… могу я задать вам один вопрос перед тем, как мы начнём? — спросил я перед началом заседания.       — Конечно.       — Помните, я спрашивал вас об Айрис? Вы нашли что-то?       — Нет… вы не одни её ищите, мистер Райт. Со дня вашего ареста она числится пропавшей без вести.       Это и всё остальное сильно меня подкосило. Во время заседания я не сказал ни слова, с немым укором смотря на судью, прокурора и всех присутствующих. Кроме Реймонда. Он сделал всё, что мог.

***

      И я всё равно отправился в камеру смертников. В одну из… достаточно отдалённых камер.       Обращались со мной жёстко, и доведя до камеры, чуть ли не бросили на пол с малой частью того, что я успел получить от Рэя, которому поручил забрать хоть часть моих вещей.       А когда я поднялся, гермодверь за мной уже закрылась.       Комната была более-менее просторной, но она была не одинарной, а двойной. Был даже отдельный туалет!       А так как комната двойная, то я неизбежно оказывался с кем-то. С кровати на меня обратился взгляд девушки лет тридцати, почитывавшей книгу.       — Э… наверное… здравствуйте.       Она не ответила, лишь продолжила с каким-то прищуром меня разглядывать. Через пару секунд её взор был снова устремлён в книгу.       Но уже спустя минут пять, когда я полноценно разместился, она нарушила висящее молчание.       — Значит, это тот первоклассный адвокат, который вдохновил Майлза Эджворта? Какая ирония. Рада вас видеть.       — Вы… меня знаете? Откуда?       — Пххх… Не смешите меня, — вдруг начала посмеиваться. — О вас каждая собака уже знает.       — И кто я? Преступник номер один?       — А это уже ваш выбор, — с ехидной улыбкой сказала девушка, взглянув на меня.       Я смог нормально разглядеть, кто передо мной. Дама средних лет в бордовой рубашке и с платиново-чёрным каре. Большие карие глаза и бледная кожа.       — Допустим. А вы кто? И как сюда попали?       Девушка внезапно достаточно громко засмеялась. Её смех пробирал до мурашек, и я не понимал, как его могут не слышать за пределами этой камеры.       Отдышавшись, она сказала:       — Хах… хех… В этом и проблема.       — В смысле?       — Ну вы и идиот! Я же говорю: я не знаю, кто я.       — Но у вас же было имя?       — Да. Последний раз, когда ко мне обращались по имени, меня звали Калисто Ю. Или Шина.       Стоп…       Это та Калисто Ю, про которую мне в звонках рассказывал Майлз? Убийца и контрабандистка, филигранно сменявшая личность и обманувшая даже Интерпол? Хм, значит, вот как она выглядит на деле…       И что-то в этом было: её лицо легко отыгрывало любую нужную эмоцию. В ней была видна лёгкая наглость, и при этом потерянность. Внешне она выглядела весьма невинно — невысокая, субтильная, флегматичная. Всё, что её отличало — странный смех, казавшийся едва ли не натянутым.       — Ох… Калисто Ю. Припоминаю. Мне про вас Майлз рассказывал, — потянул я к ней руку. — Меня вы уже знаете.       — Ещё рано знакомиться, но вы успеете, — отказала она. — А про Эджворта… ахаха… ахахаха… да, он определённо забавный человек!       Калисто, или же Шина, пыталась всяческим образом сдержать истерический смех. Очень громкий и пугающий.       Это контрастировало: у неё был более-менее приятный голос, но при этом такой жуткий смех… да, кажется, с мозгами что-то не то.       — Сколько вы уже здесь?       — Тут? Полгода. Жду, когда меня уже закончат.       — Прилично. И как оно?       — Нормально, в целом. Мой адвокат постоянно откладывает срок моей казни, так что…       — Ваш адвокат?       — Нет, это не Кристоф Гэвин, если вы об этом.       — Э… Откуда вы…?       — Ахахаха… вы не знаете? Кристоф же самый популярный адвокат сегодняшних дней! У меня просто нет средств на него.       — А, вы в этом смысле… Да, далеко он пошёл… Предательство порой даёт человеку ненужные крылья.       — Он вас предал? Вот так поворот для юриста, — поиронизировала Калисто.       — Вы не понимаете, мисс Ю. Из-за таких, как он, нас и считают мошенниками. Он своего брата убил и на меня повесил…       — Хех. Я верю, что вы и мухи не обидите. Только вы сначала это докажите.       — Нет уже смысла. Я, честно говоря, потерял любой смысл в целом.       — И чего вы грустите? Он у вас хотя бы был.       — Пропал без вести. Вместе с друзьями.       — Хаха… да, Эджворт никогда меня не разочаровывал.       Книга оказалась отложена на край кровати. Это был роман Виктора Гюго «Отверженные». Я читал его в юности… да, я бы ещё год назад не поверил, что он станет отчасти жизненным.       — Вы, должно быть, его ненавидите?       — Ахахаха! Да нет, что вы! Просто он единственный среди этих идиотов понял, кто я на самом деле. Это показалось мне очень смешным.       — Надеюсь, вы раскаиваетесь?       — А какая уже разница? Меня всё равно казнят, рано или поздно. Кому есть дело до раскаяния смертницы?       — Ну, мне с вами ещё сидеть.       — Ахаха… ладно, я раскаиваюсь. Вас это устраивает?       — Если вы это сказали от чистого сердца — да.       — В камере смертников ничего, кроме чистого сердца, и не остаётся.       Поэтично, ничего не сказать… ровно как и грустно. Но верно.       Во всяком случае, в ожидании электрического стула (хоть мой мозг и не был готов к этому) будет куда интересней.