Часть 2

Каждый раз закрывая глаза, она вновь и вновь умирала. Не окончательно, не так, чтобы тело переставало чувствовать холод или сердце забывало свой ритм, а куда страшнее — возвращалась туда, где когда-то ещё могла считать себя счастливой. Вспоминала прошедшие годы, лица, голоса, редкие моменты, которые тогда казались настолько обыденными, что она даже не думала запоминать их. То тепло, которое теперь, оглядываясь назад, она принимала за любовь. И как же глупо было хотеть вернуться в эти душные, крепкие объятия, из которых когда-то хотелось вырваться. Теперь она бы отдала за них всё. Даже за возможность вновь почувствовать чужое дыхание у самого уха, тяжесть руки на спине и то странное, почти болезненное ощущение безопасности, которое прежде раздражало. Возможно, любовь действительно была именно такой. Не красивой, не лёгкой и совершенно не похожей на то, о чём рассказывали в книгах. Просто человек, рядом с которым можно было перестать думать о том, что будет завтра. Но каждый раз, открывая глаза, она снова оставалась здесь. И каждый раз понимала, что умереть во сне было куда проще. Она любила? Любил ли он? Странные, безумные до глупости вопросы, которые не имели никакого смысла теперь, когда между ними лежали годы, смерть и слишком много несказанного. Но именно от них хотелось выть, до боли сжимать пальцы, закрывать уши, лишь бы не слышать собственных мыслей. Она ведь могла вернуться. Могла хотя бы ещё раз увидеть его, услышать голос, который когда-то заставлял её чувствовать себя живой. Могла напомнить о себе, сказать, что она здесь, что всё ещё помнит. Что, несмотря на весь этот ужас, несмотря на то, во что превратилась их жизнь, ей всё ещё хотелось того самого тепла. Хотелось вернуться в прошлое настолько сильно, что разум становился бесполезным. Вцепиться в чужие одежды, опуститься на колени, уткнуться лицом в ткань и молить. Не о спасении. Не о свободе. Даже не о прощении. О любви. Как же унизительно. Какое страшное, жалкое желание — чтобы человек, которого уже невозможно вернуть, посмотрел на неё прежними глазами. Чтобы хотя бы на мгновение она снова почувствовала себя нужной. Не матерью, не супругой, не частью чужого клана, не той, кого заперли и забыли. Просто ею. И если бы ей дали всего одну возможность вернуться, она бы, наверное, даже не стала ничего объяснять. Просто вцепилась бы в него крепче. И молила бы, молила до тех пор, пока голос не сорвётся, пока не останется ничего, кроме хриплого шёпота: «Пожалуйста. Люби меня». А потом уже можно было бы снова закрыть глаза. И умереть ещё раз. Цижень смотрел на неё так, будто перед ним сидело что-то неправильное. Не больное, не безумное — именно неправильное, словно в одном теле каким-то образом умудрились ужиться два совершенно разных человека. То она могла часами сидеть совершенно спокойно, с таким пустым и бесчувственным лицом, что даже самые очевидные попытки её разговорить разбивались о стену молчания. Смотрела в одну точку, перебирала пальцами край рукава и будто бы вообще не замечала ни его, ни окружающих, ни собственного положения. А стоило ей вспомнить мужа — всё менялось. Тогда покои превращались в настоящее поле боя. Она могла сорваться с места, ударить ладонями в закрытые двери, с такой яростью трясти створки, будто действительно верила, что дерево испугается и само решит отпустить её. Кричала его имя, требовала позвать мужа, иногда просто звала его снова и снова, пока голос не становился хриплым. И самое страшное заключалось в том, что после этого она опять становилась спокойной. Будто ничего не произошло. Цижень не понимал. Наверное, потому что невозможно было понять человека, который сам себя не понимал. Она словно металась между двумя жизнями: в одной ей было совершенно всё равно, а в другой она готова была разнести весь орден по камню, лишь бы кто-нибудь наконец привёл к ней того, кого она так отчаянно звала. И от этого становилось только страшнее. Потому что иногда, когда она переставала кричать, в её глазах появлялось такое выражение, будто она наконец вспоминала, зачем именно звала его. И тогда Цижень предпочитал молчать. Потому что видеть её безумной было куда проще, чем видеть, как она понимает, что мужа всё равно нет. Чужие тёплые фразы, внимание, поддержка — всё то, чего она так долго не замечала, принимая за нечто само собой разумеющееся. А главное — то, как он шептал. Господи, как же она могла от этого отказаться? Теперь ей казалось почти невозможным вспомнить, почему когда-то отворачивалась, почему раздражалась от лишней заботы, почему считала некоторые слова слишком приторными, а прикосновения — душными. Наверное, потому что тогда у неё было право выбирать. Она могла отстраниться, могла уйти, могла не отвечать. Теперь же хотелось вернуть даже то, что когда-то казалось невыносимым. Его голос, звучавший совсем рядом, почти у самого уха. Тихий, тёплый, предназначенный только ей. Слова, которые никто больше не слышал и которые сейчас вспоминались с такой мучительной ясностью, будто он всё ещё находился здесь. Стоило закрыть глаза — и она почти чувствовала его дыхание. Вот только руку протянуть — а там пустота. И как же мерзко было осознавать, что раньше она могла просто повернуться и увидеть его. Могла ответить. Могла остаться. А теперь за всё это она отдала бы что угодно. Даже гордость. Особенно гордость. Приползать к чужой могиле и просить прощения — это стало безумной нормой. Поначалу она ещё пыталась считать такие поступки чем-то временным. Последствием бессонных ночей, слишком ярких воспоминаний, очередного приступа тоски, который закончится вместе с рассветом. Наверное, именно так проще всего было оправдывать себя, когда поздней ночью она снова оказывалась перед знакомой могилой. Потом перестала оправдываться. Земля пачкала одежду, холод пробирался сквозь ткань, колени давно перестали чувствовать хоть что-нибудь, но она всё равно не вставала. Сидела, почти лежала возле надгробия, цепляясь пальцами за влажную землю так, будто могла докопаться до него. — Прости. Иногда одного раза было недостаточно. — Прости меня. Ещё раз. И ещё. За что именно — она уже не знала. За то, что не любила достаточно сильно? За то, что любила слишком поздно? За слова, которые не сказала, за слова, которые сказала, за каждое утро, когда могла остаться рядом, но выбирала уйти? Глупость. Мёртвым ведь всё равно. Он не услышит. Не поднимет голову, не посмотрит на неё тем самым взглядом, от которого когда-то хотелось одновременно смеяться и плакать. Не протянет руку, не скажет, что всё хорошо. Но она продолжала говорить. Потому что живым иногда совершенно необходимо получить прощение от того, кто уже никогда его не даст. А ей оставалось только ползать по чужой могиле и надеяться, что где-то под этой землёй он всё-таки слышит, насколько сильно она теперь сожалеет.