Часть 1

Если быть откровенным, то Ноктис совершенно точно никого не ждал, да и, будем откровенными ещё больше, совсем перестал ждать. Время такая штука — оно либо есть, либо оно уже утеряно. Нельзя сказать, что у тебя есть оно прямо здесь и сейчас. Оно же такое неординарное, то плавно текучее, словно ты сделал напор воды в кране самым маленьким, либо взрывающе мощное, как полыхающая огнём конфорка газовой плиты. Спички ему не нравятся. Ему уже ничего не нравится. Его имя означает свет, но позади себя, да и впереди, он видит лишь сгущающуюся темноту, которая схватывает его спросонья часиков в пять утра, засовывает в огромный мешок и утаскивает с собой, чтобы потом скинуть с десятого этажа вниз. Люцис бы назвал это депрессией, если бы не видел, какая она настоящая. Смерть жены и матери, его собственное подшатанное здоровье — то, что принесло депрессию во всю Цитадель. Во всю страну. Ноктис барабанит по столу пальцами с настолько аккуратно подстриженными ногтями, что хочется тупо рвать на себе волосы и зареветь диким псом. Отчаяние. Скукота. Апатия. Он переворачивается на другой бок, закутывается в одеяло, тонкое, но настолько странно тёплоё, даже жаркое, что капля пота стекает по его лбу. Солёные чужие слёзы спадают с ресниц прямо ему в шею, там, за ухом, где находится такое чувствительное местечко, что ощущения заставляют вздрагивать, губы приоткрыться и издать тихий и уставший полустон. Ноктис приоткрывает глаза, протягивает руку и касается большим пальцем чужой тёплой щеки, пересчитывая и соединяя веснушки в причудливые созвездия. Губы слабо растягиваются в изнемождённой улыбке. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — произносит Промпто, и его голос настолько сорванный, настолько сиплый, что это должно, будто, дать принцу какой-нибудь толчок, но вовсе нет. Пустота огромной дырой появляется в его груди. — Я понимаю, потому что я терял живых, а не мёртвых. Ноктис косится на него, смотрит ясным и более осмысленным взглядом в чужие глаза напротив, хозяин которых нависает над ним и мягко ведёт губами по щеке, и оставляя какие-то мокрые следы. Ноктис не осознает, что плачет, а когда до него доходит, то он боится, что хоть бы не слишком поздно. Аргентум вздыхает, когда его притягивают к себе, и чёрная взъерошенная макушка на его груди то, что видит Игнис, заходя в их комнату без стука. Плечи подрагивают сначала немного, но после границы размываются так же, как родное лицо перед глазами сквозь пелёну слёз горькой памяти. Отца это не вернёт.