───── ⋆✩⋆ ─────

      Хрум. Хрум. Хрум.       Тонкий, недавно выпавший пласт снега хрустит под подошвами ботинок.       Зима пришла в Нью-Йорк внезапно, без предупреждения, просыпалась на землю белым пухом тёмной ночью, чтобы утром подарить частичку волшебства.       Правда, как оказалось, выгорание волшебством не лечится. Увы и ах.       Бреду я медленно, не имея на этот путь никакой цели, будто пытаюсь выбраться из лабиринта Минотавра, ей-богу. Да и если честно и откровенно, то жизнь моя в текущий момент лабиринт и есть — там сплошные тупики и ни одного намёка на выходы. А ведь год назад казалось, что всё здорово и полно безудержного оптимизма: новая должность, свежие отношения, непохожие на предыдущие, надежды на будущее. В итоге должность обернулась исключительной головной болью и работой по двенадцать часов в сутки, а отношения — расстоянием в четыре с половиной тысячи миль. Надежды погасли, как гаснут свечи от сквозняка.       Заметив впереди рынок, ещё больше замедляю шаг — оттуда доносятся громкие разговоры, виднеются зелёные ели, призывно шуршат обёртки. Вспоминаю, что сегодня не только начало моего долгожданного отпуска, но и Рождественский сочельник, про который я благополучно забыла в череде дедлайнов и задач с пометкой «срочно». Правда, праздновать мне его разве что одной — все родные в Бостоне, а я решила не лететь, потому что в плане ближайших дней «последний шанс спасти отношения».       Внутри нечто шепчет, что спасать давно нечего, особенно ценой билета Нью-Йорк — Москва — Нью-Йорк, однако я с детства отличаюсь особым упрямством. Эндрю. Человека, с которым я в отношениях на расстоянии, зовут Эндрю. Мы встречались почти три месяца, когда Эндрю пригласили на работу в Россию, — мало для того, чтобы я могла его отговорить уезжать, но достаточно, чтобы не расставаться.       Правда со временем начали появляться тревожные трели невидимого колокольчика — на самом деле колокола, — вроде того, что писала первой обычно я, звонки чаще приходились на мою ночь, а не на его. Будто мои отдых и сон менее важны в этом мире. Однако я всё ещё упрямая и считаю, что лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, что не сделала ничего.       Продолжая хрустеть уже притоптанным снегом, ныряю под круглую арку, украшенную цветными лентами, что служит входом. Невольно шмыгаю явно покрасневшим от лёгкого мороза носом, сую озябшие ладони в карманы пальто — перчатки не взяла утром — и неспешно прогуливаюсь между рядов, не планируя ничего покупать. Однако хочется хотя бы на один дюйм оказаться ближе к празднику и всеобщему ощущению радости. Но, вероятно, воздушно-капельным это не передается, а так хотелось.       Наверное, с полчаса брожу между прилавками, не цепляясь взглядом ни за что. Миную продавцов, покупателей, украшенные зелёными лапками и красными бантами лотки с горячими напитками и ароматными сладостями — корица смешивается с жжёным сахаром, и мне это даже нравится, но только на мгновение. Санту, который за фото берёт десять баксов, тоже игнорирую, обходя стороной, — а очередь к нему, между, прочим, только растёт.       Почти готовая выходить с другой стороны рынка, замечаю невысокий прилавок, на котором аккуратно разложены старые книги — они друг друга не повторяют, и этим привлекают моё внимание. Я разглядываю разные издания — некоторые заметно потрёпанные временем, — читаю аннотации, пытаясь выбрать что-то, что зацепит меня и, возможно, скрасит сегодняшний вечер.       Чего хочу, правда, совершенно не знаю: с одной стороны сахарной ваты, приправленной кленовым сиропом, от которой слипнется буквально всё, с другой — чтобы кому-то мерзкому главный герой выпустил кишки и ушёл с ненаглядной в закат. Или всё это одновременно. Однако, мои вкусы весьма специфичны.       В итоге кончиком пальца цепляю книгу, на которой значится простое и лаконичное: «Ведомые судьбой». И на удивление даже не смотрю, о чём эта книга, просто весьма символичным кажется, что у кого-то всё решает судьба, а я бьюсь, словно рыба об лёд, чтобы попытаться удержать своё счастье. Или несчастье, учитывая количество выплаканных слёз за последние месяцы. И вот, они опять подступают к глазам — под веками неприятно пощипывает, а в носу чешется.       — Пять долларов, — говорит пожилой продавец, закутанный в синий шарф с белыми оленями, и дует на пальцы.       Мгновенно выуживаю из кармана примятую купюру, оставшаяся там со вчерашнего обеда в «Старбакс», протягиваю и покидаю рынок, едва не поскользнувшись, — в последний момент меня ловит какой-то парень, в которого едва не впечатываюсь. Интересно, а могла бы сейчас случиться искра, буря, безумие и любовь с первого взгляда? Додумать не успеваю — его подружка, семенящая рядом, уточняет всё ли в порядке.       Мне остаётся лишь кивнуть — растерянно — и отправиться восвояси, сжимая книжку покрепче.       Уже за воротами я вдруг замечаю что-то торчащее между пожелтевших страниц. Останавливаюсь от греха подальше, открываю, являя своему взгляду билет на самолёт. Казалось бы, что необычного — старый хозяин оставил его по какой-то причине или случайности, бывает, но моё внимание привлекает иное: билет на тридцатое декабря, как и тот, что купила недавно я. Правда, год отличается — две тысячи четырнадцатый, в то время как я живу в две тысячи двадцать пятом. Совпадает и время: без двадцати двенадцать вечера. И, чёрт возьми, имя! Лэйн Джонс должна была лететь — или улетела — тем рейсом!       Почему-то моё сердце заходится настоящим галопом, а пульс ускоряется до невиданных частот. Понимаю, что Нью-Йорк огромный и встретить свою тёзку — проще простого, но чтобы столько совпадений на одном несчастном билете… Может, точно судьба?       Для себя определяю, что это — хороший знак. Билет возвращаю на место, захлопываю книгу и бреду наконец-то домой через магазин, в котором покупаю ведро шоколадного мороженого — чтобы точно слиплось. ───── ⋆✩⋆ ─────       Несмотря на то, что в нашем с Эндрю общении ничего не меняется, я выезжаю тридцатого числа в аэропорт. Удача, конечно, что вернули прямые рейсы, потому что устаю я ещё за время дороги в такси, а что было бы, придись делать даже одну пересадку, думать не хочу.       Погода скверная: метёт, снег налипает на стёкла и щётки, трещит мороз. Что-то подсказывает, что улететь будет очень не просто. Но пытаюсь засунуть свои предчувствия подальше, нервно теребя ручку сумки.       По радио диктор бормочет о штормовом предупреждении, а пробка за нами только увеличивается — равносильно моей тревоге не успеть на регистрацию. Однако на удивление мне удаётся встать к стойке вовремя — что тоже записываю в добрые знаки — и получить посадочный талон, а вместе с ним и бумажный билет.       Удивлённо вскидываю на это брови, не совсем понимая, почему мы сейчас не эко-френдли: «Не порть бумагу — спаси дерево».       — Рейс скорее всего будет задержан, — с сожалением поясняет мне девушка. — Билет даст вам право на бесплатный обед.       Спасибо-пожалуйста!       Благодарю, конечно, нормально, и волочу ноги к нужному гейту, чтобы там ждать вердикт. Найдя свободное место — оно как раз напротив окна, в которое можно прекрасно наблюдать, как снегом ожесточённо заметает взлётные полосы и мои надежды, — я пытаюсь дозвониться Эндрю. У него уже шесть утра, а значит, можно и проснуться.       Спустя пару попыток в ответ получаю короткое сообщение:       «Прости, завал, я не смогу тебя встретить. Чуть позже вышлю адрес, куда нужно приехать».       Ситуация — огонь!       Если бы я была умной, то сейчас пошла бы и сдала билет, потребовала назад свой чемодан и добралась бы домой. Не без приключений, конечно, и, возможно, ближе к утру, но добралась. Легла в свою постель, поревела и начала жизнь заново. Но я глупая. Вообще, слово должно быть другое, но я в прошлом году обещала себе меньше ругаться непотребными словами. Лучше бы пообещала поумнеть.       Рейс, конечно, задерживают. Не на час, не на два, даже не на двенадцать, а почти на целые сутки. Нас по билетам кормят — в том числе обещаниями, что буря вот-вот отступит и пустит самолет в небо.       Я читаю книгу, пытаюсь дремать и бездумно листаю страницы в интернете. Что забавно — адрес Эндрю мне так и не присылает. Я не знаю, что это значит. Вернее, наверное, знаю, но пытаюсь не думать и убеждать себя, что он просто очень занят работой.       Уставшая, с затёкшей до неприличия спиной из-за сидения на полу рядом с розеткой, я всё-таки оказываюсь в очереди на посадку. Это звучит как счастье, хотя на деле не хочу уже ничего — только закрыть болящие от усталости глаза.       — Ваш билет, мисс, и посадочный талон, — просят меня.       Чертыхаюсь про себя, потому что не помню, куда девала билет после последнего приема пищи. Может, оставила где-то на столе? Вот будет умора — кажется, Вселенная даёт мне совсем не благие намёки, а пинки.       Готовая уже взвыть от отчаяния, замечаю белый край среди страниц книги, что торчит из сумки. Конечно! Выхватываю билет, протягиваю, получая вежливое:       — Простите, но ваш билет недействителен.       — Как?! — Я таращусь на надписи, воспалённым и усталым мозгом не в силах сразу осознать, что там неверная дата.       — Сейчас две тысячи двадцать пятый год, а не две тысячи четырнадцатый.       — Вот чёрт! Простите! — тараторю, выхватывая из рук молодого человека плотную бумагу, а очередь за моей спиной начинает недовольно гудеть. — Это закладка.       Всё из той же книги я достаю уже настоящий билет.       — Вот. С ним всё в порядке.       И меня наконец пропускают в тоннель, что ведёт к самолету.       Едва заняв предназначенное мне место, я облегчённо выдыхаю. Как-то всё очень непросто, меня это немного тревожит; но тревожность вообще — мой конёк.       Закрываю на секунду глаза, пытаясь расслабиться, затем достаю телефон, проверяя сообщения: Эндрю так и не выслал мне адрес. Хмурюсь — мне это не нравится, учитывая, что я должна была прилететь часов двенадцать назад. Но всё равно быстро набираю ему сообщение:       «Привет! Я уже в самолете. И всё ещё жду адрес».       Откидываюсь на сиденье, наблюдая, как салон наполняется людьми, а совсем скоро уже закрывают дверь, и всё готовится ко взлёту. Ответное сообщение так и не приходит, только мама пишет, желая мне отличного отпуска и прикрепляя семейное фото. Хорошо, что им там весело.       Но я сбежать уже не смогу, поэтому пристёгиваю ремень и открываю книгу. Ищу нужную страницу, которую благополучно потеряла, когда вытащила не тот билет, и пытаюсь сосредоточиться на чтении, надеясь, что оно быстро нагонит на меня сон. А потом всё будет хорошо: мы приземлимся в Москве, я получу сообщение от Эндрю или он сам меня встретит, мы разберёмся в своих отношениях и будем так или иначе счастливы.       Пытаюсь улыбнуться, глядя в окошко иллюминатора, а стюарды тем временем проводят инструктаж. Ещё несколько минут, и самолет уже выруливает на взлётную полосу, по бокам от которой лежит снег, набирает скорость и отрывается от земли, устремляясь к облакам.       Я смотрю на время на наручных часах — по нулям, наступает новый год. Что же, я ещё никогда не встречала его вот так. ───── ⋆✩⋆ ─────       В Москве я оказываюсь почти в четыре часа дня первого января. На удивление быстро ориентируюсь, проходя все необходимые процедуры, получаю свой чемодан и выхожу в зал ожидания, глядя то по сторонам, то на экран телефона.       Сети нет, к вай-фай подключиться не выходит, и я вновь тревожусь, с надеждой пытаясь найти при этом Эндрю в толпе встречающих, но его, разумеется, нет. Тревожность быстро перерастает в злость, однако вдруг замечаю пожилого мужчину в сером пальто, который держит табличку с моим именем.       Ура! Как бы там ни было, Эндрю отправил кого-то, кто сможет меня встретить и доставить до места назначения, а со связью и интернетом я разберусь уже по факту. Ускоряю шаг, колёсики чемодана стучат от соприкосновения с полом; машу мужчине рукой, пытаясь привлечь внимание, однако он кого-то выглядывает, меня не замечая. Ну вот же я, мистер!       — Здравствуйте! — говорю громко, поравнявшись с незнакомцем, и надеюсь, что мой акцент не слишком безобразен и позволяет, как минимум, понять. — Я Лэйн Джонс. Видимо, вы ожидаете меня.       Протягиваю ладонь для приветствия и пытаюсь улыбаться настолько дружелюбно, насколько вообще способна.       Мужчина окидывает меня удивлённым взглядом с ног до головы и рассеянно улыбается, отчего морщины на его лице становятся глубже. Он довольно высокий — мне приходится задрать голову, чтобы комфортно разговаривать, с седыми волосами, на которых застыли капли растаявшего снега, но что больше всего привлекает внимание — это глаза, они такого яркого, лучше даже сказать пронзительного голубого цвета, что кажутся ненастоящими.       — Боюсь, вы что-то перепутали. — Его улыбка становится мягче. — Я ожидаю свою подругу, выходит, её зовут ровно, как и вас.       Хмурюсь, ощущая, как что-то ноет в районе живота. Дурацкое предчувствие чего-то, что абсолютно точно мне не понравится.       — Правда, — продолжает мужчина, — складывается впечатление, что она не прилетела.       Словно боясь передумать, я ловким движением заправского фокусника достаю из сумки книгу — которая, кстати говоря, отказалась весьма сомнительного качества, — а из той старый билет. Протягиваю мужчине, который как-то поник, сделав неутешительный вывод, и задаю вопрос:       — Это может принадлежать ей?       Мужчина вертит билет между морщинистых пальцев, как-то очень уж бережно гладит напечатанное имя и возвращает мне вместе со встречным вопросом:       — Откуда он у вас?       — Лежал между страниц, — поясняю с готовностью. — Я купила эту книгу на барахолке, видимо, билет там оставили сто лет назад. — Потом исправляюсь: — Ну, не сто, а одиннадцать.       — Боюсь, что билеты на самолет не продают на одиннадцать лет вперёд, — говорит мужчина. — Полёт был запланирован на тридцатое декабря, но снежная буря внесла свои коррективы. Вероятнее всего, моя подруга решила не дожидаться переноса рейса.       Издаю нервный смешок, сильнее сжимая билет, и кажется, что он жжёт пальцы.       — Тридцатое декабря две тысячи четырнадцатого, да?       — Разумеется. — В его взгляде появляется тревога, отдающая лёгким испугом.       — Только сейчас две тысячи двадцать пятый. Вернее, уже двадцать шестой.       — Вы очаровательная девушка, Лэйн, и мне совершенно не хочется вас разочаровать, однако сейчас две тысячи пятнадцатый год. — Мужчина говорит со стопроцентной уверенность и совершенно не похож на пранкера; он даже добавляет, видимо, для пущей убедительности: — От Рождества Христова.       Я же пару раз моргаю, пытаясь уложить это всё в голове. Нет, звучит как бред. Смотрю на дисплей своего телефона, который так и не подключился ни к одной доступной сети, потом на огромное табло вверху, на котором сменяется информация с русского на английский. Огромными символами там значится дата и время: первое января две тысячи пятнадцатого года, шестнадцать-пятнадцать.       — Нет. Нет. Нет, — шепчу я и машу головой из стороны в сторону. — Нет! Так не бывает! Это розыгрыш? Меня снимает скрытая камера? Это все затеял Эндрю?       — Эндрю мне не знаком, — мужчина качает головой с явными жалостью и сочувствием; однако, как быстро мы поменялись ролями. — Но я могу предложить вам обед и горячий чай, а ещё отдых, чтобы с новыми силами во всём разобраться.       Смотрю на него подозрительно, оценивая риски.       — Понимаю ваши волнения. Меня зовут Борис Владимирович Романов. И поверьте, я точно не желаю вам ничего дурного, только помочь.       Медленно киваю, сдаваясь на милость судьбы. У меня нет другого выбора, а разобраться в сложившейся ситуации точно нужно. Может, после отдыха всё вообще станет нормальным по щелчку пальцев? Так же бывает? Волшебство, мать его, хо-хо-хо.       Машина Бориса Владимировича стоит на парковке недалеко от здания аэропорта. Он галантно открывает мне дверь и подаёт руку, загружает мой чемодан в багажник, а затем устремляется в сторону города.       Москва укрыта снегом. Он огромными белыми шапками лежит на крышах, ветвях и парапетах — красиво. Небо ярко-голубое, с редкими облаками, похожими на сладкую вату с ярмарки, солнечный диск ещё не ползёт к горизонту, но уже завалился на одну сторону.       До этого я не была в России, только слышала о ней из многочисленных рассказов бабушки. Когда Эндрю улетел, я в какой-то мере думала даже, что это проделки судьбы, возвращение меня к своеобразным истокам. Но в любом случае я здесь, и мне нравятся мелькающие здания и вообще атмосфера, что здесь царит. Я будто вернулась во что-то знакомое и привычное, что жило всё время за рёбрами, хотя мой дом за несколько тысяч миль.       За временем не слежу и отвлекаюсь лишь когда автомобиль плавно останавливается недалеко от подъезда. Борис Владимирович сообщает, что мы приехали, открывает свою дверь, но в этот раз я не позволяю ему помочь и выбираюсь на улицу сама. Мороз щиплет щёки и нос, и я перепрыгиваю с ноги на ногу, а потом, прищурившись, задираю голову, глядя на шпиль высотки — его венчает звезда и какие-то ветки. А ещё это здание сильно напоминает мне старые нью-йоркские небоскрёбы. Моей душеньке нравится такое, тем более, что в подобных домах, наверное, не живут маньяки.       Мы поднимаемся на шестнадцатый этаж центральной башни, и вскоре оказываемся в квартире, которая буквально дышит ретро. Нет, она выглядит очень опрятной и комфортабельной, но отдельные детали, такие как явно оригинальные двери, люстры, вешалка у входа, большой деревянный проигрыватель, указывают на трепетное отношение хозяина к истории и аутентичности.       Борис Владимирович предлагает мне тапочки для гостей и показывает комнату, которую я могу занять. Она похожа на кабинет: высокие книжные полки с множеством изданий, добротный письменный стол из тёмного дерева, в углу — диван, на котором, наверное, мне будет предложено спать.       — Нет, что вы! — Я благоразумно протестую. — Мне бы немного интернета, чтобы найти и забронировать отель, неправильно вас стеснять.       — Лэйн, вы действительно думаете, что способны меня здесь стеснить? — Борис Владимирович мягко посмеивается. — Но в любом случае, задерживать я вас не смею, но настаиваю на ужине! Располагайтесь, а я пока подогрею.       Я сердечно его благодарю и присаживаюсь на край дивана, как только остаюсь одна. В висках гудит, а сердце стучит, словно безумное. В голове пока не укладывается происходящее, и остаётся капля надежды, что это сон где-то в небе над Атлантикой.       В приоткрытую дверь пробирается запах еды — слишком реальный, чтобы быть ночным видением. Я поднимаюсь, потягивая спину, которая так и не пришла в норму после долго ожидания в аэропорту и перелёта, подхожу к окну. Вид — дух захватывает. Москва словно на ладони: река, золотые купола, устремлённые в небо, звёзды Кремля. Не знаю, какой отель может таким похвастаться, но мне точно хочется обнаглеть и остаться.       Борис Владимирович кричит, что всё готово, и я спешно привожу себя в порядок и прохожу в просторную комнату, где накрыт стол. В углу стоит ёлка — живая, пахучая, украшенная огоньками и старыми стеклянными игрушками. У бабушки дома есть несколько таких, и она хранит их как реликвию.       На столе узнаю блюда, непривычные для американцев, но знакомые моей семье: оливье, селёдка под шубой, заливное. Борис Владимирович ставит в центр большое блюдо с подогретым на сковороде пюре и котлетами — Господи, я будто бы оказалась дома, и теперь хочется плакать.       Усаживаясь на предложенное мне место, я снова пытаюсь добиться от телефона связи, но он не видит ни одной доступной сети.       — Не сочтите за грубость, Лэйн, — произносит Борис Владимирович, чем выводит меня из размышлений, — но, может, немного шампанского? В честь праздника.       Неожиданно для самой себя соглашаюсь. Так мы и ужинаем, негромко разговаривая, пока солнце за окнами начинает ползти к горизонту, рисуя по небу яркими красками.       Борис Владимирович рассказывает мне о себе: он бывший академик, ныне на пенсии, но до сих пор читает лекции в МГУ; он давно овдовел, сын женился и вместе с женой и детьми живёт в Санкт-Петербурге. Новый год встречал со старыми товарищами; прилететь должна была ещё и подруга по переписке — моя полная тёзка Лэйн — но тут уж как-то не сложилось.       Я тоже немного поведываю: о том, что бабушка родилась в Советском союзе, но потом эмигрировала за океан и там вышла замуж. Она всю жизнь преподавала русский язык и литературу, поэтому у нас с мамой не было шанса тот не знать.       — Теперь вот работаю в маркетинге, — говорю я, а Борис Владимирович подливает нам в бокалы шампанского. — И прилетела к своему парню, Эндрю. Но если мы в две тысячи четырнадцатом, то мы ещё даже не знакомы.       Делаю приличный глоток и заедаю полицией оливье. Вкусно, чёрт возьми. Но как мне позвонить домой, чтобы сообщить, что добралась? Как вернуться туда, в конце-то концов?       В прихожей звонит телефон, и Борис Владимирович уходит отвечать, оставив меня в одиночестве. Разглядываю хрустальную люстру, картины на стенах в добротных рамах, тот самый проигрыватель, который заметила изначально. Чистая роскошь.       — Лэйн, — неожиданно звучащий голос заставляет меня вздрогнуть, — товарищи настаивают на вечернем променаде. Я могу оставить вас одну?       — Если вы поможете мне найти отель и вызовите такси, то я уеду, — неловко пожимаю плечами. — Мой телефон отказывается работать.       — Я всё-таки настаиваю на том, чтобы вы остались на ночь и отдохнули. Или хотя бы пару часов. Но если нет, то в кабинете на столе есть ноутбук, он без пароля, и вы можете выбрать отель по душе. В коридоре городской телефон, он тоже в вашем распоряжении. Возле него я оставлю ключи и, если всё же надумаете меня покинуть, то просто бросьте их в почтовый ящик.       Я искренне его благодарю, на полном серьёзе подумывая принять предложение минимум на грядущую ночь. Убивать меня здесь явно не намерены, а куда-то переезжать у меня нет сил. Но нужно немного поразмыслить об этом.       Перед уходом Борис Владимирович оставляет мне постельное бельё, халат и полотенце. Напоследок очень просит, чтобы я осталась, и запирает дверь, что-то насвистывая.       Что ж, у меня в запасе есть немного времени, чтобы для начала смыть с себя очень долгий путь, чем я и занимаюсь. Нахально набираю ванную, погружаюсь в неё по подбородок и почти ловлю дзен. Это практически счастье. Неспешно одеваюсь, выхожу в длинный коридор, на ходу просушивая полотенцем волосы, и слышу, как поворачивается ключ в замочной скважине.       Неужели я так долго валялась в горячей воде? Или променад отменился?       Запоздало думаю, что вид мой весьма сомнительный, прятаться уже нет времени, а дверь открывается, и в проёме появляется молодой человек. Он смотрит на меня несколько секунд молча, а потом медленно изрекает:       — Я, конечно, знал, что дед ого-го, но чтобы у него подруги были моего возраста…       — Что вы себе позволяете?! — выбираю нападать, а не защищаться.       — Пытаюсь сделать вам комплимент, но настолько сражён красотой, что выходит скверно. — Он наконец входит в квартиру и кладёт ключи возле телефона на полке.       — Отвратительно!       — Меня зовут Борис. — Улыбка появляется на его лице, и я отмечаю огромную схожесть с моим новым пожилым знакомым. — И я приехал поздравить деда с Новым годом. А вы… та самая подруга по переписке? Кажется, Лэйн.       — Да. — Отступаю назад. — То есть… нет. Не совсем.       Борис вопросительно выгибает бровь и перекладывает подарок в небольшой коробке из одной руки в другую.       — Можно я оденусь и попробую всё объяснить?       — Никак не могу вам отказать.       На этом я почти бегом кидаюсь в ванную, чтобы забрать оставленные там вещи, а следом слышу приглушённое:       — Вы будете чай или кофе?!       Ответить не успеваю, как раздаётся:       — О! Или лучше ещё шампанского?!       Краснею от корней волос до кончиков пальцев на ногах и готова провалиться сквозь землю. Что он обо мне подумает? Лепечу каким-то чересчур писклявым голосом:       — Кофе.       Так же шустро я мчусь и в кабинет, где стоит чемодан, плотно закрываю дверь и переодеваюсь в свежую одежду. Скидываю с влажных волос полотенце, кое-как их причёсываю, закрепляю на макушке резинкой.       Выхожу обратно в гостиную уже не как воительница, а как провинившийся ребёнок, испытывая лёгкое — на самом деле тяжёлое — смущение. Борис ждёт за столом, вальяжно устроившись на диване, а рядом с бокалом, из которого я до этого пила, стоит чашка с дымящимся кофе и фарфоровый молочник.       Неловко присаживаюсь, натянуто улыбаюсь, ожидая вопросов и почти готовая давать объяснения. Борис же молчит и смотрит на меня, склонив в бок голову.       — Что? — бурчу я, чувствуя себя под этим взглядом неуютно.       — Вы обещали мне что-то объяснить.       — Хм… ну… да. — Я киваю. — Я не подруга Бориса Владимировича, но тоже Лэйн. Она не прилетела. А я прилетела. И теперь здесь.       — Занятно, правда, ничего не понятно.       Вздыхаю. Сама понимаю, что объяснения мои совершенно глупые и непонятные. И при этом удивительно близкие к правде.       — Я прилетела к своему парню, — делаю ещё одну попытку. — Но он не оставил мне адреса, куда ехать, и не встретил. В аэропорту я увидела человека с табличкой, на которой написано моё имя, — так мы с Борисом Владимировичем и познакомились. И он пригласил меня сюда. Вот. Но я забронирую отель и уеду, правда. Просто мой телефон не подключается к сети никакими силами, и я не могу даже написать родным, что добралась.       — Возьмите мой, — предлагает Борис тут же, протягивая мне трубку.       Я беру ту с благодарностью, и понимаю, что это, судя по всему, шестой айфон. Ещё одно подтверждение, что мы в прошлом, потому что в настоящем людей с таким гаджетом днем с огнём не сыщешь.       Номер мамы набираю по памяти и быстро печатаю короткое сообщение о том, что со мной всё в порядке. Не забываю подписаться и про себя молюсь, чтобы оно ушло на одиннадцать лет вперёд. На экране появляется птичка, сигнализирующая доставку, а потом и прочтение. Что ж, вроде как сработало.       — Если вы поможете мне ещё и с отелем, я буду бесконечно благодарна. — Просить мне слегка неловко, и делаю это, глядя в свой кофе, будто собираюсь на нём гадать, но выбора особого нет.       — Помогу, но только если мы перейдём на ты и вы расскажете мне, откуда так хорошо знаете русский.       — Перейдем! — с готовностью соглашаюсь я. — Моя бабушка русская, ещё и преподавала его всю жизнь — у меня не было выбора.       Борис мягко смеётся, и я замечаю вокруг его рта и у висков первые, совсем неглубокие морщинки. Светлые волосы падают на высокий лоб, радужки глаз точно такие как у деда — голубые-голубые… и в какой-то момент я понимаю, что смотрю на него слишком долго. Быстро — наверное, слишком быстро, до нелепого — перевожу взгляд на окно, за которым медленно кружит снег.       Мы какое-то время молчим, и пауза эта мерзкая и тягучая, хочется чем-то её заполнить, и это делает Борис. Он банально спрашивает меня о том, откуда я — и через пару минут разговор уже льётся рекой.       Я рассказываю об Америке и задаю вопросы о России. Мы говорим о погоде в разных странах, о работе, о том, что нам нравится — от книг до валяния в кровати по выходным. И это так легко и просто — ловлю себя на мысли, что наши беседы с Эндрю были куда более напряжёнными, с необходимостью иногда искать слова и темы.       Кофе в наших чашках заканчивается — Борис открывает шампанское, мотивируя, что это Новый год; я спорить не собираюсь. И мы продолжаем говорить, а за окнами темнеет совсем. Нас отвлекает лишь хлопок входной двери, который будто бы портит всю магию момента.       — Борис!       В комнате появляется Борис Владимирович, и лицо его освещает широкая счастливая улыбка — а до меня доходит наконец, что у них одинаковые имена.       — Прилетел всё-таки!       — Ну конечно, дед! — Борис поднимается из-за стола, они крепко жмут друг другу руки и тепло обнимаются, и тепло это тут же передаётся мне.       На удивление даже лишней себя не чувствую, всё так правильно и органично, именно так, как нужно.       За столом через несколько минут мы уже втроём, но, увы, нить разговора оказывается утерянной, отчего мне немного грустно. Хочется той легкости ещё и ещё.       — С моей гостьей ты уже, я так понимаю, познакомился, — с улыбкой говорит Борис Владимирович, разрезая принесённый торт; а передо мной теперь чашка с чаем.       Борис утвердительно кивает, замечая, что ситуация вышла прямо-таки книжная.       — Ты удивишься ещё сильнее, узнав, откуда именно Лэйн прибыла. — Борис Владимирович заговорщицки мне подмигивает, а брови его внука вопросительно приподнимаются; конечно, я же тут уже рассказывала, откуда прилетела, намеренно забыв упомянуть год.       Далее наблюдаю, как на лице Бориса сменяются совершенно разные эмоции. Он явно не верит в историю, которую рассказывает дед, — про путешествие во времени на одиннадцать лет. И в финале издаёт нервный смешок — а я только развожу руками и смотрю виновато; ощущение, будто соврала ему. Если попробовать оценить по какой-нибудь шкале, то примерно на девять из десяти ужаса и непоправимости. Как если бы оказалась замужем.       — Лэйн, принесите свои билеты, — просит Борис Владимирович, явно собираюсь доказать нашу правоту.       Направляюсь в кабинет, где из книги достаю оба билета и на всякий случай посадочный талон. И телефон захватываю, он может быть очень красноречив, пусть и бесполезен.       — Вот! — кладу всё перед Борисом. — И телефон. Семнадцатый айфон, он вышел в две тысячи двадцать пятом.       — Господи, какая лопата! — восклицает он явно первое, что пришло на ум; затем переворачивает гаджет и, скривившись, разглядывает камеры.       Какое-то время уходит на изучение билетов и талона, и я решаю пояснить:       — Билет две тысячи четырнадцатого года я нашла в книге, которую купила на барахолке незадолго до вылета. Посадочный талон сам видишь — по нему я оказалась на борту.       — Чертовщина! — резюмирует Борис.       — А по-моему, — не соглашается его дед, — весьма занятная ситуация!       — Она-то может и занятная, — произношу я, — но как вернуться домой? Обратно, в свой год. По билету, который у меня есть, никто не пропустит, а ждать вылета одиннадцать лет… как-то я не готова.       — Можно попробовать купить билет на ту же дату, но в две тысячи пятнадцатом, — предлагает Борис, который, кажется, уже во всё поверил; быстро он. — И попробовать улететь по нему.       — Но если я улечу не обратно, а в Нью-Йорк образца две тысячи пятнадцатого?       — Там было плохо?       — Мне шестнадцать и у меня брекеты! — Даже клацаю зубами для убедительности. — Сам как думаешь?       — Мне кажется, что это невозможно, — встревает Борис Владимирович. — Вы уже существуете в Нью-Йорке в то время, Лэйн, ваша шестнадцатилетняя версия. Исходя из логики — моей, как минимум, — нельзя быть в двух местах одновременно. Следовательно, вы вернётесь обратно.       — В таком случае мне нужно купить билет на восьмое января. И верить в чудо. А ещё молиться, чтобы оплата с карты прошла.       — Хочешь отвезу тебя сейчас в церковь? — предлагает Борис с видом Чеширского кота, за что удостаивается от деда демонстративной оплеухи.       — Если у Лэйн есть силы и желание, ты можешь отвезти её на экскурсию по городу.       — Мне бы сначала разобраться с билетом и отелем…       — Моё предложение остаться в этой квартире до сих пор в силе, — улыбается Борис Владимирович. — А ноутбук в кабинете в полном вашем распоряжении, как и сам кабинет.       — А я могу быть гидом по Москве и окрестностям, — подхватывает Борис. — Мой билет в Питер только на десятое число.       — Я точно не буду вам мешать? — спрашиваю на всякий случай ещё раз.       — Точно! — Ответ звучит хором.       Через полчаса мы уже выбираемся в московский вечер, окутанный мягким снежным покровом, сверкающим под огнями уличных фонарей и праздничной иллюминации. Договариваемся пойти пешком, и каждый шаг издаёт лёгкое похрустывание — как белая глазурь на имбирных пряниках.       Воздух свежий, морозный, а когда равняемся с небольшой кофейней — ещё и с запахом горячего шоколада и свежей выпечки. Борис предлагает это не игнорировать и покупает два больших стакана сладкого и слегка пряного напитка.       Мы снова болтаем — обо всём на свете. Обсуждаем и мою странную ситуацию, и планы на каникулы, которые проведем вместе.       Признаться, я даже не думала, что буду смотреть в Москве, но теперь соглашаюсь на все предложенные варианты. Меня устраивают и катки, и парки, и тульские пряники.       Так мы добираемся до Красной площади, где гудит и веселится народ. Я любуюсь великолепием Кремля, праздничными огнями и украшениями, десертами в форме шаров и елочек на витринах. Играет музыка, звучит смех — и мне тоже до бесконечного хорошо.       Где-то за спиной слышу хлопки и оборачиваюсь — в небо взмывает разноцветный салют. Яркие искры разлетаются в разные стороны, и зрелище это завораживает, словно увиденное мной в первый раз. Ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы этот вечер длился вечно.       — Ты умеешь кататься на коньках? — спрашивает вдруг Борис, когда фейерверк гаснет.       — Да. — Я оборачиваюсь к нему. — А ты?       — А я не умею. — Он смеётся. — Пойдём на каток?       Теперь уже смеюсь я, пробираясь за ним через толпу людей. Нам нужно пройти совсем немного, буквально минуту, чтобы оказаться возле ГУМа. Он украшен, словно сказочный, рядом тоже раскинулась праздничная ярмарка, звенит карусель.       За коньками в пункт проката приходится отстоять небольшую очередь, но очень скоро мы выходим на лёд: я — уверенно, Борис — не очень, видимо, не солгал. Он не едет — крадётся вдоль расписного бортика, чем вызывает у меня хихиканье.       — Хочешь, принесу тебе вон того милого пингвина? — весело предлагаю я, кивая на стройный ряд ходунков для детей.       Борис в ответ что-то бубнит — от этого ещё смешнее. Он высокий и широкоплечий, явно в себе уверенный, но здесь похож на растерянного ребёнка, переоценившего свои силы.       Уверенно скольжу чуть в сторону, ловя восторг от свежего воздуха и блеска огней и снега. Поглядываю на Бориса: он будто готовится к прыжку в бездну.       — Как успехи?! — кричу ему. — Езжай ко мне!       — Я обдумываю стратегию! — отвечает он, но не смущается, будто всё идет по плану; хреновый у тебя, друг мой, план.       — Стратегия, говоришь? — Я продолжаю смеяться и, оттолкнувшись, скольжу по гладкому льду обратно. — Просто двигайся! Сначала медленно, потом быстрее. В конце концов, ты сам это предложил.       — Я думал, что ты откажешься, — бурчит Борис, однако попытку делает.       Неловкий шаг — и он заваливается вбок, падая на лёд. Я не успеваю среагировать и мне почти стыдно за это, но все ещё смешно. Протягиваю руку, чтобы помочь встать, подбадриваю:       — О, вот это было красиво! Самое красивое падение, которое я видела!       — Сейчас будет ещё красивее. — Борис сжимает мои пальцы, но вместо того, чтобы подняться, тянет меня на себя, роняя рядом.       Я праведно возмущаюсь — Борис хохочет. И мы продолжаем лежать на льду, а люди, недовольно шикая, вынуждены нас объезжать.       — А вот так кататься мне нравится, — заявляет Борис, глядя на ночное небо. — И риск падения минимальный.       — Ты просто лежишь на льду.       — Да? Мне нравится.       Я смеюсь, но всё-таки поднимаюсь, отряхиваюсь, советую сделать это и Борису, потому что катаются на коньках немного не так.       — Это был план, — заявляет он, усаживаясь и смахивая снег с волос. — Я специально упал, чтобы быть ближе к тебе.       — А, вот оно что! Предпочитаю быть ближе в вертикальном положении.       — Я запомню. — Наконец он встаёт на ноги, но совершенно несмело, балансируя в попытках поймать равновесие.       — Возьми меня за руки, — предлагаю я, протягивая ладони. — Теперь скользи вперед правой ногой, вот так, да. А теперь левой.       У нас получается, хоть и скверно, с постоянными падениями, которые Борис пытается смягчить для меня.       — Ещё раз упадём, и я точно решу, что ты специально! — говорю я, в очередной раз лёжа на льду и потирая локоть.       — Она ещё и сомневается! — картинно всплёскивает руками Борис, за что толкаю его в плечо.       Мы ещё немного катаемся — делаем попытки — а потом перекусываем умопомрачительными пончиками в небольшой кофейне с видом на каток. Борис замечает, что гораздо приятнее наблюдать, как падают другие, чем делать это самому, и я снова смеюсь.       Обратно возвращаемся также пешком — неспешно, разговаривая по дороге и не обращая внимание ни на поздний вечер, ни на снег.       И это, правда, было потрясающе, я уже очень давно не испытывала ни такой лёгкости, ни близко подобной радости. И засыпаю тоже мгновенно, едва коснувшись щекой подушки, которая пахнет ровно так же, как подушки у бабки дома. ───── ⋆✩⋆ ─────       Я сплю почти до обеда — крепко и хорошо. Когда открываю глаза, за окном уже светло и ясно, а под дверь пробирается запах свежесваренного кофе. Он дразнится и не позволяет мне оставаться под одеялом ни одной лишней минуты.       Пижама моя вполне приличная, поэтому выползаю прямо так, лишь слегка приглаживая растрёпанные волосы, которые, наверное, походят на солому — что видом, что цветом.       — Доброе утро, Спящая красавица! — На кухне Борис один. — Кофе?       — Не откажусь. — Я усаживаюсь за круглый стол, накрытый белой скатертью, и подпираю щёки ладонями; как хорошо быть гостьей.       Через минуту передо мной горячая чашка и тарелка бутербродов с красной икрой.       — Прямо классический русский завтрак! — Один из них я с аппетитом надкусываю.       — Есть какие-то пожелания на сегодняшний день? — интересуется Борис, садясь рядом, и делает глоток кофе. — Или я могу сам придумать?       — У тебя правда нет никаких планов? Я не хочу навязываться и отвлекать.       — Абсолютно никаких.       — Как и у меня пожеланий, — жму плечами и доедаю бутерброд. — Разве что нужно разобраться с обратным билетом. Это самое важное.       — Тогда я предлагаю купить билет, приготовить оливье и смотреть кино, а на вечер дед оставил билеты — на «Щелкунчика».       — А сам Борис Владимирович где, кстати? — спрашиваю я, спохватившись.       — Уехал к кому-то в гости за город. В театр собирался с Лэйн, которая не прилетела, поэтому можно считать, что нам повезло.       И я не могу не согласиться.       День идёт ровно по плану. Мы покупаем билет до Нью-Йорка — моя карта на удивление проходит без проблем, несмотря на протесты Бориса и заявления, что он как джентльмен и принимающая сторона должен сделать это сам. Потом вместе нарезаем ингредиенты для салата — на глаз, как всегда было принято у меня дома.       — Бабушка всегда покупает продукты в русском магазине, — рассказываю я, мелко кроша запечённый картофель, который Борис Владимирович оставил нам уже в готовом виде. — И вкус один в один.       Борис тем временем добавляет в глубокую тарелку зелёный горошек из стеклянной банки и открывает майонез, дожидаясь, пока я закончу. Немного ускоряюсь и через минуту при помощи ножа отправляю всё с дощечки по месту назначения. Но майонез вместо тарелки оказывается на моем носу, а Борис хохочет, явно довольный удавшейся шалостью.       — Ах ты! — возмущаюсь я и хватаю вареное яйцо, грозясь запустить в него.       Борис, будто щитом, прикрывается дощечкой.       — Дурак! — изрекаю я, но тоже смеюсь и, оставив своё оружие массового поражения, щедро заправляю салат.       Мы успеваем посмотреть несколько старых комедий — одну я даже уже когда-то смотрела, — уничтожая оливье ложками прямо из общей тарелки. У меня не вызывает это никаких негативных эмоций, только ощущение чего-то знакомого и понятного, словно дома. Понимаю, что с Эндрю так, скорее всего, не было бы. Мы выясняли бы отношения, потом, возможно, мирились, а дальше искали бы темы для разговоров. С Борисом всё иначе, пусть мы почти не знакомы.       Вечером едем в Большой театр, где занимаем места в одной из лож, захватив перед этим лорнеты — как полагается. От красоты происходящего на сцене захватывает дух, и я не могу оторваться ни на миг, восхищаясь танцорами и красотой музыки. В перерыве не отказываем себе в шампанском, и мне кажется, что я попала не в другое десятилетие, а прямиком в кино. А вернувшись, делимся впечатлениями с Борисом Владимировичем за чаем с конфетами.       Третьего января едем с Борисом в Тулу — он берёт машину у деда по такому случаю. В пути нужно провести два с половиной часа в одну сторону, и мы слушаем песни, которые для меня старые, а для Бориса — актуальные. Ещё он просит рассказать о будущем, но я понимаю, что все грядущие события описать цензурными словами сложновато, поэтому говорю:       — Трамп станет президентом.       — Да ладно?!       — Два раза!       — Ты врёшь! — Борис качает головой и смеётся.       — Поговорим в две тысячи семнадцатом, — фыркаю я, а потом с тоской понимаю, что не поговорим.       Мой две тысячи семнадцатый прошёл, а в своём таком году Борис меня, вероятнее всего, даже не вспомнит.       Пытаюсь не думать о — неожиданно — грустном, к тому же впереди уже виднеется город.       По Туле мы просто гуляем, скрипя снегом под ногами, иногда забегаем в музеи, пьём чай из самоваров и объедаемся пряниками, которые берём ещё и с собой. В одной из уличных лавок Борис покупает мне в подарок белый пуховый платок — лёгкий, как перышко, и тёплый-тёплый; я с удовольствием кутаюсь в него и вкупе со светлой шубой выгляжу как настоящая барыня в отражении окна.       Ещё три дня уходят на Москву: прогулки, парки, достопримечательности. Борис рассказывает мне интересные факты, делает фото, придумывает маршруты, чтобы было интересно. И мне правда очень здорово, и я даже не вспоминаю про Эндрю — совсем. Я покупаю открытки и сувениры родным и не устаю радоваться каждому новому дню.       Возвращаемся мы всегда поздно, немного уставшие, но довольные, и каждый раз Борис Владимирович ожидает с тёплым и безумно вкусным ужином.       Во время наших прогулок мы всё также продолжаем с Борисом говорить. Рассказываем о себе, своих жизнях до этой встречи и планах на ближайшее будущее. Оказывается мы ровесники — в данной ситуации, нам обоим по двадцать семь, но по году рождения Борис старше меня на одиннадцать лет. Узнаю о его работе и целях, в ответ — делюсь своими. Мне не страшно даже рассказать самые стыдные истории со времен университета, над которыми мы хохочем прямо посреди улицы, — может, потому что знаю, что больше не увидимся?       Ещё Борис всегда с огромным теплом и уважением отзывается о деде. Говорит, что часто проводил у него время, несмотря на то, что всю жизнь прожил с семьёй в Санкт-Петербурге.       — Жаль, что у нас нет времени туда отправиться. Я бы показал тебе город — он прекрасен, без преувеличения. А ещё обязательно нужно поехать в Карелию.       — Я читала, что там курсирует «Рускеальский экспресс».       Борис смотрит с немым вопросом.       — Ретропоезд, на паровой тяге… — Я теряюсь, думая, не перепутала ли что-то случайно. — А может… ещё нет? Возможно, его запустят позже.       — Скорее всего. — Борис улыбается и неожиданно поправляет у моего лица платок, который теперь не хочу снимать; затем неловко одёргивает руку. — Прости. Буду готов к поеду, когда его запустят.       Это наш предпоследний день, и возвращаемся мы очень поздно, до этого ходив на последний сеанс в кино. Мороз усиливается, но мне он кажется нипочем — сама настаиваю на прогулке, а не такси. Хочу продлить все моменты, сохранить их в памяти, ведь кажется, что ничего подобного в жизни больше не будет.       В квартиру поднимаемся осторожно и очень тихо — Борис Владимирович уже спит. Ужинать тоже стараемся не шумя, но отчего-то так смешно — самые обычные вещи заставляют хихикать. После договариваемся, что ванную я займу первой, Борис провожает меня до двери в комнату — и там на мгновение застываем; как-то очень близко.       — Спокойной ночи? — Он не утверждает, а спрашивает низким шёпотом, упираясь ладонью в стену рядом с моим лицом. — Лэйн.       — Спокойной ночи, Борис, — так же шепчу.       Шепчу и не понимаю, что происходит, потому что мы одновременно подаёмся вперёд, друг к другу, неловко соприкасаясь губами. У Бориса они мягкие и тёплые. И хочется продолжить, но я резко отстраняюсь, потому что это неправильно. Он настоящий, а я — нет. А ещё у меня есть Эндрю. Наверное.       — Прости! — выпаливаем хором, и я спешу скрыться, тут же захлопнув дверь и прижавшись к ней затылком.       Сердце ухает громко-громко, стучится в клетке из рёбер так, будто выскочит. А в висках звенит одна настойчивая мысль: нужно вернуться и поцеловать. Когда ещё, если не в этот раз? К тому же я знаю, что Борис стоит с обратной стороны, я слышу его дыхание, чувствую его присутствие. И не выхожу.       Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем слышу шаги по паркету. Борис уходит, не дождавшись меня, не став тревожить, наверное, тоже понимая, что ни поцелуй, ни что-то ещё не изменят наше положение. И отчего-то мне хочется плакать — это неправильно и несправедливо, почему я встретила человека, с которым так легко, к которому так сильно тянет, в странных обстоятельствах, не оставляющих шансов?       И как с этим быть? ───── ⋆✩⋆ ─────       Утром мне неловко смотреть Борису в глаза, поэтому я прячу взгляд в чашке с кофе и больше молчу. Вся та легкость, что была между нами, испарилась, как и не было вовсе, разбилась о края физического влечения, которое глупо отрицать.       — А на дачу поедите? — спрашивает Борис Владимирович неожиданно, и я поднимаю наконец голову, хлопая пару раз глазами.       — Какую дачу?       — Как-то не было времени у тебя спросить, — виновато тянет Борис. — Хотел предложить съездить за город, погуляем по лесу, посидим у камина…       Это звучит слишком хорошо и плохо одновременно. Остаться с ним один на один — у меня просто не будет шансов удержать себя в руках и в рамках приличий.       — Ехать не больше часа, но если не хочешь, то можем придумать что-то в Москве.       — Но я бы выбрал дачу. — Борис Владимирович улыбается. — Там в погребе моя настойка, это обязательно нужно пробовать.       Я пожимаю плечами и делаю глоток кофе, чтобы не согласиться. Не для того, чтобы меня уговаривали, а чтобы не сделать ничего такого, о чем потом будем жалеть вдвоём.       Время медленно тянется, я бессмысленно пялюсь в окно в кабинете и слушаю, как в соседней комнате Борис смотрит какое-то кино. И мне от этого настолько печально и грустно, что выть хочется, а за стеклом светит яркое солнце и искрится белый снег.       Долго так не выдерживаю, решаю выбраться из укрытия, открывая дверь и почти что заряжая ею Борису в лоб, — он в последний момент успевает шагнуть назад.       — Убьёшь! — Улыбается.       — Я не специально. — Виновато прячусь и выглядываю одним глазом. — Ударила?       — Не успела. Я шёл спросить, не хочешь ли ты чего-нибудь.       — Но передумал? — Едва заметная улыбка появляется и на моём лице.       — Не передумал. — Борис прислоняется виском к ребру двери и смотрит на меня сверху вниз. — Хочешь что-нибудь?       — Да. То есть нет. То есть… поездка всё ещё в силе? Не хочу потратить последний день на сиденье возле окна.       — А дед говорил, что ты согласишься.       — Это из-за настойки, — бурчу я. — Брать с собой что-то?       — Если планируешь лепить снеговика, то лучше захватить что-нибудь на смену.       Я киваю и тут же принимаюсь собираться, не тратя впустую время. А скоро мы уже выезжаем из Москвы, из одной зимней сказки, полной блеска, попадая в другую — очень снежную.       Солнце светит ярко, заставляя щуриться, в салоне тепло и играет музыка; платок приходится чуть приспустить с головы, чтобы не вспотеть. Разговор сегодня не такой живой, как до этого, но мы всё равно болтаем с Борисом, пусть и с паузами, — он рассказывает про посёлок, где находится дача, и немного о детстве, когда проводил там лето. И от этого рассказа, честное слово, мне посреди зимы пахнет свежим сеном, полевыми цветами и земляникой.       На дорогу уходит чуть больше часа, и спустя все эти минуты я вижу высокий деревянный дом, будто сошедший со страниц сказки. Он сложен из больших круглых бревен, встречает резным крыльцом и ощущением чего-то совершенно нереального. А ещё необходимостью чистить дорожку, которую сильно замело.       Борис достаёт из багажника лопату и принимается за дело, а я его подбадриваю изо всех сил, скача рядом. Наконец путь проложен, и вы входим в дом — внутри так же много дерева и приглушённого цвета, которые создают то самое единение с природой в самом лучшем смысле этой фразы.       Немного прохладно, и Борис говорит мне пока не раздеваться, а сам направляется в котельную в подвале, чтобы увеличить температуру отопления. Я за это время разбираю привезённую с собой еду и ставлю на плиту чайник, чтобы тоже поучаствовать в согревании.       — А вот и настойка. — Вернувшийся Борис ставит на стол стеклянную бутылку с напитком ярко-малинового цвета.       — С самого утра собираешься начинать пить? — смеюсь я.       — Технически уже почти обед, — не моргнув глазом заявляет он, — но сначала можем прогуляться.       Я принимаю такое предложение с энтузиазмом — гулять по этой сказке хочется очень сильно и можно отложить чаепитие. Борис находит в шкафу для нас два пальто — они почти идентичные, различаются разве что размерами. Плотная бежевая ткань отделана добротным коричневым мехом, и я верчусь перед зеркалом в деревянной раме, разглядывая себя со всех сторон.       — Красивая, — говорит мне Борис, застёгивая пуговицы; потом добавляет, будто смутившись: — Тебе идёт зима и Россия.       Поправляю платок, и мы выбираемся на улицу, тут же вдыхая полной грудью мороз. Он щиплет щеки, но остановить это не может.       Борис снова берётся за лопату и прокладывает нам путь через весь участок к лесу, который начинается сразу за высоким забором. Состоит он преимущественно из хвои, и та сразу наполняет лёгкие приятным запахом, что кружит голову.       Мимо высоких елей и стройных сосен прогуливаемся неспешно — нам не нужно никуда торопиться. Из-за деревьев солнце проникает лишь кое-где, и мы устраиваем негласное соревнование: кто первый займёт местечко под лучами — это оказывается весело. Затем впереди показывается небольшая опушка, и я со звонким хохотом бегу вперёд, но спотыкаюсь, падая прямо в сугроб, — благо он смягчает приземление.       — Победила! — хохочет Борис и падает рядом со мной, устремляя взгляд голубых глаза в того же цвета небо.       Мы лежим так какое-то время и наблюдаем, как плывут редкие облака, смешиваясь с клубами сероватого печного дыма, — и так хорошо, что хочется зациклить этот момент в целую бесконечность, спрятав в небольшой пузырёк, который удобно носить в кармане с собой.       — Не замёрзла? — спрашивает Борис, повернувшись ко мне, а потом без особого труда обхватывает руками за плечи и талию и укладывает себе на грудь.       — Эй! — возмущаюсь я, усаживаясь на его бедрах самым нахальным образом.       — Так теплее. — Он убирает с моего лица прядь волос, которая выбилась из-под платка.       Я смотрю в его глаза — действительно небо. Несмело дотрагиваюсь пальцем до щеки, чтобы убрать прилипший снег, а Борис накрывает мою ладонь своей и подаётся немного вперёд. Между нашими губами считанные дюймы, дыхания смешиваются, но первый шаг никто не торопится сделать — мы оба оставляем право отказаться от желанного.       Где-то позади с громким звуком с еловой ветки падает снег, пугая птицу, — это похоже на знак судьбы. Я шустро слезаю с Бориса и отряхиваясь, и он тоже поднимается, принимаясь стирать с пальто и штанов снег.       Назад мы возвращаемся молча, занятые мыслями. В доме к этому времени уже гораздо теплее, и мы вдвоём всё в той же тишине расходимся по комнатам, чтобы сменить мокрую одежду, а потом накрываем стол к обеду.       — Попробуешь? — Это первое, что говорит мне Борис, приподнимая бутылку с настойкой. — Она крепкая, но можно добавить немного в чай.       — В чай можно, — киваю я, подвигая ближе чашку. — А ты?       — Если я выпью, то нам придётся остаться здесь на ночь.       — Самолет только завтра вечером, поэтому… — я не заканчиваю предложение, а Борис уже добавляет настойку и в свой чай.       Она сладкая, немного терпкая, будто бы обжигает горло, но оставляет на языке приятное послевкусие трав и чего-то ягодного.       К тому времени как мы заканчиваем еду, на улице уже начинает темнеть, да и выходить туда, согревшись, совершенно не хочется. Мы устраиваемся на диване в просторной гостиной, включив очередной старый фильм и захватив бутылку с собой, — если пить крошечными глотками, то можно и без чая.       Сама не понимаю, как и в какой момент оказываемся сидящими вплотную и уже не смотрим кино. Рука Бориса покоится на моём плече, моя ладонь — на его бедре, лица снова близко, мы соприкасаемся кончиками носа и ничего не говорим. Я опускаю веки, приоткрываю губы, готовая к поцелую — нет, я не хочу вернуться обратно, в свою обычную, часто серую жизнь, так и не увидев финал этого фильма. Может это и вовсе сон, а не безумная явь, и тогда, проснувшись, я сильно буду злиться на саму себя. А то, что было во сне, и вовсе не считается. Поэтому… можно?       И вот мы уже целуемся — очень осторожно и трепетно, без излишней настойчивости. Борис перетягивает меня на свои колени, гладит большими тёплыми ладонями спину под свитером. Я сжимаю его щетинистые щеки пальцами, углубляю поцелуй — и, чёрт возьми, возбуждаюсь, чувствуя, что возбуждается и он. Понимаю, что если не остановимся в эту секунду, не остановимся совсем. И снова трушу, отстраняюсь, подскакиваю на ноги, готовая бежать.       — Наверное, уже поздно, — бормочу себе под нос и смотрю вниз. — А нам рано вставать… — На самом деле мы это не обсуждали, но я уже иду к арке, что ведёт в коридор и к лестнице.       Борис молча направляется следом, но у самого выхода ловит меня за руку, разворачивает, сжимает подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза. Моё сердце от этого бьётся так, что заглушило бы, наверное, даже рёв реактивных двигателей.       И я снова приоткрываю губы, чувствуя тут же губы Бориса на них. Он касается опять несмело и осторожно, давая мне очередной шанс отстраниться. Ладони опускает на талию, но не прижимается, не вторгается в пространство целиком и полностью. И в первый момент я отступаю, упираясь в стену спиной. Прежде, чем начинать новые отношения — пусть и такие нереальные — нужно завершить старые, но технически в две тысячи пятнадцатом я не знаю Эндрю. А в две тысячи двадцать шестом, уже первого января я должна порвать с ним навсегда, добавив номер в чёрный список. Это как будто бы не измена, или я просто себя оправдываю, но…       Но в следующий момент отменяю свой шаг, возвращаюсь к Борису, прильнув к его торсу и впиваюсь в губы сама, обвивая его за шею. Закрываю глаза, позволяю ему вести в поцелуе — сначала медленном и аккуратном, а потом уже смелом и страстном; именно такой нам и был необходим.       Мы переплетаемся языками, почти не разъединяем губы и начинаем подниматься по лестнице, действуя на ощупь и наугад. Выходит не быстро, однако цели достигаем и падаем на кровать. Я прижимаюсь к колючему пледу затылком и лопатками, Борис нависает сверху, прижимая колени к моим бёдрам.       Касаюсь его груди, спрятанной вязаным свитером, очерчиваю приятную твердость мышц, ощущаю, как быстро стучится сердце. На секунду, задаюсь вопросом, не пожалею ли я, и тут же отвечаю: нет, не пожалею и не передумаю.       — Можно? — Борис тем временем сжимает край моей кофты и тянет вверх после моего не совсем внятного «угу».       Одежда падает на пол бесшумно: как и моя, так и его, только пряжки ремней негромко звякают. Следом идёт и бельё, и мы, уже без всего, укладываемся на подушки. Я всё ещё снизу, и Борис целует меня медленно, лаская ладонью сначала шею, затем плечо, следом грудь.       Я выгибаюсь к нему с готовностью, обвиваю ногами за талию, прижимаюсь ближе, чувствуя внушительное возбуждение. Стону в его открытый рот, сжимаю на затылке светлые волосы, умоляя не медлить, но Борис выбирает оставить несколько жадных поцелуев на моей шее. Он водит языком по венам, прикусывает кожу, а я начисто отъезжаю рассудком от желания, буквально плавлюсь под горячим приятно-тяжёлым телом.       — Что же ты медлишь? — шепчу, находя его губы, целую сама, проникая в рот языком.       Понимаю, что у нас есть всего одна ночь — и всё. Я должна улететь завтра: в своё настоящее или в какое-то другое, и уже там искать путь домой. И эту последнюю и единственную ночь я хочу разделить только с Борисом — наплевав на то, что было в прошлом и ждёт в будущем, даже если ничего совместного нам не светит из-за времён, континентов и гражданств.       Борис скользит рукой по моему боку, немного задерживаясь на талии, а затем на бедре. Немного приподнимается, направляет себя, плавно толкается, отчего я закатываю глаза и выгибаюсь сильнее.       От чувства наполненности сносит крышу, клянусь, лучше — никогда не было. Мы целуемся и будто только привыкаем друг к другу, но при этом кажется, что знакомы минимум тысячу лет. Все движения Бориса неторопливые и осторожные, а его губы раз за разом мнут мои.       Я дышу через раз, одной рукой сжимаю плед под нами, другой — волосы Бориса. На каждый толчок подаюсь вперёд, чтобы принимать его глубже, и буквально захлёбываясь в этом чувстве всеобъемлющей близости. Нет, это не хорошо — это лучше лучшего.       Мы меняем скорость: сначала медленно, после быстро и снова сладко-тягуче, а потом на грани безумного — и позиции: в какой-то момент я оказываюсь сверху, и Борис стискивает мои ягодицы, а потом прижимает к себе и перекатывается на бок, давая чувствовать его иначе. Я не хочу заканчивать, но хочу разрядки, которую мы оттягиваем, — снова седлаю его, упираюсь руками в грудь, намекая, что не нужно дёргаться, и через пару быстрых движений бёдрами финиширую, ощущая, как дрожат ноги, а внутри разжимается нечто, подобное тугой пружине, даруя блаженную негу.       Обмякаю, опускаюсь Борису на грудь, тяжело дыша, а он одним ловким движением укладывает меня на спину и быстро толкается, чтобы тоже закончить.       Теперь мы оба разомлевшие и разгорячённые — Борис целует меня в искусанные губы и опускается на соседнюю сторону кровати.       Мы лежим обнажённые, молчим и смотрим в потолок. За окном кружит снег, а из звуков осталось только наше ещё учащённое дыхание. В какой-то момент чувствую, что Борис находит мою руку, невесомо гладит костяшки, а затем накрывает её сверху, переплетая наши пальцы.       — Я не хочу уезжать…       — Я не хочу, чтобы ты уезжала.       Произносим это одновременно, поворачиваемся, чтобы в полумраке попытаться разглядеть глаза друг друга.       — …но меня не существует в этом времени, — заканчиваю я свою мысль. — Просто не существует. Настоящая я сейчас в Нью-Йорке, ей шестнадцать и она ревёт из-за разбитого в первый раз сердца.       — Мне хотелось бы сказать ей, что пройдёт одиннадцать лет и в неё обязательно влюбятся с первого взгляда.       Я печально улыбаюсь, чувствуя, что щиплет глаза, перекатываюсь на бок, утыкаюсь носом Борису в плечо. Может, это странно, но мне нравится, как пахнет его кожа. Двересным одеколоном, морозом и совсем капельку солью.       А ещё в меня никогда не влюблялись с первого взгляда. И я тоже не влюблялась так, но, наверное, действительно прошло одиннадцать лет — и это произошло. Только проблема всё ещё остается — меня, в этой вселенной, не существует. Я застряла в какой-то временной петле или ещё где-то и должна попытаться завтра вернуться назад. И оставить человека, которого мне совершенно не хочется оставлять.       — Одиннадцать лет — это ведь не сильно много, да? — спрашивает Борис. — В теории я тоже могу купить билет на восьмое января две тысячи двадцать шестого и прилететь в США, верно?       — Ты будешь ждать нашей встречи одиннадцать лет? — Мне в это верится слабо, но очень хочется.       — Если ты за одиннадцать часов в небе не влюбишься в кого-нибудь другого, то да.       Он смеётся, утягивает меня в свои объятия и целует — одновременно нежно и страстно, и так сильно, как никто и никогда ещё не целовал.       А спустя сутки провожает на рейс Москва — Нью-Йорк.       И я — неожиданно для самой себя — плачу. Потому что действительно не хочу расставаться и не знаю, что будет дальше. Если всё выйдет, как мы предполагаем, через одиннадцать часов я окажусь дома: и локально, и во временной цепочке. И это здорово, но Борису до того момента целых одиннадцать лет. Во время них пройдёт огромная и очень значимая часть его жизни, возможно, лучшие годы, которые он сможет потратить на вещи, которые мы никогда не разделим друг с другом, но что хуже — на другую девушку. И тогда, восьмого января две тысячи двадцать шестого я окажусь ему просто не нужна.       — Для тебя пройдёт меньше, чем половина суток, — шепчет мне Борис, увлекая в объятия. — Это примерно четыре фильма или здоровый сон.       Всхлипываю, пряча лицо у него на груди, и не озвучиваю страхи. В конце концов, я не имею никакого права просить его об ожидании или верности. Но выбора и вариантов у меня попросту нет и приходится направиться к стойке регистрации.       Вместе с паспортом я протягиваю заведомо неверный билет, который тут же получаю обратно.       — Простите, это закладка для книги.       Меняю билеты, получаю посадочный талон и даже выдыхаю с облегчением, когда отсутствуют любые замечания к моему удостоверению личности — выдано оно гораздо позже текущей даты.       Борис находится рядом до той самой минуты, когда мне нужно уходить. Мы всё это время молчим: без лишних обещаний и громких слов — наверное, он тоже здраво оценивает риски. И я почти рада, что не лжёт мне в глаза, давая хоть какие-то обещания. Прощание выходит быстрым — на долгое уже не остается времени, — мы целуемся, и я, привычным движением поправив платок, вдруг понимаю, что ничего ему не оставляю, — будто меня и не было здесь никогда. Хочу отдать книгу, но осознаю, что это может нарушить ход событий — как тогда найду билет?       Отстёгиваю с сумки брелок в виде воздушного шара и вкладываю Борису в ладонь       — На память, — шепчу быстро, снова целую и убегаю в двери, которые уже почти закрываются, но успеваю напоследок обернуться и помахать.       — Я прилечу! — кричит мне Борис, стоя вплотную к красной оградительной ленте. — Я прилечу к тебе ровно восьмого января!       Работник аэропорта просит не задерживаться и как-то слишком громко закрывает дверь. И я не знаю, что будет дальше.       Следующие одиннадцать часов без преувеличения самые долгие в моей жизни. О здоровом сне не может быть и речи, фильмы только раздражают, а книга давно дочитана. Я тупо смотрю в иллюминатор, а потом на дисплей телефона, считая: вот у меня прошёл час, а у Бориса год. Пытаюсь представить, как он меняется, как живёт всё это время, не забыл ли обо мне. И почему мы встретились вот так — неправильно, в точке, где никак не могли встретиться при нормальном раскладе.       Режим полёта я выключаю как только самолёт касается земли. Телефон мгновенно полнится уведомлениями, выплёвывая их, будто в фильме про волшебного мальчика Гарри Поттера. Там буквально всё, что накопилось за неделю моего отсутствия, — и я понимаю, что вернулась туда, куда нужно.       В этом ворохе уведомлений замечаю сообщения от Эндрю, отчего закатываю глаза. Открываю, читаю, путём элементарных подсчётов понимаю, что он прислал мне московский адрес через час после приземления. Далее идёт куча вопросов о том, где я, почему не отвечаю и бла-бла-бла.       «Всё кончено», — пишу лаконичное и добавляю контакт в чёрный список. На этом всё. И мне — ни капли не жаль. Даже дышать становится легче.       Сообщение от неизвестного номера я открываю в момент, когда самолет полностью останавливается и пассажирам позволяют отстегнуть ремни безопасности. Сердце моё замирает, пропуская удар, а за ним и второй. Пальцы дрожат и открыть удается не с первого раза.       Я читаю быстро и жадно — как если бы можно было вгрызаться в текст глазами.       «Привет, Лэйн! Я надеюсь, что ты меня помнишь. Сейчас четыре часа дня первого января две тысячи двадцать шестого года, и если бы всё пошло по плану, ты бы прилетела в Москву, а мы никогда не встретились. Хорошо, что кто-то или что-то иногда рушит планы».       На моем лице появляется улыбка. Я, конечно, помню, но главное, что и он — не забыл.       Следующее сообщение отправлено спустя сутки:       «Знаешь, мне очень сложно ждать, но лететь раньше нет смысла, ведь тебя всё равно нет в Нью-Йорке, и мы сейчас, наверное, смотрим кино или собираемся в театр. Но я купил билет и уже не могу терпеть».       И ещё одно:       «Привет! Я уже в самолете и через одиннадцать часов буду на месте. Расскажу тебе, как сложно, оказывается, получить визу, — нужно было меня предупредить! Знаю, что ты сейчас в небе, и прочитаешь это после посадки, но всё равно хочу написать, что жутко соскучился за прошедшие годы. До встречи, Лэйн».       Мне хочется пищать и плакать одновременно, но я только прижимаю телефон к груди, а почти все пассажиры уже покинули свои места. Я тоже торопливо поднимаюсь, вытягиваю с полки шубу, беру сумку. Стоя в очереди на выход, смотрю на время отправки сообщения и понимаю, что Борис вылетел раньше, чем я, а значит, он уже где-то здесь, в аэропорту, мне не придётся ждать.       Я бегу вперёд остальных самым нахальным образом, не думая о том, что багаж всё равно будем ждать все вместе. У стойки почти первая, запыхавшаяся, но счастливая от предвкушения. Чемодан с ленты хватаю, как только он выезжает, так же лечу в сторону двери в зал ожидания и… натыкаюсь на гудящую толпу из сотен людей. Что же, это не могло быть слишком легко.       Пока думаю, где меня может ждать Борис, он сам меня находит. Правда, я замечаю не сразу, а он машет, быстрым шагом направляясь ко мне с большим чемоданом, на ручке которого весит мой брелок с воздушным шаром.       — Лэйн! — делает попытку докричаться он, и я наконец обращаю на это внимание, отвлекаясь от своих поисков.       Борис изменился и не изменился совсем. Улыбка осталась прежней, а морщинок стало больше — ведь действительно, ему уже без малого сорок, и мы не ровесники больше. Но мне настолько безразлична возникшая за одну дорогу разница в возрасте и жизненном опыте — главное, что он не забыл и теперь здесь.       — Борис! — бросаюсь в крепкие объятия, обвивая руками за шею. — Ты прилетел! Прилетел!       — Прилетел! — Он кружит меня, оторвав от пола, а потом ставит назад и целует. — Наконец я прилетел.       Я смеюсь — счастливо, звонко, запрокинув голову, чтобы смотреть на него, такого мне знакомого. Поразительно, как можно соскучиться по человеку за один перелёт, а влюбиться без памяти всего за семь дней.       Касаюсь лица Бориса, проверяя на реальность, и представляю, как теперь я буду показывать ему Нью-Йорк, водить по своим любимым местам и варить по утрам кофе. И сколько же мне хочется о нём узнать, не упустить ни одного события, что произошли за долгих одиннадцать лет.       Но пока — достаточно просто поехать домой и быть наконец-то рядом, в нашем общем настоящем.