Часть 1

      Кажется, девушку, лежащую сейчас под ним, зовут Аянэ. Или всё же Аямэ? Впрочем, едва ли это имеет слишком большое значение для Рамуды. Важно то, что эта сестричка чертовски мила на вид, и у неё сладкий воркующий голосок, даже когда она надрывается стонами, толкаясь к нему худыми бёдрами. Между ним и ей нет большой и великой любви или привязанности, впрочем, едва ли Рамуда может в принципе осознать, что это такое. Или всё же… — Ммгх… Ты будто бы меня не видишь, Раму-чан, — девушка посмеивается, игриво щурит поблёскивающие возбуждением глаза. — Прости-прости, сестрёнка, — Рамуда улыбается в ответ лукаво, натягивая одну из лучших своих улыбок. Он не должен давать слабину. Ни перед кем и ни в каких обстоятельствах. — Моё внимание полностью принадлежит тебе~! — очередной толчок внутрь. Он мягко сжимает в руках небольшую грудь, перекатывая между пальцев аккуратные соски. Аянэ красивая, и даже не обладая выдающимися формами, может быть очень привлекательной — потому Рамуда и предложил ей побыть его моделью.       Спать с собственными моделями — это, наверное, пошлое клише? Впрочем, так ли это важно? Рамуда всё ещё с трудом осознаёт привязанности и почему люди так сильно тяготеют к ним. Может, раздражающая сука и права, когда называет его недочеловеком, если ему всё ещё сложно подобное осознать даже после «Kuujaku Posse» и «The Dirty Dawg».       Нет. Херня собачья это всё. Она не может быть права. Он… Ему просто не хватает… чего-то. Понимания? Наверное. Как же бесит! Рамуда ненавидит не понимать. Какая же это ирония. Сладкий айдол Амемура Рамуда, всегда лучащийся дружелюбием и радостью, может объять разумом лишь собственную злобу. С тихим рычанием он прикусывает сосок, толкаясь резче, но тут же вздрагивая, слыша вскрик. Нет, нехорошо. Ей было неприятно, а он показал то, что показывать не стоило бы. Аккуратно зализав укус, Амемура посмеивается. — Упс, кажется, я немножко разыгрался! Сестрёнка же не сердится? — придать своему лицу самое сладкое выражение и, чуть поднявшись, поцеловать в губы. Кажется, это можно назвать лаской? С желанием успокоить? Рамуда не уверен. Эта девушка ему никто — они просто сошлись в работе и похоти. Однако, приятнее, когда хорошо обоим, поэтому он не может позволить себе быть эгоистом. Ему куда спокойнее, когда милая сестричка расслабляется, обхватывает ногами его талию и даже чуть улыбается в поцелуй. Так-то лучше.       Наверное, он тот ещё мудак. И слишком много думает о том, о чём не следует. Ему нельзя показывать то, что внутри. Никому не нужно то, что находится за сладким розовым конфетным фасадом. Знать, что за ним находится лишь ядерная пустота, — это даже может быть опасно, не только для него, но и для прочих. Так что улыбайся, Амемура Рамуда. Улыбайся. Тебя любят и принимают, когда ты именно такой. Когда ты притворяешься. Когда на виду твой образ без единого изъяна. Был лишь один человек, который сумел прикоснуться к твоей тьме, и это обернулось трагедией для вас обоих.       О, нет. Он снова невольно начинает злиться. Чёрт. Рамуда чуть хрипло посмеивается, отстраняясь и закидывая девичьи ноги себе на плечи. Не думай ни о чём, кроме того, что происходит здесь и сейчас, Амемура Рамуда. Думай лишь о своей секундной отдушине, об удовлетворении сиюминутной похоти. Не о том, что ты пуст внутри. Не о том, что ты потерял всё, что имел. Не о том, что тебе больше некуда идти. И, если честно, никогда и не было. * * *       Дверь за девушкой закрывается неожиданно слишком тихо, и Рамуда даже не сразу осознаёт, что остался один. Он пока так и не принял ванную, уступив милой сестричке, которой нужно возвращаться домой, потому он всё ещё чувствует следы близости на себе. Странно. Неприятно. Чужие прикосновения той, до кого ему нет никакого дела, до сих пор словно неприятно липнут к коже. Кажется, посыпай его дактилоскопическим порошком, и все следы проявятся на нём. Мерзко, мерзко, мерзко.       Рамуда шумно фыркает, направляясь в ванную комнату. Набрав воду, он забирается внутрь, хотя всё равно ощущает, что не способен расслабиться. Шумный вздох, задержать дыхание и погрузиться под воду с головой. Если он не выплывет, будет ли хоть кто-то по нему скорбеть? Мерзкая мысль. Его жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на такой дешёвый трюк. Тем более, он и без этого прекрасно знает ответ. Он выныривает, шумно дыша, смывая прикосновения чужих ладоней и губ, смывая вкус чужой смазки, будто ничего и не было. Даже этого подобия близости, делающего его похожим на человека хоть немного. Люди ведь тянутся к близости? Телесной или духовной.       Рамуда, честно, не знает. Как и не знает, человек ли в таком случае он, или нет. На сердце неприятно скребутся кошки, в голову лезет то, что не должно лезть. Испытание одиночеством — то ещё дерьмо, никому не пожелаешь, но не то чтобы у Рамуды был хоть какой-то выбор. Теперь, когда он собственными руками развалил то, что сам же и построил, ему не то чтобы есть к кому идти в поисках дружбы или поддержки.       Ичиро — добрый, хороший мальчик, — знал и знает лишь его фасад, возможно и чувствует что-то тёмное, но не придаёт этому значения. У него уже есть дорогие сердцу привязанности, и меньше всего Рамуда хочет навлекать на него горе, подобное тому, что он однажды уже навлёк. Саматоки точно чувствует его двуличие, слишком уж он недоверчив к окружающему его миру, едва ли он когда-нибудь примет его, особенно если узнает, кто стоит за гипнозом его друга и сестры.       Джакурай. Имя заставляет неприятно колотиться сердце. Тот, кто увидел то, что было за пределами маски, и прикоснулся к его тьме, кто увидел больше, чем сахарные улыбки, вызывающие диабет, тот, кто был готов его с этим принять. И тот, кто отделил его от всего человеческого. Тот, кто показал ему ценность человеческих отношений, чтобы следом тут же забрать. Наречь каким-то чудовищем, недочеловеком, кем-то, не способным на любовь и привязанность. И, честно, Рамуда хотел бы понять, от чего ему больнее — от того, что у Джакурая есть основания считать его таковым, или от того, что хотя бы на сотую долю он может быть правым в своей оценке. Что Рамуда действительно бесчеловечное чудовище, и его происхождение лишь подчёркивает его суть. Что он не способен ни на что, кроме манипуляции и обмана, что его удел — имитация близости без привязанности, а не сама близость. Ведь всё, что может делать Рамуда — ломать, будучи шахматной фигурой в игре сильных мира сего.       Рамуда закрывает глаза и ложится на воду. Она уже становится холодной, и кожа неприятно покрывается мурашками. Худые бледные ладони медленно скользят по телу, пока не замирают в самообнимающем жесте, но это не помогает согреться. И даже сдавившая сердце злоба обдаёт холодом, а не жаром.       Если всё пройдёт хорошо, то всё равно едва ли он проживёт дольше ещё хотя бы года. Хватит ли этого, чтобы вырваться из ада одиночества? Чтобы ощутить настоящую близость без оглядок на страхи? Слишком смело думать о таком для кого-то столь обречённого, как Амемура Рамуда. Он стискивает тонкими пальцами плечи и тянет губы в улыбку. Увидеть не выйдет, но зато выйдет почувствовать, насколько она ломанная и дёрганная. Как же холодно.       Глаза открываются с трудом. Руки расцепляются тоже. Рамуда вылезает из ванной, капая водой на голубую плитку на полу, и смотрится в зеркало. Никакой свежести на лице, лишь безграничная усталость. Попытка в улыбку снова разбивается в дребезги. Хочется, чтобы что-то было разбито в дребезги помимо этого, и приходится приложить над собой усилие, чтобы не разбить чёртово зеркало.       Он слишком много думает о том, о чём не следует. Слишком много страдает о том, о чём не должен страдать. Он не должен страдать. Он не должен чувствовать. Созданные в лабораториях недолговечные игрушки и не должны уметь плакать, грустить, улыбаться или смеяться от души. У них не должно быть души. Впрочем, едва ли Рамуда уверен, что она у него есть. Но он уверен в одном точно. Джакурай неправ. Его страдания и радости настоящие, даже если их ему и не с кем разделить. Даже если вряд ли когда-нибудь кто-то такой найдётся.       А даже если кто-то подобный и найдётся, то ему вовсе необязательно знать о своей значимости для Рамуды. Однажды Амемура Рамуда уже обжёгся. Уже наломал дров. И он не допустит повторения трагедии снова. Даже если по итогу единственным, кто сможет увидеть то, что у него под маской, окажется он сам.       Люди ведь учатся на ошибках. Верно?..