Глава тринадцатая. Волк в стаде галл

      Темнота обжигает, будто ледяное озеро, будто лезвие меча под рёбрами.       А потом в его сознание медленно вплывают пыль и густой звериный запах, осенний холод и чужое мерное дыхание с соседней койки.       Всё закончилось.       Он всё ещё он.       Он всё ещё в аравеле Тамлена.       Терон распахивает глаза — в прорехах парусов копошится та особенная темень, что вот-вот сменится рассветом.       Ему всего лишь привиделся дурной сон, который очень похож на быль.       Или на колдовское наваждение.       Может, Мерриль всё придумала, а после прокляла его исподтишка, оплела липкий кошмар явью?       Она могла незаметно ударить его в лесу, сплавив заклинание и злые слова воедино — в тот миг, когда он имел неосторожность повернуться к ней спиной.       Могла прокрасться в аравель Тамлена после — в ночной тиши, мимо покойных улыбок и сонного дыхания.       Могла…       Но отчего-то Терон знает, что Мерриль ни при чём.       Безумная надежда гаснет, рассыпаясь могильным пеплом. Как тогда, перед статуей богини в день инициации.       Аерон беспокойно дышит, поставив тяжёлые лапы ему на грудь. Кажется, это он разбудил Терона, как будил во время ночёвок в лесу иль степи, почуяв другого зверя.       Зверь нынешний четвероногому брату не по зубам.       Терон неловко тянет вперёд дрожащие непослушные руки, утыкается лицом в волчью шею. Под пальцами в густой шерсти — рваные отметины-шрамы, оставленные клыками сородича две зимы назад.

***

      Небо над Морозными горами мглистое, злое, вьюжное. И холодное — даже холоднее ветра, что леденит пальцы и рвёт с головы капюшон.       Галлам тоже холодно, и они жмутся друг к другу, тянутся под навесы из лапника и оленьих шкур.       Аерона, ещё не успевшего заматереть любопытного переярка, они не боятся — разве следует ждать зла от того, кто стережёт стадо вместе с двуногими братьями? — а Звёздочка и вовсе бодает его детским безрогим лбом, приглашая поиграть.       Считала бы она его другом, будь в стаде иные детёныши?        — Пойдём в тепло, маленькая, — ласково улыбается Марен, подхватывая её на руки. — Кабы не застудилась.        — И мне горячего чаю захвати! — говорит Терон онемелыми от холода губами. И почему метель случилась именно в его дозор? Наверняка это испытание, посланное Творцами.        — Может, немного погреешься в аравели, леталлин? — отвечает Марен, шмыгая носом. У неё от холода тоже зуб на зуб не попадает. — Едва ли звери подберутся близко к лагерю в такую метель.       Терон с сомнением щурится. Будь он зверем — непременно переждал бы пургу в своём логове, не стал бы тратить силы на поиск размётанных ветром следов.       Из-за полога тянет костровым жаром, и оттого ветер кажется ещё злее.       Он не должен уходить с поста, но много ль времени займёт плошка ароматного чая с листьями душицы?       А стадо можно оставить на Аерона.        — Только быстро.

***

      Умный зверь не вырывается из его рук, кладёт тяжёлую голову на плечо, будто пытаясь согреть.       Терон горько усмехается в серую жёсткую шерсть. Волк, выросший среди галл, верно, всегда чуял в нём сородича. Впрочем, творения Гиланнайн часто делят горе иль счастье тех, кто носит на лице её печать, охотнее признают их своей двуногой стаей.

***

       — … найн, пошли мне мудрости и терпения к любимейшим детям твоим! — восклицает Марен, всплеснув руками. Точь-в-точь как прежний хранитель стада, добродушный седой Гераинт, что угощал ребятишек парным молоком и порой даже дозволял отвести священных тварей к водопою, подсаживал на белоснежные чуткие спины. — И как только учитель управлялся один со всем стадом, если мне не под силу детёныш?       По расстеленной на полу шкуре растекается бурая чайная лужа.        — Наверняка старый Гераинт сейчас смотрит на тебя из-под крыльев Фалон’Дина и гордится, — отвечает Терон, собирая с пола осколки, что несколько мгновений назад — до того, как попались под копыта разыгравшейся Звёздочке — были глиняным горшком. Любимые творения Гиланнайн — не слуги и не рабы сродни шемленским лошадям, и никому из Народа не придёт в голову поднять на них руку, силой залезть в седло или отобрать ветвистые рога до того, как они сами сбросят их.       Спрятавшуюся за сундук Звёздочку они выманивают лаской да куском завёрнутой в тряпицу соли, и она устраивается рядом с Марен, будто её каменные сородичи близ марчанских кочевий, навек застывшие у колен своей милосердной заступницы.        — Вот видишь, ты часть её стада тоже, — улыбается Терон.       Они втроём греются у очага, вслушиваясь в бесконечно далёкое завывание вьюги за пологом.       Горячий медовый взвар гонит по жилам кровь, мысли становятся текучими и ленивыми, и вой снаружи — полузадушенный, хриплый от боли — сперва кажется частью дурного сновидения.       Он вскакивает, хватаясь за кинжалы.       Галлы за пологом тревожно бьют копытами и наклоняют рогатые головы, а за их спинами алеют когтистые волчьи следы.       Много больше, чем у Аерона.       Кровь и клочья выдранной серой шерсти, а дальше, в зарослях ольхи…        — Отпусти его, мразь!       Он бросается вперёд, увязая в снегу.       Ему плевать на оставленную в аравеле меховую куртку.       На то, что в лесу у исполинского волка будет преимущество.       На то, что против целой стаи ему не выстоять точно.       Тварь несётся тяжёлыми прыжками, припадая на раненую лапу и сомкнув клыки на горле ещё живой добычи — серой, бьющейся, слабеющей…        — Держись, я иду!       Оголодавшему лесному хищнику было всё равно, кого хватать — молочного детёныша галлы или сородича, что заступил ему путь.       За его спиной что-то кричит Марен, неумело вскидывая лук.       Кинжалы в руках кажутся горячими.        — Марен, факелы! Сейчас же!       Стремительный блеск заговорённой кости — брошенный Тероном кинжал втыкается в ствол дерева, лишь слегка оцарапав волчий бок.       Слишком далеко.        — Убирайся!       В ушах гулко стучит кровь, от факелов больно глазам.       Аерон снова бьётся — крупно, отчаянно, из последних сил.       Терон уже заносит второй кинжал для броска, когда зверь с неохотой разжимает челюсти, растворяясь в чаще — не то устал бороться со слишком сильной добычей, не то испугался рыжего факельного света и криков двуногих.       Терону всё равно — он падает коленями в пахнущий кровью снег рядом с другом, ощупывает карманы в поисках целебного зелья.        — Хранительница уже идёт, только дождись, брат мой.

***

      Терон медленно выдыхает сквозь сжатые зубы. Лесному зверю никогда не быть галлой, но опасен ли волк для стада, которое зовёт своим?       В прорехи парусов аравеля медленно вплывает рассвет.