Начало конца

***— Наш великолепный лес, летом утопающий в изумрудной зелени и щедро усыпанный ягодами, а осенью — грибами, всегда кормил ближайшие деревни.       Обильный дичью, он был надежным подспорьем для крупных деревень. Сейчас осталась лишь одна, где собрались старики, несколько бездетных семей, да алкоголики. Но лет двадцать — тридцать назад здесь звенели детские голоса и кипели забавы.       Вспоминаются те времена, когда на околице гуляли свадьбы, и гармонь разносила свои заливистые трели далеко по окрестностям. В каждом доме пахло свежим хлебом, а в амбарах хранилось зерно до нового урожая. Молодежь строила дома, растила детей, и жизнь казалась вечной.       Первые перемены пришли незаметно. Сначала несколько семей уехали в город в поисках лучшей доли. Потом еще несколько. Образование, перспективы, обещанные блага цивилизации манили к себе, словно огонь мотыльков. Деревни медленно, но верно начали пустеть. Школа, когда-то полная учениками, опустела, и ее двери навеки заколотили.       Колхоз, кормивший всю деревню, развалился. Техника поржавела под открытым небом, поля зарастали бурьяном. Работа закончилась, и для многих уход из деревни стал единственным выходом. Остались лишь те, кто слишком стар, слишком слаб, или слишком привязан к родной земле, чтобы покинуть ее.       Теперь лес, как и прежде, щедро делится своими дарами, но мало кто их собирает. Забылись песни, затихли детские голоса. Старики доживают свой век в одиночестве, вспоминая о былом величии деревни, в это осеннию пору.       И лес, будто понимая нашу тоску, шелестит листвой, словно нашептывая сказки о прошлом, утешая и напоминая, что даже в увядании есть своя, особая красота. Красота ушедшей эпохи, запечатлённая в каждой морщинке на наших лицах и в каждом пожелтевшем листе, падающем на землю.       Опустевшие дома зияют глазницами окон, словно безмолвные свидетели ушедшей жизни. Ветер гуляет по улицам, перелистывая страницы сорванных газет, напоминая о новостях, которые больше никого не интересуют. Заросшие тропинки ведут к заброшенным огородам, где среди сорняков ростет одичавшая яблоня, роняя свои никому не нужные плоды.       Иногда приезжает автолавка, привозя хлеб и другие продукты первой необходимости. Старики выходят к ней, опираясь на костыли, обмениваясь новостями и сплетнями, пытаясь хоть как-то заполнить пустоту одиночества. Мы помним друг друга молодыми, полными сил и надежд, а теперь видем лишь отражение времени в морщинах и седине.       Но даже в этом увядании есть своя прелесть. В тишине можно услышать пение птиц, увидеть, как лисы роют норы на заброшенных полях, как ежи бегают по ночам в поисках пищи. Природа возвращает себе то, что когда-то отвоевал человек. Лес подступаеи все ближе к домам, словно желая поглотить остатки цивилизации, вернуть все к первозданному состоянию.       Иногда, сидя на завалинке своего покосившегося дома, я смотрю на закат. Багряное солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в яркие цвета. В эти моменты кажется, что я вижу лица ушедших, слышу их голоса. И тогда печаль отступает, смеюсь тихой радостью от того, что я все еще здесь, на этой земле, в этом лесу, который помнит все.       Лес этот помнит путников, навеки сгинувших в его чащобе, тех, кого поглотили болотная трясина, и тех, кто пал жертвой дикого зверя. За обманчивой красотой его глубин таится смертельная опасность, если быть опрометчивым. Здесь шепчутся предания о лешем, сбивающем с пути грибников, о русалке, что топит зазевавшихся путников в речной заводи, и о мавке, способной защекотать до смерти.       Деревья стоят словно стражи, их корявые ветви переплетаются в мрачный готический свод, сквозь который с трудом пробивается солнечный свет. Под ногами хрустит сухая листва, скрывая под собой корни-ловушки, готовые в любую секунду подставить неловкому путнику подножку. За каждым кустом, за каждым поваленным бревном, кажется, притаилась опасность, невидимая, но ощутимая нутром.       Влажный воздух пропитан запахом прелых листьев, смешанным с терпким ароматом диких трав и грибов. В густой траве мерцают огоньки светлячков, создавая иллюзию танцующих в ночи духов. Но не стоит обманываться их красотой.       Звуки леса обманчивы. Шорох листвы может оказаться крадущимся зверем, треск ветки — предвестником обвала, а тихий плеск воды — зовом русалки, манящей в свои ледяные объятия. Нужно быть начеку, прислушиваться к каждому шороху, вглядываться в каждый отблеск света, чтобы не стать очередной жертвой этого безжалостного места.       Ночь здесь принадлежит иным существам. Когда солнце скрывается за горизонтом, просыпаются древние силы, дремавшие в течение дня. Лес наполняется жуткими стонами, завыванием ветра и зловещим хохотом неведомых созданий. И только самые отважные или самые безрассудные решатся остаться здесь до рассвета, но они уже не вернутся.       И чем глубже в лес, тем сильнее ощущается его гнетущее влияние. Деревья становятся выше и толще, образуя непроницаемую стену, отрезающую от внешнего мира. Земля под ногами превращается в болото, затягивающее в свои липкие объятия. Кажется, что лес живой, он дышит, чувствует и наблюдает за каждым твоим шагом.       Здесь можно найти странные и пугающие знаки. На деревьях вырезаны руны, смысл которых давно забыт, камни сложены в мистические круги, а на поваленных стволах видны следы когтей огромных, невиданных зверей. Все это говорит о том, что лес был свидетелем древних ритуалов и тайн, которые лучше не ворошить.       Иногда в лесу можно увидеть странные силуэты, мелькающие между деревьями. Это могут быть призраки заблудших путников, духи природы или же нечто гораздо более зловещее. Они не проявляют агрессии, но само их присутствие вселяет ужас и заставляет сердце биться чаще.       Лес — это не просто место, это испытание. Он проверяет тебя на прочность, на смелость, на умение выживать. И только те, кто достоин, смогут покинуть его целыми и невредимыми. Но даже они никогда не забудут то, что пережили в этом мрачном и загадочном месте. Даже солнечный свет покажется им блеклым, а шум города — невыносимым после тишины и ужаса леса.       В самой чаще, где солнечные лучи едва пробиваются сквозь плотную листву, царит абсолютная тишина. Кажется, будто время здесь остановилось, и ты попал в другое измерение. Лишь изредка эту звенящую тишину нарушает звук падающей капли или треск сломанной ветки, заставляя вздрагивать и озираться по сторонам. В такие моменты особенно остро ощущается одиночество и слабость перед первобытной мощью.       Иногда можно услышать шепот. Тихий, еле различимый, он словно доносится из самой земли, из глубин вековых корней. Слова не разобрать, но в самом звуке чувствуется что-то древнее и недоброе. Кажется, будто лес пытается вступить с тобой в контакт, раскрыть свои тайны, но понимаешь, что лучше не прислушиваться, не поддаваться его зову.       Но настоящая опасность леса — это не призраки и не руны, а сам страх, поселившийся в твоей душе. Он лишает тебя разума, заставляет принимать неправильные решения, петлять по кругу и терять ориентацию. Именно страх делает тебя уязвимым, легкой добычей для тех сил, что обитают в этой кромешной тьме. — Мама, не пугай его страшилками перед сном, — прозвучал мягкий, словно колыбельная, женский голос из-за приоткрытой двери. На резной деревянной кровати, окруженной крепостью из связанных подушек, лежит мальчик лет шести. Он сиял улыбкой, обнимая старенького плюшевого медведя. Рядом, на потертом стульчике, бабушка с серебряными волосами, убранными под цветастый платок, нежно улыбалась внуку. — Это не сказки, а наши предания, золотце. Тебе ведь раньше нравилось слушать? — скрипуче и нараспев произнесла пожилая женщина. — Мама, он наслушается, потом кошмары замучают, — тихо ответила дочь. — Глупости, Иветта. Кошмары снятся от переедания сладостей, а не от историй о лесных духах, — бабушка ласково погладила руку внука. — Правда, Эдди? Мальчик кивнул, прижимая медвежонка к себе. Его глаза, полные детского любопытства, смотрели на бабушку с обожанием. Он любил ее рассказы, даже несмотря на то, что иногда они вызывали щекочущий холодок в животе. Истории бабушки были о другом мире, мире, где живут лешие, водяные и русалки. Мире, который был гораздо интереснее и загадочнее, реальние чем кажется. — Ну вот видишь, — торжествующе сказала бабушка дочери. — Ребенок сам хочет. А ты все со своими современными сказками. Где там страсть, где загадка? Иветта вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Она знала, что мама не уступит. Да и Эдди, похоже, был на стороне бабушки. Она лишь надеялась, что этой ночью ему не приснится что-нибудь ужасное. — Ладно, рассказывай. Только не слишком страшное, пожалуйста, — попросила она, присаживаясь на край кровати. Бабушка улыбнулась, довольная своей маленькой победой. Она откашлялась и начала свой рассказ, тихим, мелодичным голосом, который завораживал внучка. История была о лесной избушке, спрятанной в самой глуши, где жила старая колдунья. Колдунья знала все тайны леса, говорила с животными и могла предсказывать будущее. Мальчик слушал, затаив дыхание. Он представлял себе эту избушку, увитую плющом и мхом, с покосившейся крышей и маленькую дымящиюся печь. Ему казалось, что он чувствует запах сушеных трав и грибов, которые, наверное, сушила колдунья. Женщина, хоть и не разделяла восторгов сына, тоже слушала. В голосе мамы было что-то успокаивающее, что-то такое, что возвращало ее в детство. Она вспомнила, как сама, будучи маленькой девочкой, завороженно слушала эти истории, а потом боялась одна ходить в туалет ночью. В конце концов, история подошла к концу. Колдунья помогла заблудившемуся путнику найти дорогу домой, а взамен попросила лишь горсть лесных ягод. Эдди вздохнул с облегчением, а бабушка поцеловала его в щечку. — Спокойной ночи, мой хороший, — прошептала она. — Пусть тебе приснятся добрые лесные духи. Иветта, выключи свет, пожалуйста. Иветта хранила в памяти совсем иное окончание этой истории — жестокое и обагрённое кровью. Мама твердила, что так было на самом деле, об этом шептались ведуны деревни, ведь только им хватало отваги проникнуть в лесную глушь и вернуться назад живыми. Пусть с годами она и перестала верить в те леденящие душу ужасы, но была бесконечно благодарна матери за то, что та пересказала предание в ином ключе, не желая страшить внука. — Спасибо, — прошептала Вета, закрывая за собой дверь в спальню, уносящую её в далёкое прошлое. На кухне пахло лавандой и древесиной — запах, моментально переносящий её в детство. Она помнила шершавые руки матери, плед с вышитыми цветами, потрескивание дров в печи и предания, которые та рассказывала перед сном. О лесных духах, о таинственных существах, населяющих чащу, и, конечно же, о той самой истории, концовку которой мама так умело смягчила. Вета подошла к пошарпанному зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Морщинки вокруг глаз выдавали прожитые годы, но взгляд оставался таким же пытливым и живым, как в юности. Она всегда чувствовала особую связь с прошлым, с теми событиями, которые формировали её как личность. Бабушка разлила по чашкам ароматный чай с разнотравьем и поставила в центр стола хрустальную вазу, до краев наполненную карамельками. Все было неизменно: та же мебель, та же посуда… Лишь мать с каждым днем увядала. Даже спальня Иветты осталась прежней, но по воле обстоятельств, там спал ее сын. Как часто они не навещали бабушку, но никогда не оставались надолго… Но судьба распорядилась иначе. Нежданный ливень с ветром ухудшил видимость на дорогах. В ее спальне все оставалось на своих местах, вернее в их спальне, ведь кровати было две. Сколько Вета ни просила убрать вторую, мать отказывалась, все еще надеясь на возвращение второй дочери. С той роковой ночи прошло почти двадцать лет, но сестра так и не вернулась. Вета помнила этот дом каждым нервом, каждой клеткой. Запах сушеных трав, пыли на старых книгах — все это было впитано ею еще в детстве. Но теперь, этот уютный мир давил на нее непомерной тяжестью. Мать, бледная тень прежней энергичной женщины, смотрела в окно невидящим взглядом. Дождь барабанил по стеклу, словно отсчитывая последние дни их общей жизни. Она приехала сюда, чтобы помочь, чтобы облегчить бремя старости, выпавшее на плечи матери. Но с каждым днем Вета чувствовала себя все более беспомощной. Слова сочувствия застревали в горле, а попытки отвлечь мать от печальных мыслей разбивались о глухую стену отчаяния. Они молчали, но тишина между ними звенела тысячами невысказанных слов. Вета нервно перебирала в голове список уговоров, словно пытаясь заклинаниями выманить мать из цепких объятий деревенской глуши, где с каждым днем той становилось все труднее справляться с бытом. Мать же, погруженная в свои мысли, плела кружево отговорок, ведь здесь, среди этих знакомых до боли стен, был ее дом, ее крепость, ее душа. В ту ночь Вете приснилась сестра. Она стояла в тумане, улыбаясь, но не произнося ни слова. Вета пыталась дотянуться до нее, но туман сгущался, и сестра исчезала. Проснувшись в холодном поту, она поняла, что должна оборвать эту петлю страданий. Вета поднялась с кровати, стараясь не потревожить мирный сон сына, с которым они ютились в тесноте. Прежде чем уйти она оглянулась на его спящее лицо и на пустующую кровать сестры, где одиноко лежал плюшевый зайчик — когда-то такой любимый ею. А кухня манила ароматом свежей выпечки, оттуда доносился приглушенный мамин шепот. Вета на цыпочках проскользнула на кухню, стараясь не скрипнуть старыми половицами. Там застала мать, хлопочущую у плиты. Воздух был пропитан сладковатым запахом блинов и ванилью, блюдо, которое она часто готовила по утрам. — Мам? — тихонько позвала Вета, присаживаясь на табурет у окна. Мать обернулась, и в ее глазах Вета увидела тревогу, которую та тщетно пыталась скрыть за фальшивой улыбкой. — Ты рано. Я думала, вы еще спите, — сказала она. — Я не могла больше лежать, стены давят, — сказала Иветта. Мать вздохнула, отложила лопатку и села напротив Веты. Ее морщинистые руки, испещренные прожилками, крепко сжали ладони дочери. — Тебе нужно уехать, Веточка. Сегодня же. Вета почувствовала, как внутри все похолодело. — Уехать? Почему? — беспокойно спросила женщина. Мать молчала, глядя куда-то в окно, словно ища там ответы. — Я знаю, ты терзаешь себя виной. Что этот дом стал тебе чужим, что приезжаешь сюда лишь из-за меня. Но нет в тебе ни капли вины, здесь только моя вина, без остатка. В её пропаже, в том, что не сумела дать тебе достаточно любви, в том, что безумно погрузилась в поиски, совсем забыв о тебе, не заметив, как ты выросла и сбежала из-под родного крова, — с горечью в голосе и слезами, грозящими хлынуть из глаз, произнесла утомленная жизнью мать. — Мама, не говори так, — тихо прошептала Вета, ком подкатил к горлу, и она едва сдерживала слезы, чтобы не разрыдаться прямо здесь, на кухне, пропахнувшей блинами и воспоминаниями. Этот запах всегда преследовал Вету, он преследовал в самых дорогих ресторанах, в шумных барах, в чужих квартирах. Он был ее призраком прошлого, от которого отчаянно пыталась сбежать. Она смотрела на на неё своими потухшими глазами, в которых когда-то горел неугасимый огонь. Огонь материнской любви, огонь надежды, огонь веры. Но сейчас в них плескалась лишь усталость и боль. Боль, которую я причинила ей своим уходом. — Я знаю, как тебе тяжело, — продолжила она, игнорируя слова дочери. — Знаю, что ты чувствуешь себя обязанной, но это не должно быть так. Ты должна жить своей жизнью, дочка. Не моей. Не в тени моей трагедии. Иветта обняла ее крепко-крепко. Пыталась вобрать в себя всю ее боль, всю ее усталость, всю ее любовь. Но это было невозможно. Ее боль была слишком глубокой, ее усталость — слишком всепоглощающей, а ее любовь — слишком огромной, чтобы ее можно было вместить в объятия. — Я люблю тебя, мама, — прошептала она на ухо. — И я всегда буду рядом. Не потому, что должна, а потому, что хочу. Потому, что ты — моя мама. И мне больно видеть, как ты страдаешь… Мама прошу, давай уедим вместе. — Нет, милая, прости, мое место здесь! — она упрямо качнула головой. — Она не вернется, не вернется, Вита! — взревела женщина в отчаянии. Со скрипом отворилась дверь. На пороге, протирая заспанные глаза, стоял Эдди, прервав их яростный спор. Каждый остался при своем мнении, словно высеченном из камня. — Что такое, милый? — встревоженно спросила она, вытирая слезы и направляясь к сыну. — Вы ругаетесь? — прошептал он, испуганно глядя на них. — Нет, милый, все хорошо, — пробормотала она, нежно потрепав его по голове. — Все хорошо, внучок, пойдем к столу, — спокойно проговорила бабушка, тихим жестом приглашая его завтракать. Над столом, словно магильная плита, нависла тишина. Дочь неотрывно смотрела на мать, та же, искусно отводя взгляд, избегала встречи глазами. И лишь маленький Эдди, казалось, не замечал напряжения, увлеченно уплетая блины с земляничным вареньем. К вечеру солнце окончательно разогнало тучи, и, сухо простившись с матерью, Иветта поехала в город, в свою теплую и уютную квартиру, пахнущую свежими фруктами и звонким тявканьем собаки. Всю дорогу Иветта слышала отголоски голоса сестры, невольно погружаясь в воспоминания, окрашенные багрянцем былого. Такие похожие, до боли одинаковые. Две капли воды, но с такими несхожими характерами. Виталина — бесстрашная болтушка, Иветта — её полная противоположность, тихоня, живущая в тени сестры. В день исчезновения Вита уговаривала маму сходить на Ивана Купала, прыгать через костер и пускать по реке плетеные венки. В тот день собирались подростки, а девочкам только-только исполнилось по тринадцать — еще рано ходить по взрослым праздникам, аргументировала мама. Но Виту было не остановить. Условием было вернуться до темноты и не отходить от Веты, которая совсем не хотела на этот праздник. Иветта помнила, как Виталина, надела белоснежное платье и заплетала в волосы ленты всех цветов радуги. А сама Иветта надела старенький сарафан и безуспешно пыталась спрятаться за спиной сестры, чувствуя себя блеклой тенью на фоне ее сияния. Вечером Иветта вернулась одна, заплаканная и испуганная. Она прошептала матери что-то невнятное, сбивчиво, о том, что она потеряла сестру из виду, и не смогла найти. Мать подняла тревогу, искали всем селом, но Виту так и не нашли. Лишь лоскут её платья, обувь и ленты с её косы, все это было в лесу. Иветта замкнулась в себе, перестала смеяться и говорить о случившемся, через несколько лет уехала из деревни, пытаясь убежать от терзавшего ее чувства вины. Приехав в город, Иветта оставила машину на стоянке и поднялась с сыном в свою квартиру. Маленький джек-рассел по кличке Белла радостно завизжала, бросаясь к ней с объятиями. Гладив мягкую шерстку собаки, Иветта почувствовала, как постепенно отступает тягостное бремя воспоминаний. Город дарил ей ощущение свободы и забвения. ***Иветта, как и прежде, совершала поездки к матери — то с сыном, то с мужем, то одна. Осень уступила место холодной зиме, но, как и в прошлые годы, ей не удалось убедить мать покинуть разваливающуюся избушку. Тяжёлая болезнь едва не унесла её, и, оставив все дела, Иветта дежурила у её кровати. Даже во сне пожилая, ослабшая женщина повторяла их имена. Она звала не только пропавшую Виту, но и Вету, которая уже в зрелом возрасте сидела рядом. Казалось, что Вита всё ещё рядом, что-то жизнерадостно болтает и смеясь скачет на своей кровати, а сама Иветта, сбитая с толку бредовыми снами, вскочила с места. В этих бредовых снах всё было, как прежде: отец, уходивший с раннего утра на колхоз, мама, печущая блины, и Вита, просыпающаяся с первыми лучами солнца, будившая её, противный жаворонок — так Иветта звала её. Иветта стояла в полутьме, смотрела на осветлённое окно, где тени уходящей ночи сливались с утренним светом. Воспоминания накатывали, словно волны на берег, и каждая из них оставляла тепло глубоко в сердце. Она вспомнила, как с Витой собирали цветы в поле, как играли в прятки за старым сараем, смеясь до слёз. Эти мгновения казались такими далёкими, но такими ясными, словно произошли совсем недавно. Младшая сестрица никогда не оставляла её одну, даже когда жизнь становилась трудной и непредсказуемой. Когда Вита ушла, Иветта не могла даже описать, как эта утрата затмила радость и свет её детства. Как же страшно осознать, что в её жизни было так много смеха, что сминило — лишь тишина и боль. Мать, лежа на кровати, казалась такой хрупкой, словно дыхание ветра могло развеять её в прах. Иветта, вдохновлённая воспоминаниями о Виталине, решила рассказать матери о тех светлых днях. Она мягко села рядом, взяла её руку в свои ладони и начала рассказывать о том, как Вита пыталась спеть песни, даже когда не могла. Малышка всегда находила способ развеселить их, наполнить дом радостью. Но мать не могла ответить; её бредовые мимолётные слова так и оставались загадкой. Иветте казалось, что Вита, возможно, и не покидала этот мир. В какие-то моменты она даже ощущала её присутствие рядом, в нежном шёпоте ветра или светлом проблеске зимнего солнца, проникающего через оконное стекло. Болезненные объятия горя и света сливались в одно целое, напоминая, что любовь живёт, даже когда близкие уходят. Зима продолжала укрывать избу толстым слоем снега, но в душе Иветты зрело другое время — весна. Она надеялась, что, когда солнце вновь станет ярче, и деревья начнут распускать свои листья, то и в её жизни наступит новый день. А пока она оставалась здесь, с матерью, с воспоминаниями и самой жизнью, обнимая все свои чувства, как старые, тёплые одеяла, которые когда-то согревали её в детстве. Иветта продолжала рассказывать, потому что слова были для неё той нитью, которая связывала её с прошлым и тем, что осталось от Виталины. Она вспоминала, как они вместе гуляли в ясные дни, когда цветы распускались, а небо было безоблачным. Вита всегда знала, где искать самые красивые настурции и подсолнухи, которые они собирали в маленькие букеты для матери. Эти мгновения были наполнены смехом, и даже невзгоды казались менее тяжёлыми, когда они были вместе. Вспоминая все эти знаменитые моменты, Иветта чувствовала, как в её сердце зажигается искорка надежды. Она представляла, как однажды вернётся весна, и, возможно, вместе с ней придут перемены. Заявить о своих чувствах матери было важно, даже если ответом на её слова был лишь тишина. Иветта продолжала говорить, делая паузы, чтобы дать время своим слишком быстрым мыслям. Она описывала, как однажды они пытались построить большую снежную крепость — её смех и восторг звучали как музыка, наполняя пространство. Светлые воспоминания о детских играх становились для неё настоящей батареей, восполняющей утраченные силы. Виталинина улыбка, словно луч солнца, освещала её настоящие чувства. Иветта знала, что эта улыбка никогда не сотрётся из её памяти. Когда она взглянула на мать, та уже расслабилась и, казалось, немного успокоилась, даже если не могла ответить словами. Иветта почувствовала, что её слова доносятся до самого сердца, там, где любовь всегда останется, несмотря на все утраты. В этот момент ей стало ясно, что каждый день, наполненный воспоминаниями, приближает её маму к выздоровлению. Жар отступил медленно, оставив после себя лишь надоедливый кашель. Но и его удалось усмирить, и вот, настал день, когда Иветта вернулась домой. Перед самым уходом, мама, с какой-то тихой задумчивостью в голосе, сказала: «Приходила Вита. Обнимала, целовала, просила прощения и шептала, что всегда рядом». Иветта решила, что это отголоски высокой температуры, причудливая игра воспаленного сознания, но вслух ничего не сказала. Дома ее встретила тишина, звенящая и непривычная после приглушенных разговоров. Квартира казалась чужой, будто она побывала в длительной командировке и теперь заново осваивала привычное пространство. Иветта прошла в спальню, где ее тут же обдало фруктовым запахом, а скучала она по запаху дров, старых книг и чая с разнотравием. На прикроватной тумбочке лежала стопка книг, подобранных специально для нее, и чашка с травяным чаем, но совсем другого аромата. День проходил в медленном, сонном ритме. Иветта читала, дремала, время от времени глядела в окно на заснеженный город, который казался далеким и нереальным. Вечером, когда за окном сгустились сумерки, она почувствовала легкое прикосновение к своей руке. Обернулась — никого. Лишь легкий сквозняк коснулся ее лица. Она попыталась отмахнуться от навязчивых мыслей, но слова матери эхом звучали в голове: «Приходила Вита… всегда рядом». Муж был в командировке, сын и собака гостили у бабушки по его линии. В доме стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Она допила остывший чай, приготовленный мужем перед отъездом, — словно держала в руках последнее тепло его присутствия. Из-за разыгравшейся метели вернуться к его отъезду не было возможным. Вскоре сойдет на нет зимняя стужа, а там и лето не за горами. ***На Ивана Купала, словно повинуясь негласному обету, мать уходила в лес. Туда, где когда-то нашли башмачоки Виталины, она несла блины с клубникой — любимое лакомство её пропавшей дочери. Годы тяготили плечи, и дорога, из года в год, становилась все труднее; зрение за эти полгода почти покинуло её. Но она молчала об этом перед Иветтой, не желая обременять дочь тревогой. Впрочем, Иветта, не была слепа и замечала странности в поведении матери. Оставив блины у дерева, чьи ветви были увиты атласными лентами, любовно повязанными ею в каждый день рождения девочек, она вздохнула. Они были её отрадой, долгожданным даром, ниспосланным после долгих лет ожидания. Господь смилостивился, и на трицатом году жизни она познала счастье материнства. Тяжелая беременность и мучительные роды остались в прошлом, блеклые воспоминания в сравнении с тем светом, что излучали её дочери. Иветта и Виталина озаряли её жизнь, пока на десятом году их не постигла первая утрата — отец. Неумолимая болезнь поглотила его, несмотря на мольбы и нескончаемые слезы девочек, неотступно дежуривших у его постели. Страшно было видеть, как гаснет жизнь в некогда сильных глазах. Его смерть стала первым ударом, а три года спустя судьба нанесла второй, еще более жестокий. С исчезновением младшей дочери мир словно померк, утратив все краски. Каждый раз, приходя к дереву, украшенному лентами, она шептала имя дочери, просила у Господа вернуть ее. Она чувствовала себя виноватой, словно не уберегла, не смогла защитить от беды. Что она сделала не так? За что ей выпало такое испытание? Вопросы терзали душу, не находя ответа. Маленькая Вета совсем угасала вслед за сестрой, сначала отчаянно прочесывала каждый уголок деревни со всеми, а потом затворившись в себе. Мать же, одержимая надеждой, продолжала поиски пропавшей дочери, совсем позабыв об Иветте. Девочка, угасала на глазах, словно цветок, лишенный солнечного света. Она перестала смеяться, избегала шумных игр с подругами и, казалось, жила только воспоминаниями о сестре. Материнское сердце разрывалось от беспомощности, оплакивая Виталину. Когда она заметила, что теряет и старшую дочь, пыталась заполнить пустоту заботой, любовью, но было поздно. Иветта словно отгородилась от мира невидимой стеной, за которой прятала свою боль. Поиски давно свернули, а мать год за годом все еще высматривала её в толпе. Но судьба отняла у неё и старшую дочь. Та, окончив школу, упорхнула в город и долгие годы не вспоминала о родном доме. Впервые она переступила порог отчего дома уже замужней женщиной, на пороге тридцатилетия. С рождением Эдди её все сильнее грызла совесть. Маленький сынишка был словно отзеркаленное отражение своей тети, хоть все и твердили, что у него глаза матери. Она же видела в этих глазах отблеск сестры — лукавые, горящие огоньки, цепляющиеся за все самое интересное. Неугомонный бес, вечно в поисках приключений, причем не всегда безобидных. Веселый балагур, умеющий очаровать кого угодно, но при этом знающий меру в своих речах. Пожилая женщина все так же стояла, прильнув лбом к шершавой коре дерева. Прежде она молила вернуть ей дочь, теперь же лишь беззвучно просила забрать ее к себе. Туда, где, наверняка, сейчас бедокурит ее малышка. Неожиданное прикосновение к щеке заставило ее резко обернуться. Напротив стояла девочка, словно зверек, обнюхивала ее. Она протянула руку, но та шарахнулась, словно от огня, и зашипела, как дикий зверь. Бабушка замерла, не смея больше двигаться. В глазах девочки плескалось не то испуг, не то ненависть. Она помнила этот взгляд, видела его не раз в зеркале, когда отчаяние затапливало все внутри, когда хотелось выть от бессилия. — Ты… ты кто? — прошептала бабушка, боясь нарушить тишину. Девочка склонила голову набок, словно не в силах постичь смысла сказанных слов. Она отступила на шаг, затем еще на один, и, видя удаляющийся силуэт, в ней вдруг проснулась искра отваги. — Меня зовут Аделина, можешь звать просто бабушка, — громко и отчетливо произнесла она. — Ты потерялась? Пойдем со мной? — и она ласково махнула рукой в ее сторону. Но девочка вдруг опустилась на четвереньки и юркнула в чащу, исчезнув в тенях, словно видение, порожденное обманом старческого зрения. Аделина замерла, провожая взглядом мелькнувшую в кустах подол платья. Старость наделила ее мудростью и умением читать знаки, но этот случай выбивался из привычной картины мира. Девочка, появившаяся из ниоткуда и исчезнувшая, словно тень, — кто она? И почему ее сердце сжалось от необъяснимой тревоги? В догорающих лучах дня она обошла деревню, тщетно пытаясь разузнать, не терял ли кто ребенка лет двенадцати или четырнадцати — зрение предательски подводило, не позволяя разглядеть возраст наверняка, ее черты лица, лишь силуэт. Но все лишь пожимали плечами, не понимая, о ком она толкует. К счастью, деревня была невелика, и к сумеркам она уже вернулась домой, с пустым сердцем и тяжкими думами, растопила баню и смыла грязь этого дня. Она даже не заметила, как вместе с ней в деревню крадучись проскользнула черная кошка, тут же растворившись в предвечерней мгле, отправившийся по своим, кошачьим делам. Сгущались сумерки, когда в дверь Аделины постучали. Она насторожилась — сегодня никого не ждала. Шагнув к двери, прислушалась, и стук повторился, настойчивее прежнего. — Кто там? — спросила она, но в ответ лишь тишина. Осторожно приоткрыв дверь, она увидела смутный силуэт невысокого роста. Распахнув дверь шире, Аделина увидела девочку, стоявшую прямо у порога. Узнав в ней ту самую лесную незнакомку, Аделина без колебаний впустила ее в дом и усадила за стол. Девочка жадно набросилась на утренние блинчики, запивая их горячим чаем, и не произнесла ни слова, словно забыла родную речь. Наблюдая за аппетитом гостьи, Аделина вспомнила их первую встречу в лесу. Тогда девочка казалась воплощением дикой свободы, а сейчас перед ней сидел испуганный и измученный ребенок. Закончив трапезу, незнакомка подняла на Аделину большие, выразительные глаза, полные какой-то недетской печали. Гостья поднялась и заключила хозяйку дома в объятия. Аделина улыбнулась в ответ, но тут же ее обоняния коснулся терпкий запах тины, словно из глубины лесного омута. — Пойдём, я тебя в баньке отмою. Лесом, да тиной насквозь пропахла. Аделина повела гость по узким тропинка к старой бане от которой веяло жаром и влажностью. Открыв ее, выпустила струю густого пара, в котором клубились ароматы трав и березовых веников. — Раздевайся, не стесняйся, — проговорила Аделина, подталкивая гостью к лавке. — Вода уже нагрета, как тебя ждала. Гостья, начала снимать платье с рванным подолом. Запах тины стал ощущаться сильнее, перебивая даже банные ароматы. Аделина нахмурилась, но ничего не сказала. Она приготовила гостье мягкое полотенце и кувшин с травяным отваром. Когда гостья осталась обнаженной. Кожа ее была покрыта тонкой пленкой зеленоватой слизи, а в волосах запутались мелкие водоросли. Запах тины бил в нос, казалось, она только что вынырнула из омута. Света было достаточно, чтобы разглядеть зеленоватость кожи, но женщина всё списывала на зрение. Она помогала отмытся гостье, шоркала её вихоткой, слизь неприятно ощущалась на пальцах. Голову мыть не дала, прошипев, как разъярённая кошка, и стряхнув руки Аделины, сама намыливала голову, как могла. Обернув в полотенце, она проводила девочку в дом, в спальню своих дочерей, где выбрала для неё старую одежду сестёр. ***— Ой, милочка, постой! — разнеслось из-за спины хрипловатым старческим голосом, будто воронье карканье в осеннем лесу. Иветта и двери машины коснуться не успела, как ее окликнули. — Иветта, милая, совсем выросла, смотрю. Говорят, ты частенько к матушке наведываешься, а мы так ни разу и не свиделись, — говорила пожилая женщина, все ближе подбираясь к ней, прихрамывая на больную ногу. Движения ее были медлительны, словно время над ней властвовало безраздельно. Женщина смотрела на нее с изучающим, но растерянным видом, словно пытаясь разглядеть в старческом лице знакомые черты. — Ты ж меня, видать, не узнала? Я вашей соседкой была, до… — она запнулась на мгновение, словно боялась выпустить из уст тяжелое воспоминание. — Пока ты росла. — Вы хотели сказать, до трагедии? Да, я вас вспомнила, — спокойно, но с едва уловимой раздражением в голосе ответила Иветта. Иветта обернулась к сыну, все еще не решавшемуся выйти из машины. Он сидел, поглаживая Беллу, тщетно пытавшуюся истошным лаем выразить свое нетерпение. — Трагедии, — эхом повторила старуха, горько усмехнувшись. — Жизнь вообще штука трагичная, особенно когда старость подкрадывается, а за плечами столько… всякого повидала. Да ладно, чего грустить-то. Ты вон какая красавица выросла. Мать, поди, нарадоваться не может? Иветта вторила ее взгляду. Память услужливо подкинула воспоминание о вечно заплаканном лице матери, ее тихих молитвах по ночам и той пустоте, что поселилась в доме много лет назад. — Мама… старается, — уклончиво ответила Иветта. — Вы что-то хотели? — Да вот, увидела тебя, думаю, надо же, давно не видела, хоть поздороваюсь... Хотела проведать матушку твою не часто тут бываю, ноги уже не те, да раз и ты пришла не буду отвлекать ее. Ты ей передай, что я не позабыла о ней, что мы всегда рядом. Понимаешь?... Ах, да, чуть не забыла. Ты приглядывай за матерью-то. Белены объелась на той неделе, не иначе. Чудит, словно разум покинул её совсем. Говорит, девчушку в лесу видала, по деревне слонялась, выпытывала, не потерялась ли чья. Да только детишек-то давно в деревне не видать. И зрение у старухи ни к чёрту, меня вон не признала, по второму кругу выспрашивала. Да ещё всё это на Иванов день выпало, может, совпадение, а может, и впрямь старость своё берёт, — не унималась бабка. Она хотела было продолжить, но Иветта резко оборвала её: — Вы, тёть Гримма, всё так же неугомонны, нос свой вечно суёте, куда не просят, — раздражённо фыркнула женщина. — Да что ты, милая, я ж как лучше хотела, от всей души, — ответила та, притворно обидевшись. — Знаю я ваше «от всей души», всю жизнь сплетни плели и по сей день. Идите, куда шли, — не скрывая раздражения, парировала Вета. — Тьфу на тебя, вся в свою мамашу, — процедила Гримма беззубым ртом, брызжа слюной. Вета сжала кулаки, стараясь не поддаваться гневу. Гримма всегда умела задеть за живое, напомнив о прошлом, от которого она так отчаянно пыталась убежать. Слова старой сплетницы резанули, как осколки стекла, оставив неприятный осадок на душе. Она глубоко вздохнула, выдыхая с усилием, и отвернулась, не желая продолжать этот бессмысленный диалог. — Лучше бы за своими внуками приглядывала, — бросила она через плечо, прежде чем захлопнуть дверь машины. В глазах старухи мелькнуло что-то, что Иветта не смогла сразу определить. Она бросила последний взгляд на пожилую женщину, которая, опираясь на трость, медленно ковыляла обратно в глубь деревни к своему покосившемуся дому. Но в глазах той на последок увидела черную злобну. — Мама, что-то случилось? — встревоженно спросил Эдди. — Все хорошо, зайчонок. Сейчас немного передохну, и мы пойдем, ладно? — ответила она, стараясь говорить ровно, но ее побелевшие костяшки выдавали напряжение: руки мертвой хваткой вцепились в руль. Когда-то эта женщина жила в соседнем доме с мужем и сыном-сорванцом. Муж работал вместе с отцом Иветты и постоянно подставлял его. Пока все не раскрылось и его не выгнали с позором. Отца Иветты повысили, а Гримма распускала грязные сплетни, будто все это ложь и на ее мужа клевещут. Когда Вита пропала, Гримма шепталась, что та сбежала с парнем из соседней деревни, ведь любовь у них была запретная. А когда ее стали расспрашивать, толком ничего объяснить не смогла: «Видела? Нет. От соседей слышала», — уклончиво отвечала она, но от кого именно, так и не призналась. Буквально на следующий день все ее семейство спешно съехало в другой дом. Эдди придвинулся ближе и сидя за ней погладил по плечу. Он чувствовал, как она дрожит. Мальчик не понимал, что происходит, но знал, что мама расстроена. Он видел это по ее глазам, в которых плескалось какое-то странное, пугающее отражение. Иветта наблюдала за старухой издалека, стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Гримма… само ее имя вызывало у Иветты приступ ярости. Столько лет прошло, а боль все еще жгла изнутри. Она помнила эти шепотки, эти косые взгляды, эту отравленную ложь, что окутывала исчезновение Виты, словно саван. Если бы не эта женщина, может быть, они бы нашли сестру, сверкнуло в мыслях. Иветта глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Воспоминания давили на нее, словно надгробная плита. Она должна быть сильной. Ради Виты. Ради себя. — Гримма, — произнесла Иветта, ее голос звучал холодно и твердо, как лед. Как только дрожь отступила, она с сыном и собачкой вошла в дом. Дверь с жалобным скрипом распахнулась, и Вета уловила обрывки голоса матери. Кажется, Аделина с кем-то разговаривала. — Мама, — протянула Вета вопросительно. — У тебя гости? Аделина выплыла из бывшей детской, слегка взволнованная, словно визит гостей застал ее врасплох. — Ой, кто тут у нас? Маленький Эдди, — проворковала она, приближаясь. — Отец семейства в командировке, раз уж вы с собой и Белку прихватили. — Ба-буш-ка, не Белка, а Белла, — залился смехом Эдди. — Ой, да какая разница, раз она с вами, хоть Тоша, хоть Жулик. Все равно же ваша, — отмахнулась Аделина. — У тебя кто в гостях? — повторила Вета свой вопрос. — Я слышала, ты с кем-то разговаривала. — Да! — протянула та неопределенно. — Видно, увлеклась и не заметила, что сама с собой болтаю. Пойдёмте лучше к столу. Каждый раз взгляд Иветты то и дело скользил по осунувшемуся лицу матери, по усталым морщинам, прорезавшим ее прежде цветущие щеки. Она видела в них отражение собственной вины, годами копившейся и теперь пытающихся прорыватся горькими слезами раскаяния. Иветта пыталась завести разговор, осторожно расспрашивала о здоровье, о хозяйстве, но мать отвечала односложно, как будто перебирала в уме какие-то свои, давно устоявшиеся мысли. Лишь когда Эдди, устав от молчания, потянул бабушку за руку и попросил рассказать сказку, в глазах матери мелькнуло что-то похожее на тепло. Она усадила внука на колени и тихим голосом начала рассказывать старую деревенскую историю о заблудившейся девочке, которую спас лесной дух. Иветта слушала, как завороженная, зная, что эта сказка — лишь эхо той трагедии, что разделила их семью. После сказки Эдди задремал на руках у бабушки, и Иветта, воспользовавшись моментом, тихо спросила. — Мама, ты простишь меня когда-нибудь? — Не за что и прощать, вины твоей и вовсе нет. Ты ведь дитя была, как и она… Что с тебя спрашивать? С себя надо спрашивать, не уберегла я дочь… В это время пронырливая Белла юркнула в детскую и истошно заголосила. Иветта вихрем влетела в комнату и замерла: на кровати Виты, вздыбив шерсть, стояла черная, еще совсем юная кошка, и злобно шипела на собаку. — Мама, ты что, кошку завела? — закричала Иветта. Кошка оглянулась, и под аккомпанемент звонкого лая, камнем нырнула в открытое окно. — Какую кошку? — отозвалась бабушка, входя в комнату с внуком державшись за руки. Аделина нахмурилась, переводя взгляд от возбужденой Беллы на растерянную Иветту. В воздухе повисла странная, тревожная атмосфера. — Я видела ее, мама! Черная, как уголь, лишь на лбу белое пятнышко, прямо здесь стояла, на кровати! — Иветта показала на смятое покрывало. — Она шипела на Беллу. Аделина покачала головой, больше не в силах сдерживать подкатывающую усталость. — Иветта, успокойся. Тебе, наверное, показалось. Ты же знаешь, как Белла любит пустозвонить. Но Иветта не отступала. Что-то в этой истории, в этом внезапном появлении кошки, казалось ей неправильным, неестественным. Она чувствовала тонкую дрожь беспокойства, словно предчувствие беды. Внезапно Аделина вздрогнула и крепче прижала внука к себе. — Эта… кошка… — пробормотала она. — Она похожа на ту, что жила у Виты, когда она была маленькой. Его звали Бастер… Та самая кошка, которая пропала незадолго до… Ты помнишь ведь, Иветта? Иветта похолодела. Имя Бастер эхом отозвалось в ее памяти, открывая давно забытый уголок прошлого. Неужели это действительно была она? Но как такое возможно? Ведь с тех пор прошло больше двадцати лет… Она с ужасом взглянула на мать. В ее глазах плескался страх, такой глубокий и неподдельный, что Иветта поняла: что-то страшное грядет. — Мама, давай уедем отсюда, пора бы. Гиблое место, — проговорила Вета дрожащим голосом, в котором сквозило отчаяние. — Я не хочу отсюда уезжать, — упрямо ответила Аделина, сильнее прижимая к себе внука. — Ты понимаешь, что возраст у тебя уже не тот, и если что случится, помочь будет некому? Связь здесь ужасная, ты даже дозвониться не сможешь. Пока я доеду, знаешь, что может произойти? — голос Веты сорвался на крик. — Сколько лет отмерено, столько и проживу, — отрезала Аделина, словно ставя точку в этом споре. Вета опустилась на покосившийся стул, чувствуя, как беспомощность сдавливает грудь. Она смотрела на мать, такую родную и такую упрямую, и не находила слов, чтобы убедить ее. В голове роились картины: скорая, не способная проехать по разбитой дороге, темная ночь, отрезанная от мира старым домом, и мать, одинокая и беспомощная. — Мам, ну правда, подумай, — взмолилась Вета, стараясь говорить как можно мягче. — Мы можем снять небольшой домик в городе, там и магазины рядом, и врачи. Тебе будет легче. Здесь же одна работа, да и то в тягость. Аделина молчала, стоя на месте. В ее глазах отражалась не только усталость, но и какая-то глубокая, невысказанная печаль. Вета знала, что за этим упрямством скрывается что-то большее, чем просто нежелание перемен. Этот дом был для нее не просто стенами и крышей, он был частью ее души, хранил воспоминания о прожитой жизни. — Здесь мой дом, Вета, — наконец произнесла Аделина, не отрывая взгляда от нее. — Здесь похоронен твой отец, здесь я выросла, здесь каждая травинка мне знакома. Я не могу просто взять и уехать. Вета понимала, что бороться с этими чувствоми бесполезно. Она знала, что для матери это не просто дом, это вся ее жизнь. Но, тем не менее, продолжала чувствовать тревогу, за ее безопасность. — Знаешь, что Гримма несет, говорит, ты потихоньку с ума сходишь, велела за тобой приглядывать, — дочь сменила тему, бросив слова, словно камешки в тихий омут. — У нее у самой дурная голова, ты же знаешь, — парировала мать, невозмутимая, как старый дуб под ветром. — Ладно, — Вета поднялась. — Сейчас продукты занесем и домой, а то из-за нее совсем про всё забыла. Разложив все продукты по местам, она уехала с камнем на сердце. Так тяжело и страшно не было давно. Казалось, вот-вот — и мамы не станет. Хотя та ни на что не жаловалась и выглядела вполне здоровой, что-то не давало Вете покоя, грызло изнутри, словно червь. Вечером, вернувшись домой, Вета не находила себе места. Хотелось позвонить матери, услышать ее голос, но она сдержалась. Знала, что сейчас лучше оставить ее в покое. Нужно успокоиться и все обдумать. В голову лезли разные, тревожные мысли. Может, у мамы что-то болит, но она скрывает? Или это просто старческое, и разум потихоньку покидает ее? Вета отгоняла от себя мрачные предположения, но они настойчиво возвращались, отравляя все вокруг. Она решила, что завтра же запишет мать к врачу. Пусть все проверят, сделают анализы. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Ночью Вета почти не спала. Ей снились кошмары, в которых мама становилась все дальше и дальше, словно растворялась в тумане. Проснувшись в холодном поту, она почувствовала острую необходимость увидеть мать прямо сейчас. Но сдержалась, понимая, что сейчас это только напугает ее. Дождавшись утра, Вета первым делом позвонила в поликлинику и записала маму на прием. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что все обойдется. Но тревога, поселившаяся в ее сердце, не отпускала. ***Прежде предстояло уговорить маму, сегодняшний вечер был единственным за долгие месяцы, когда Вета вырвалась одна, оставив ребёнка на попечение мужа. Уже сгустились сумерки, когда она подъехала к родному дому. Ей не хотелось тревожить мать, но необъяснимое предчувствие заставляло красться к избе, будто мать хранила какую-то тайну. Однако, прежде всего, Вета заметила, что свет горит лишь в их детской. Тихо скользнув в дом, она обнаружила, что дверь даже не заперта. До слуха донёсся голос матери, всё так же увлечённо рассказывающей сказки. Заглянув в комнату, Вета увидела, что мать сидит на табуретке, а на кровати Виты кто-то лежит. Подойдя ближе, Вета едва сдержала вздох ужаса: на голове незнакомки красовались кошачьи уши. И в следующее мгновение существо обернулось кошкой и стремительно выпрыгнуло в окно. — Господи, мама, ты мавку в дом притащила! — воскликнула Вета, и голос её дрожал от ужаса. — Какую мавку? Ко мне девочка прибилась, — пробормотала Аделина, растерянно глядя на пустую кровать. Недоумение застыло в её взгляде. Куда же она подевалась? — Эта девочка… с кошачьими ушами… в кошку обратилась и в окно сиганула! — не унималась Вета, почти крича от страха. — С какими ещё ушами? Ты сама в это веришь? Ты же никогда в это не верила… — Мама, что с твоим зрением? Как можно не видеть очевидного? — в отчаянии выпалила дочь, сверля мать взглядом. Аделина лишь покачала головой, уклоняясь от прямого ответа, но и не отрицая ничего. Иветта опустилась на стул перед матерью и крепко сжала её ладони. — Ты её из леса привела? И ушей не видела? Мать лишь беспомощно качала головой в ответ. — Как от неё избавиться? Ты же её в дом пригласила! Она ведь убить может! — Вета прижала её сморщенные, старческие ладони к своему лицу, словно ища защиты. — Но она меня не трогает, — тихо прошептала Аделина. Вета отпрянула, словно её коснулись раскаленным железом. «Не трогает»? Это прозвучало хуже любого проклятия. Значит, мать чем-то «прикормила» эту лесную тварь, позволила ей войти в дом, в свою жизнь. Страх перерастал в леденящую панику. Мавки — не сказки на ночь, а порождения темных лесов, существа, питающиеся жизненной силой. Неужели мама отдает свою? — Мама, послушай меня, — Вета постаралась говорить спокойно, хотя сердце колотилось в груди, как пойманная птица. — Это опасно. Она высосет из тебя все соки. Посмотри на себя, ты и так слаба. Вспомни, что ты рассказывала. Мавку нужно изгнать, пока не стало слишком поздно. Аделина молчала, глядя куда-то сквозь дочь. В её глазах плескалась растерянность и… страх? Нет, не страх перед мифическим существом, а страх одиночества. Вета вдруг поняла, что для матери это не просто мавка, а нечто большее. Замена ушедшим близким, хоть и опасная, но все же компания в пустом доме. Иветта обняла мать, чувствуя, как костлявое тело дрожит. — Мы справимся, мама. Вместе. Я найду способ её прогнать. Только доверься мне. Не молчи, скажи хоть что-нибудь. Аделина прижалась щекой к щеке дочери и прошептала. — Она… меня слушается… пока. В этом тихом «пока» и заключалась вся безнадежность ситуации. Вету пронзило осознание. Мать не просто позволила мавке войти в дом, она ее, возможно, даже приручила. Но разве можно приручить дикую природу? Разве можно договориться с голодом? «Пока» — это слово повисло в воздухе, словно приговор. Вета знала, что времени почти не осталось. Мавка, даже если она и слушается Аделину сейчас, не останется послушной надолго. Природа возьмет свое. Она отвела мать в её спальню, проверила все замки и окно, и прелегла рядом. Необходимо было действовать быстро, но обдуманно. Вета вспомнила все сказки о мавках, о травах, которые отпугивают лесных духов, о словах, способных закрыть им дорогу в мир людей. Знания были разрозненными, словно осколки разбитого зеркала, их нужно было собрать воедино. Ночь выдалась беспокойной. Когда Иветта открыла глаза, мать уже хлопотала на кухне, словно и не было ничего. Аделина обернулась на скрип половиц, словно спугнутая птица. — Ты где мавку нашла? — прямо с порога спросила Вета. — У болота… — тихо ответила мать. — Там, где обувь нашли, — бесцеремонно уточнила она и в ответ получила лишь короткий кивок. Иветта присела за стол, чувствуя, как в животе скручивается тугой комок. Запах свежеиспеченного хлеба и травяного чая обычно успокаивал, но сегодня лишь подчеркивал нереальность происходящего. — Что ты видела? — не выдержала Иветта, нарушив молчание. Аделина замерла, словно услышала посторонний шум. Она медленно опустила взгляд на свои руки, испачканные мукой. — Она… просто девоччка, только холодная, но не предала этому значение, ведь пришла она с улицы. — Я пойду в лес, мама. Поищу нужные травы, — сказала Вета, стараясь говорить уверенно. — Ты пока отдохни. И постарайся… не общаться с ней. Просто избегай ее, хорошо? Аделина кивнула невидящим взглядом. Вета понимала, что в одиночку ей не справиться. Нужна помощь, кто-то, кто понимает больше нее в лесной магии. Но к кому обратиться? Кому можно доверять в этом забытом богом краю, где переплелись реальность и суеверия? Никому! Все ведуны давно покоятся в сырой земле. Тщетно пытались найти преемника в умирающей деревне, где детский смех давно не звенел под небесами. Придется справляться самой. Иветта долго пробиралась сквозь чащу, собирая травы, с опаской поглядывая в темные глубины леса. Сказки, которыми пугали в детстве, обернулись жуткой реальностью. Но к тому дереву идти необходимо. Прошло двадцать долгих лет с тех пор, как нашла она крохотные сандалики, такие же как у неё самой. Тогда, на этих болотах, она была в первый и последний раз. Но, вопреки всему, ноги сами несли её вперёд, словно тропа к этому дереву была вытоптана в памяти. Ветви его, как диковинный наряд, пестрели атласными лентами всевозможных цветов, а у корней ютились потрёпанные игрушки, словно забытые детские мечты. Зажав в руке пучок травы, Иветта тревожно оглядывалась, но вокруг царила зловещая тишина. Отступать было некуда: позади — непроходимая чаща, впереди — манящее, но опасное болото, где легко увязнуть навек. — Мавка, ты где? — крикнула она, и лишь далёкое эхо отозвалось в ответ, словно насмехаясь над её отчаянием. Сердце Иветты бешено колотилось, отдаваясь гулким эхом в висках. Каждый шорох, каждый скрип старого дерева казался предвестником беды. Страх липкой паутиной окутывал ее, сковывая движения, но она не могла остановиться. Не сейчас. Иветта медленно приблизилась к дереву, ощущая, как холод пробирает до костей, несмотря на тёплый летний день. Ленты шуршали на ветру, словно перешёптываясь между собой, плетя загадочные истории. Она положила траву у корней, рядом с полуразорванным плюшевым зайцем и выцветшей куклой без глаз. — Я знаю, ты слышишь меня, — прошептала Иветта, дрожащим от страха голосом. — Я пришла. Только скажи, чего ты хочешь? Время текло сквозь пальцы, окрашивая ожидание в тона безысходности, а её всё не было. — Где же ты, лесной зверёныш? — вопль отчаяния разорвал тишину, и в тот же миг позади послышался едва уловимый шорох. Леденящий ужас сковал Иветту по рукам и ногам. Мавка стояла в каких-то десяти метрах, но казалось, будто её ледяное дыхание уже обжигает затылок. Иветта обернулась, и мир померк. Дыхание перехватило, земля ушла из-под ног. Время словно остановилось: сердце замерло, а кровь превратилась в лед в жилах. — Вита? — прошептала она, и слезы хлынули по щекам неудержимым потоком. Перед ней стояла девочка тринадцатилнтняя лет, с кожей странного, серо-зеленого оттенка. Босая, но в чистом платьице. Она молчала, принюхиваясь, словно дикий зверек, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Волосы её, длиной до груди, казались выцветшими, почти серыми. А на макушке — маленькие кошачьи ушки. Иветта рыдала, как ребенок, забывая дышать. Ноги подкосились, и она рухнула на мокрую траву. Неверящим взглядом Иветта смотрела на девочку, пытаясь найти хоть что-то знакомое, что-то от Виты, её близняшки. Но в этих серых глазах, пустых и диких, не было и следа прежнего ребенка. В них отражался лишь ночной лес и её собственное искаженное ужасом лицо. Мавка продолжала молча стоять, ее взгляд скользил по Иветте, словно оценивая. Влажный воздух наполнился запахом сырой земли и прелых листьев, и в этом запахе чудилось что-то зловещее, потустороннее. Иветта попыталась подняться, но ноги не слушались, заплетались в мокрой траве. Она протянула руку к девочке, словно боясь прикоснуться, словно к призраку. — Вита, это ты? — шептала она, захлебываясь слезами. Мавка дернулась, как от удара, и отступила на шаг. В ее глазах мелькнул страх, но тут же исчез, сменившись настороженностью. Она издала тихий, хриплый звук, больше похожий на рычание. Этот звук пронзил Иветту острой болью, разрушая последние надежды. Это была совсем не та Вита. Это было что-то другое, чуждое и опасное. Сердце Иветты сжалось от невыносимой тоски и безысходности. Мавка приближалась, словно хищница, крадущаяся к добыче, жадно втягивая воздух ноздрями. Когда же подошла совсем близко, вдохнула полной грудью, и ливень слез хлынул по ее щекам. Она не произнесла ни слова, но на лице застыла целая буря чувств. Иветта поднялась, возвышаясь над сестрой, а та, словно маленькая замерзшая птичка, коснулась ее пальцев ледяной ладошкой. Вета вздрогнула, но не отстранилась. Мавка прижала ее ладонь к своей щеке, и в голове Иветты эхом пронесся детский голосок, нежный и тоскующий: «Я так скучала, сестренка…» — Что же с тобой произошло в тот день? — беззвучно проговорила Вета в своей голове. ***— Эй, пойдем прыгать через костер! Кто-то дернул её за руку. Открыв глаза, она увидела Виту в белоснежном платье, голову которой венчал венок из полевых цветов. Хотелось сказать что-то важное, сказать совсем иное, но из горла вырвалось лишь: — Иди сама, не хочу. — Ну и пойду! А ты сиди тут, в своей скукоте! — крикнула Вита, убегая прочь. Словно очнувшись, Иветта бросилась следом, тревожно оглядываясь по сторонам. Взглянув на свои руки, она увидела первые морщинки, шрамы — она была в своём теле. — Это твои последние воспоминания, сестренка! — прошептала она себе, словно заклинание. Вита, стоя у костра, не решалась прыгнуть. Отходила, но вновь возвращалась. К ней подошел соседский парень Джек, сын тети Гриммы. — Давай, смелее! Мы поможем тебе прыгнуть! — подзывая рукой друга, крикнул он. Они взяли её за руки и в момент прыжка приподнимали вместе по обе стороны, словно куклу. Ей так понравилось это ощущение полета, дыхание перехватывало от восторга. Языки пламени ласкали ноги обжигающим жаром. Джек еще несколько раз помог Вите перепрыгнуть костер, а когда та устала, предложил выпить из своей бутылки. Там было что-то горькое, обжигающее горло. Второй глоток она выплюнула на траву, а Джек лишь рассмеялся. Никто не обратил внимания: подростки пили, плясали, веселились. Но и одного глотка хватило ребенку, чтобы потерять бдительность. Зрение словно заволокло пеленой, Иветта видела, как сестру уводят прочь, а ноги у обеих предательски подкашивались. Она бежала, кричала, захлебываясь отчаянием, спотыкалась и падала, царапая ладони о землю, но Вита с Джеком отдалялись, словно призраки в кошмарном сне. На лесной поляне он швырнул ее, как сломанную куклу, на холодную, пропитанную влагой траву, и обжигающий холод отрезвил Виту. Джек навис над ней, хищно оскалившись, словно голодный волк, готовый растерзать добычу. Холодное лезвие ножа коснулось нежной кожи её горла. Вита закричала, моля о пощаде, но лес, глухой и равнодушный, поглотил её отчаянный зов, превратив его в безмолвный шепот. Вета, застывшая в ужасе, наблюдала за разворачивающейся перед ней сценой неописуемой жестокости. Кровь застыла в её жилах, язык отнялся, она не понимала, где она: в кошмарном фильме ужасов или в мучительных воспоминаниях её потерянной сестры. — Выпей, милая, — прошептал Джек обманчиво нежным голосом, словно змей, знающий, как ужалить больнее всего. — Если откажешься, я вернусь за твоей сестрой, а потом навещу и мать… Открой же свои карие глазки. Вита в ужасе зажмурилась, пытаясь исчезнуть, провалиться сквозь землю или проснуться в своей кровати и понять, что это был всего лишь кошмар. Но лезвие скользнуло по её белоснежной коже, оставив тонкую алую полоску. Даже эта царапина заставила её вскрикнуть от ужаса. Джек грубо дернул Виту за волосы, заставляя сесть, и протянул свою фляжку. — Пей, — прорычал он. Вита, дрожа всем телом, с трудом открыла глаза. Перед ней стоял Джек, его лицо искажено злобной гримасой, а в руке — фляжка. От ее содержимого исходил тошнотворный запах браги. То что он дал прежде так не пахло, но выбора не было. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, но взгляд Джека был полон ярости и сумасшествия. Медленно, неуверенно, она потянулась к фляжке, словно к ядовитой змее. Вита сделала крохотный глоток. Жидкость обожгла горло, вызвав спазм. Она закашлялась, пытаясь выплюнуть мерзкую брагу, но Джек грубо схватил ее за подбородок и заставил допить до дна. Голова закружилась, тело обмякло, и Вита почувствовала, как сознание начинает ускользать. Картинка ускользала не только у маленькой Виты, но и от взрослой Веты. Зрение обеих меркло, пока не погрузилось в непроглядную тьму. В какой-то момент Иветта сквозь пелену беспамятства услышала шелест травы и треск веток. Нехотя приоткрыла глаза. Джек тащил Виталину волоком за руку прямо к болоту. У старого дерева, где он остановился, чтобы допить свой алкоголь, ножки Виты зацепились за корявые ветви. Рывок — и оба сандалика слетели с ее ног, оставшись в траве, как символ утраченного детства. Он поволок её в старую избушку и, словно тряпичную куклу, швырнул в подполье, где в углу, грубо сколоченное ложе ожидало свою жертву. Джек спустился вниз, туда, где тусклый свет фонаря выхватывал из тьмы лишь зловещие очертания. Иветта порывалась последовать за ним, но маленькая ручка вдруг ухватила её за рукав кофты. — Не ходи, — прошелестел детский голос. Иветта обернулась. Перед ней стояла мавка — такая, какой она её запомнила. Только здесь она говорила, а не шипела, как дикий зверь. — Тебе не стоит знать, что там, — мавка вывела её на улицу и усадила на крыльцо. — А теперь закрой уши! Иветта не отрываясь смотрела на мавку. Она — ее сестра, и девочка в подполье — тоже ее сестра, вернее, это лишь воспоминания Виталины. Но даже закрытые уши не смогли заглушить крик — крик, разрывающий душу, что он творил с ней? Этот вопль эхом отдавался в ее голове. В то время Вита отчаянно пыталась отползти, но его тяжелый ботинок придавил подол платья, лишая маневра. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, готовая вырваться наружу. Она закрыла глаза, в последний раз взывая к небу, к матери, к кому угодно, кто мог бы ее услышать и спасти. Но в ответ была лишь тишина, зловещая и всепоглощающая. Ледяная хватка сомкнулась на горле, вырывая Виту из забытья. Веки дрогнули, открывая взору кошмар: над ней нависало лицо, искаженное ухмылкой, зловещей, как предвестие тьмы. В безумных глазах плясали тени, пожирающие остатки света. Он украл не просто детство — он вырвал с корнем её жизнь, лишил свободы, семьи, надежды на будущее, растоптал личность и посеял семена безумия в испуганном рассудке. — Что он с тобой сделал? — не выдержала Вета, в отчаянии отдернув ладони от ушей. В безумной тишине, пропитавшей дом после ее крика, она уловила лишь зловещее безмолвие. Сердце оборвалось в пропасть предчувствия, и Вета опрометью бросилась в подвал. Виталина, очнувшись от оцепенения, попыталась закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь хрип. Она смотрела, как Джек ухмыляется, видя ее бессилие. Он наклонился к Вите, что-то прошептал ей на ухо, и та вздрогнула и зарыдала в голос. Вета не слышала слов, но видела, как страх и отчаяние переполняют ее сестру. В глазах Веты вдруг вспыхнула ярость, опалившая ледяным пламенем решимости. Она не допустит, чтобы это чудовище поглотило ее сестру, не позволит ему вырвать сердце из их семьи. Собрав волю в кулак, она обрушила град ударов на Джека, но кулаки рассекали лишь призрачную плоть, уходя в никуда. — Мне не помочь… это только отголосок того, что я помню, — прошелестела мавка, и слезы, словно роса, задрожали на ее ресницах. — С этого дня мой разум отчаянно защищался, воздвигая стены забвения. С каждым его появлением я теряла себя, забывала, кто я, где я, почему я здесь… За спиной раздался скрежет шагов, и Иветту, обуреваемую яростью, затрясло. Она мечась взглядом, словно загнанный зверь, смотрела то на мавку, то на Виту. В проеме над лестницей возникло зловещее очертание головы, и луч яркого фонаря ворвался внутрь, полоснув по лицам. — Ты опять кого-то притащил! Сколько раз тебе повторять, прекрати! — голос сорвался в поросячий визг, полный злобного раздражения. Этот голос Иветта узнала бы из тысячи — мерзкая Гримма. — Если отец узнает, он тебя прикончит! — Свет фонаря выхватил из темноты силуэт девочки, и та, увидев Виту, с ужасом ахнула. — Господи… соседская девчонка… — Она знала… она все знала! — взревела Иветта, и в ее голосе сквозь пелену безумия прорвался чистый гнев. — Довольно с тебя, — прошипела мавка, и мир рухнул в непроглядную тьму. Вета судорожно распахнула глаза. Яркий свет плеснул в лицо, обжигая зрение, и она тут же зажмурилась. Сквозь сомкнутые веки, словно сквозь тонкую ткань, пробивался настойчивый солнечный свет. Иветта, вновь открыв глаза, не могла отвести взгляда от Виты. «Прости…» — лишь один этот беззвучный шепот пронесся в ее сознании, словно эхо далекой бури. — Тебе не в чем извиняться, ты столько пережила, — прозвучал дрожащий голос Веты, полный сдержанной боли. — Но зачем ты пришла? После стольких лет… — Мама, ее время пришло, — прозвенел в голове Иветты леденящий душу детский голос, говориший страшные вещи. — Нет, не забирай, прошу! — в отчаянии закричала Вета, отдернув руку от сестры, но голос в голове не умолкал, продолжая с неумолимой тоской. — Если я уйду, это ничего не изменит. Я, как и ты, хочу провести с ней время. — У тебя будет достаточно времени… — Иветта запнулась, словно тень сомнения коснулась ее души. — Разве все мы не приходим в одно место после смерти? — спросила она, не в силах сдержать поток слез, что бриллиантовой россыпью искрились на ее щеках. — Мое тело так и не нашли, и убийца до сих пор гуляет на свободе. А я… я лишь беспокойный дух, навеки привязанный к этой земле, обреченный скитаться в одиночестве. После смерти мне больше никогда не увидеться с ней... Когда костлявая дышит в спину, грань между миром духов и явью для этого человека становится призрачно тонкой… Поэтому она видит меня, — пронесся ее голос в голове. — А я? — не успела выдохнуть Иветта. — Наша связь неразрывна. Мы — частица единого целого. Когда я ушла, ты оставила осколок себя по другую сторону, — голос сестры был спокоен и уверен. Вете казалось будто она знала об это всегда, сестра никогда не исчезала из её жизни. — Где твоё тело? — прошептала Иветта, и голос её дрогнул, словно осенний лист на ветру. — Там, — Мавка указала на болото, где клубился туман, словно дыхание смерти. — Но тебя ведь искали там? — Иветта не могла сдержать дрожи в голосе, предательски выдававшей вновь подкатившиеся слёзы. — Там нашли двух девушек с соседней деревни… — Утопил… позже… Иветта крепко прижала Мавку к себе. Тело её было ледяным, хрупким, как тонкая льдинка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения, она крепко обнимала в ответ. — И после… он снова убивал? — прошептала Вета. В голове застучало, как колокол голосок. — Не Ребенка… не девушку… Я следила за ним, — мысли неслись в лихорадочном танце. — Когда он уехал из города. В баре… там была кровь. Он убил парня. — Разве мавка способна покинуть объятия родных лесов так надолго? — в голосе Веты сквозила не понимание. — У него моя вещь, и он носит её при себе. Когда его посадили, вещи его изьяли и вернули сюда матери, я не смогла больше следить, но говорят там, за стенами, он не смог обуздать зверя. Убил заключенного. Вернулся лишь с полгода назад… ***В тот день из леса вернулись обе сестры, но Иветта направилась не к отчему дому, а в самое сердце деревни. Вита же, обратившись кошкой, кралась по её следам. Иветта настойчиво стучала в дверь старой избушки, и её отворил пропитый мужик. — Ну, здравствуй, Джек, — промурлыкала она. — Не пригласишь ли в гости, по старой памяти? — Ты ещё кто такая? — грубо огрызнулся он. — Милый, кто там пришёл? — раздался писклявый голос Гриммы, и она, словно тень, скользнула к двери. — Сынок, да это ж старшая Аделины… С чем пожаловала? — проскрипела она. — Да вот, думала в гости зайти, ведь и правда давно не виделись, — хитро пропела Вета. — Ну, заходи, раз пришла, — буркнул Джек. — Я ведь не одна… Пригласите? — она указала на кошку у своих ног. — Пусть проходит, — безразлично бросил он. — Благодарю за приглашение, оно как никогда кстати для моей сестры, — с нескрываемым злорадством произнесла Иветта, не переступая порог. Вита же, спокойно сделав пару шагов внутрь и вернулась. — Познакомьтесь с Виталиной, — она кивнула на кошку. — Ущербная… — прошипела бабка. — Вся в мамашу… — Вы ведь знали… Гореть вам в адском пламени, — закончила Иветта, бросив на них испепеляющий взгляд и покидая проклятое место. — Чур меня, чур, — было последним, что услышали сестры, а слова эти исходили из перекошенного от ужаса рта бабки Гриммы. Этой ночью Иветта пришла одна и провела все время в объятиях матери, как в безмятежном детстве. Прижав к себе старого медвежонка, она прильнула к родному плечу, попросив в который раз рассказать любимый расказ. И под его сенью ее окутал зыбкий, тревожный сон, словно саван. Глухой шлепок воды, как погребальный колокол, расколол тишину и пронзил сознание. Иветта застыла, в ужасе наблюдая, как трясина с жадной алчностью заглатывает Виту, убеждая ее в неминуемой гибели сестры. Но едва заметное дрожание пальцев, словно последний вздох угасающей свечи, вырвало ее из оцепенения. Вета, движимая инстинктом, без раздумий бросилась в объятия коварного болота, но ее топь приняла неохотно, словно живую. Отчаянные попытки ухватить ускользающую сестру оказались тщетны — пальцы судорожно скользили сквозь призрачную плоть, не находя спасительной опоры. Оставалось лишь одно — кричать. Кричать безумно, надрывно, неумолимо, пока легкие не разорвет адская боль, пока ужас не выпьет до дна остатки рассудка. Иветта вырвалась из кошмарного сна с отчаянным, звериным рыком, только чтобы проснуться в еще более ужасающей реальности... Мама замолчала навеки… Вета тряслась её тело, целовала ее остывающие руки, но в ответ — лишь ледяная тишина. Смерть настигла внезапно: тромб оборвал жизнь, как констатировал патологоанатом. Иветта предала мать земле рядом с отцом, и комья тяжелой земли сомкнулись над их последним общим пристанищем. В ту же ночь зловещая тень простерла над деревней свое черное крыло — Ждек и Гримма скончались, при странных обстоятельствах, окутанных густым туманом. Неясных для всех, кроме Веты. Соседи шептались, что в ту ночь их смех звучал так безудержно, так неистово, будто щекотал сама смерть до изнеможения. Иветта не могла пропустить похороны. Хоронить их было некому: отец семейства давно растворился в небытии. Как и все деревенские, она решила проводить их в последний путь. Она окинула их лица презрительным взглядом. Подошла к гробу, наклонилась к самому уху покойного и прошептала: «Не знаю, как именно ты умер, но надеюсь, мучения твои были ужасны, и пусть длятся они бесконечность». И взгляд её упал на потемневшую серебряную цепочку на шее Ждека. Протягивая свои дрожащие пальцы, она потянулась к ней… — Не тронь покойного! Бесстыдство-то какое, — проскрипела стоявшая рядом старуха. Но Иветту было не остановить. Она дернула цепочку, и перед её глазами, словно маятник судьбы, закачался кулон. Внутри, на выцветшей фотографии, виднелось лицо мужчины. — Господи… — донеслось из-за спины Иветты. — Это же кулон моей дочери! Откуда он у него? — Иветта с Ждека сняла, — прокряхтела та же бабка, что и пыталась остановить её. — Дочка моя не снимала его никогда, там отец её покойный. Её в болоте нашли, когда сестру твою искали, — обратилась пожилая женщина к Иветте, стоявшей позади. Иветта окинула взглядом тело Ждека. «У него моя вещь…» — как удар грома пронеслось в её голове. Вета, словно обезумев, схватила мертвую руку, потом другую, и, задрав рукав рубашки, вдруг закричала, привлекая всеобщее внимание. На запястье, красовался старый браслет с подвеской в виде кошки. Браслет явно был ему мал и он скрипил его проволокой. — Милая, — прошептала та же безутешная женщина, коснувшись её плеча. — Это браслет моей сестры… По толпе пронесся шепот, перерастая в обвинения и проклятия в адрес покойного. Женщина забрала кулон из рук Иветты, пока та возилась, снимая браслет с окоченевшей руки покойного. К ним, шаркающей поступью горя, приблизился старик и обратился к Вете: — Не видала ли ты колечка на нем, золотого? — голос его дрожал, роняя слезы, словно жемчужины с порванной нити. — Дочку мою тоже нашли… когда Витку твою искали… Вета лишь устало покачала головой. Вдруг, словно из ниоткуда, в протянутой ладони возникло золотое колечко — его протянула та самая женщина, что забрала кулон. Вета даже не заметила его на той цепочке. На широкой полоске золота тускло поблескивала гравировка — две переплетенные буквы. Старик, близорукий от старости и горя, не мог их разобрать, но узнал кольцо безошибочно. Кольцо это — память рода, реликвия, переходившая от матери к дочери в их семье. Иветта сбежала с похорон, не в силах больше выносить эту гнетущую атмосферу. Позже обрывками до неё донеслось, что тела их утопили в дальней топи, словно отбросы, а могилы закопали, как наказание за содеянное. Джека — за убийства, а Гримма — за то, что вырастила монстра. Собрав последние сбережения, Иветта наняла людей и технику. Поиск сестры не занял много времени. Торфяное болото, словно зловещий саван, укрывало истерзанное тело, не оставляя сомнений в долгих годах мучений. Вскрытие лишь подтвердило ужасное: цирроз печени – ее методично спаивали до беспамятства, анемия – тело измучено бесконечными пытками, истощение – голод до потери сознания. Тест ДНК стал лишь подтверждением – это Виталина. Девочка, похищенная и подвергавшаяся чудовищным издевательствам на протяжении почти трех лет, ставшая ненужной, была утоплена в этой проклятой трясине. Но для Иветты это уже не имело значения, ей нужно было предать сестру земле, упокоить ее душу. Так и воссоединилась семья на тихом погосте: папа, мама и сестра… В угасающем свете дня ей почудились они. Или то израненное сознание молило о нём, рисуя на полотне погоста картину прощания: её семья, взявшись за руки, уходила вдаль. Мама и папа, словно две надежные гавани, держали Виту за руки по обе стороны уводя в покой. Стоило моргнуть — и остался лишь холм, обагрённый кровью заката, и где-то далеко, словно эхо, раздавался счастливый смех, такой родной, такой потерянный — смех Виталины. Её браслет теперь на запястье Иветты — не просто украшение, а осязаемое напоминание о близости тех, кто навеки остался в сердце.