Часть 1

В этом было что-то чертовски неправильное. Что-то такое, от чего порой самое лучшее вино становилось жалким, кислым пойлом, от чего хотелось разбить все ближайшие зеркальные поверхности. Или того лучше - выколоть себе глаза. Но нет, даже это не спасло бы: образ Пташки будто был выжжен в его сознании - да, именно выжжен. Яркими рыжими волосами - и в Пекло все эти сравнения гребаного одичалого; звенящим от обиды и волнения голосом - голосом, в котором за долгие годы прибавилось стали и льда. Настоящая Королева Севера - и никакой драконьей стерве было с ней не сравниться. Он понимал это, понимал и пил ещё больше, глотая опротивевший напиток. Сандор Клиган желал Сансу Старк. Он желал её с того самого момента, как она, вспрыгивая с места, захлопала, радостная. Радовалась она не ему, конечно же, лишь тому, что смазливой оленьей подстилке Лорасу Тиреллу, рыцарю из её наивных детских песенок не причинили вреда - но все же благодаря его, Пса, вмешательству. А Пташка никогда не раздавала незаслуженных благодарностей, даже когда их выбивали из неё силой. Он желал её и плачущей после издевательств Джоффри, и напуганной, избегающей его взгляда, и благодарящей, а потом сразу же отчитывающей: "Вам так нравится пугать людей?" А он, псина, наученная лишь рычать, рычал на неё в ответ, пугал её, будто бы проверял границы дозволенного. Пытался понять, на какую низость способен, когда она в его руках. Оказалось - только огрызаться да скалиться, ненавидя себя за свои желания. Но, видимо, вера этой маленькой девчушки, Пташки, что умела по-волчьи лишь иногда показывать зубки, была сильнее его собственной. "Вы не причините мне боли". Да конечно, конечно, он не причинил бы ей боли, никогда в этой своей омерзительной жизни. Какие бы гадости он ни говорил её маленькой сестрице, этому дикому зверенышу, так похожему на неё. И пальцем бы не тронул. А тронул бы - убил бы и её, и себя, в тот же миг, потому что жить с осознанием: сам же испоганил самое святое, что было в его собачьей жизни, - попросту не смог бы. И уж точно никакой речи не шло о счастливых предсмертных воспоминаниях. Старший Брат говорил Псу, что Семеро милосердно сохранили ему жизнь. Что его долгий путь ещё не был окончен. Пёс в ответ на это только кривился, прикидывая, кого ещё ему понадобится убить - но стоило до его ушей долететь слухам о судьбе Пташки, и все эти размышления о богах привели его в ярость. О каком, седьмое пекло, милосердии вообще могла идти речь, если эти самые боги бросили её сначала в лапы Мизинца, а потом на растерзание болтонскому ублюдку? Уж на что сам он, распоследний подонок Вестероса, и то лишь несколько раз столкнулся с огнём; ей-то за что, за какие такие провинности послали эти нечеловеческие, самые тошнотворные из пыток? Ярость ушла, впуская на свое место что-то сродни равнодушию. Не спокойствию, нет - то, о чем говорил Старший Брат, было чем-то эфемерным, чем-то сахарно-пушисто-домашним, совершенно не для Могильщика с Тихого Острова и уж точно не для королевского Пса. Да и порой где-то внутри, за тяжёлыми воротами он ощущал, как ворочается привычная, застарелая ненависть. Будто шавка, которой бросили кусок мяса, затаилась, грызет его, утоляет голод. И там, кроме извечной ненависти к братцу да к ланнистерским отпрыскам на троне был совсем новый кусок мяса - ненависть к мучителям Пташки. И к себе, конечно же, к себе. Не уберёг. Не защитил. Но теперь уже, встретив её снова, Пёс увидел: ей не нужна защита. Что-то было в ней, наверное, от матери - с Кейтилин Старк, урождённой Талли, он не был знаком. Что-то - наверное, эту манеру держать себя, как истинная королева, - она переняла от Серсеи, правда, совсем капельку, без этой тошнотворной лживости. Хотя манипулировать и играть словами Пташка явно научилась - заслуга Бейлиша, будь он неладен. А эти её наряды с явными винтерфелльскими нахлобучками выглядели уже не как нежное оперение пташки, нет: то была броня покрепче его, Песьей. Крепкая, непробиваемая - на губах становилось горше от мысли, что послужило причиной. Но твою же рыбью мать, она убила их. Она скормила этого мерзавца Рамси псам, она казнила Бейлиша на глазах у северных лордов. Она, а не Сноу, отвоевала Винтерфелл и вернула себе дом. Она держала в своих руках этот сумасбродный Север. И Пёс ненавидел себя, что вот такую её - перетерпевшую тысячекратно то, за что не женщины - мужчины резали себе горло да хлебали яд; поломанную, преданную, обманутую, рассыпавшуюся пеплом и восставшую из него (и никакая ни матерь драконов, никакая ни жрица этого гребаного Владыки Света, - вот где была настоящая богиня!) - так нестерпимо желал. Желал - и самому становилось противно. А потом она бросала взгляд в его сторону, короткий, почти случайный, - и отвращение к себе снова пряталось, скукоживалось глубоко, вспугнутое этой невозможной женщиной. И ведь было бы дело только в сексе, что ему, проблема - найти какую-нибудь дерзкую рыжую девчонку да отыметь, представляя, что это она? Он думал об этом - иногда, на задворках сознания, не придавая этим мыслям особого значения. Потому что у них его и не было. Он желал не её тела. Не покорить эту крепость, не уложить её под себя и заставить подчиняться. Нет, ни в коем случае. Ему лишь хотелось, чтобы она смотрела на него - теми же горящими глазами, что и на том, трижды кракенами сожранном турнире. Чтобы говорила с ним - без страха, без презрения или холода. Так, как умеет только она. Санса Старк, самая прекрасная Пташка. Немногого ведь хотелось Псу, не правда ли? Самую малость. Но так мучительно...