Глава 65. Первое мая тысяча девятьсот девяносто восьмого

Пламя летучего пороха загоралось в камине почти каждую секунду. Зеленые вспышки одна за другой озаряли переполненную гостиную жутковатым светом. Жужжание голосов, щелканье стрелок часов, шорох взвивающегося зеленого огня и мелкий бой вновь накрапывающего дождя в оконное стекло — все это давило на виски Марии так, что ее голова скоро должна была разболеться, сделаться тяжелой и гудящей. Казалось, их дом перестал дышать размеренно и теперь жил одним огромным, беспокойным сердцем, завывал каминной трубой, будто раненый, древний зверь. Скрип половиц, скрежет несмазанных петель дверей, шелест листков пергамента в руках у Кингсли — все внушало окружающим тревогу. Запах золы смешивался с лекарствами и мокрой шерстью чьих-то плащей. Над всем этим едва держался тонкий аромат травяного чая, который волшебники так и бросили в кружках, услышав новости о Гарри. Разместившись в углу, у книжных полок, Маша бегло осматривала тех, кто был под ее попечением в их импровизированном лазарете. Конечно, большинство уже можно было отпускать. Кто-то еще хромал, у кого-то под бинтами оставались незажившие раны, но выбора в их ситуации у нее не было. Сегодня «годен» не означало «полностью здоров», а всего лишь гарантировало, что боец способен позаботиться о себе в ходе битвы, может стоять на ногах и держать в руках палочку. — Да. Годен, Макдональд. Да, годен, это заживет чуть позже. Как ты, Клара? Наступать можешь? Нет, никуда не годится, не рекомендую к бою. Остаешься здесь. — Мэри, но я хочу!.. — Ладно, годна, — скривившись, шла на сделку с собственной врачебной совестью она. — Следующий. Лео, ты как себя чувствуешь? Ладно, годен. Николай, стоя у самого камина, держал в руках полное ведерко летучего пороха, координировал действия спешащих волшебников: — Лиам, следующий!.. Боже мой, хватит толкаться, Джонс, ты же ему сейчас все ноги отдавишь! Не суетитесь, все успеют. Давайте, давайте, быстро, четко, без сантиментов и промедления. К четырем мы ждем всех назад, ясно? Битва может грянуть в любой момент. Вперед, Кевин, следующий! Эмма, подготовиться. Татьяна, Агнесс и Джинни уже были наверху — собирали из кабинета Серебряной все зелья и припасы ингредиентов, которые только могли им понадобиться. Илья Калинов, прибывший чуть позже Агнесс, сметал все готовые защитные товары из комнаты Фреда, пересчитывал, с сожалением раздумывая, скольких они могли бы защитить, если бы успели сделать чуть больше, будь у них еще хотя бы неделя в запасе. Сами близнецы зло и горячо спорили о чем-то с Люпином и Бруствером на кухне. Их сердитое, синхронное шипение было слышно даже за гулом голосов и вспышек в камине. Они были на взводе с той самой секунды, как главы Ордена объявили общий сбор, и теперь, кажется, их напряжение достигло своего пика. Члены сопротивления, несмотря на уговоры Чехова, продолжали суетиться и метаться по комнате: — Кто-то видел мою палочку? Мерлин, палочка!.. Такая, светлая, с трилистником на конце… — Как же мне сказать маме? Она не отпустит меня, я уверена… — Мы все умрем!.. — Говори за себя, Джин. Я умирать не собираюсь. — Я, кажется, забыл все щитовые чары. — И все же, осмотрите свои мантии, друзья. Может, кто-то в спешке случайно ее прикарманил? Пожалуйста, посмотрите. Один из молодых бойцов сидел возле самой стены на полу, сжимая палочку обеими руками. Казалось, он даже не слышал происходящего вокруг. Глаза его были пустыми и испуганно округлившимися. Губы мелко потрясывало — это была самая настоящая паника. — Эмма, раз, два, три… Пошла! Лу готовится. Не торопитесь, друзья. Все успеют. — Где же эта чертова палочка?! — Я так и знала, что так все и закончится. — Отставить панику. Правда на нашей стороне. Мы обязательно выиграем. — Николай, назад к четырем часам, верно? Я не путаю? — К четырем, да. Чехов сказал это сотню раз. Сложно запомнить? — Отвали, Уинтерборн. Я должен был убедиться. Голоса накладывались один на другой. — Софи, не так сразу, выжди, пока я не скажу! Приготовься на раз, два… — Годен, Люк. Как нога? Я могу оставить тебя, если ты… Да ладно тебе, я же вижу, что ты еле стоишь!.. — Пошла, Софи! Кто следующий? Готовься. — Мерлин и Моргана, да куда же запропастилась эта чертова палочка?! К удивлению всех, находившихся в комнате, пламя в очаге вдруг вспыхнуло изнутри, когда в рамку камина еще никто не успел шагнуть. Зеленый огонь, облизывая двух молодых людей, вытолкнул их в комнату, заунывно воя в трубе. — Всем привет, — бодро, почти радостно воскликнул Ли Джордан, оглядев испуганных волшебников, застывших на своих местах. — А чего вы какие кислые? Что, ожидается легендарная заварушка? — Ли! — строго шлепнула его по плечу Анджелина. — Прекрати! — С дороги, Джорданы, — проревел высокий, плечистый волшебник, отпихивая ребят в сторону. — Заварушка, может, и ожидается, но я хочу успеть попрощаться со своей семьей. Уступив дорогу, прибывшие отправились в угол, к Марии, которая критично осматривала последнего своего пациента. Николай, вновь собранный и строгий, отсчитывал секунды для того, чтобы следующий волшебник вступил в пламя летучего пороха. — Мэри, как жизнь? — улыбнулся старой подруге Джордан. Скидывая с плеча объемную сумку, в которой пряталась заколдованная радиоточка, он принялся копаться в ней, вытаскивая на свет аппаратуру. — Чудесно, — тихо прохрипела Маша. Пальцы ее порхали над выставленной вперед рукой больного, наматывая стерильную повязку поверх ваты, пропитанной обезболивающим зельем. — Мало что понимаю и ничего не успеваю. Словно снова в Хогвартсе на трансфигурации. Анджелина, нервно расхохотавшись, присела рядом с ней, подала ей ножницы. Бинт хрустнул, когда Чехова завязала его узлом. — Ты уверен, что хочешь идти? Рана еще слишком велика. Я не рекомендую… Паренек, которого она лечила после режущего проклятия, тихо и испуганно пискнул, проглотил тугой ком, вставший поперек горла. Мария точно видела, как хотелось ему отрицательно качнуть головой, но стыд, сковавший все тело, не позволял. — Слушай, я же вижу, что ты не в порядке. Давай так — я не даю тебе разрешения. Не годен. Отправляйся к друзьям, или к родным, или… В общем, туда, куда тебе нужно отправиться. Ты слышал моего папу — мы будем ждать всех к четырем. Если ты не появишься — ничего страшного. Я скажу всем, что отпустила тебя. Не говоря ни слова, он кинулся к ней на шею, сжал сильно-сильно, так, что Мария инстинктивно отпрянула нижней частью, чтобы уберечь живот. Ухо опалило горячее дыхание. — Спасибо, Мэри! Я… Мне очень больно и страшно. — Я понимаю. Я не виню. Ты правда не готов. — Я… Может быть, я вернусь, ладно? — Конечно. Мы будем ждать. Коротко, остро поцеловав ее в щеку, парень быстро отшатнулся и утер глаза. Ковыляя, сильно припадая на правую ногу, он заспешил к камину, чтобы встать в очередь. — Что это с ним? — удивленно вздернула брови Анджелина. — «Кислотное» проклятие на стопе и «режущее» на руке. — Нет, я не об этом, — Энджи неловко усмехнулась, опуская взгляд. — Я о… О поцелуе. — Наверное, благодарен, что отпустила, — пожала плечами ведьма, скидывая в дежурную сумку остатки бинтов и ваты. — Фред рассказывал, что этот тип делился с Рори, что Мэри ему нравится, — криво усмехнулся Ли, устанавливая на ножки радиоантенну. — Джордж собирался предпринять серьезные меры, если бы он начал ей надоедать. — Серьезно? — Не выдумывай, Ли, — строго выдохнула Чехова. — Не прикрывай его, Мэри. Как ты сама видела, куколка — у этого типа все серьезнее некуда. Даже пузо нашей дорогой миссис Уизли ему не помешало. — Сам ты «пузо», — оскорбленно вскинула подбородок Мария. — Там наш с Джорджем ребенок. — Прости его, — извинилась за мужа Анджелина. — Он сегодня сам не свой. Наверное, мы все очень нервничаем. Мерлин великий, ну Гарри дает! Гринготтс!.. Не желая выслушивать еще одни удивленные вздохи касательно безрассудства Поттера, Мария откинула чемоданчик в сторону, поплелась на кухню, чтобы проверить, из-за чего так разошлись близнецы. Они стояли прямо около стола, на котором хаотично расположились чашки с недопитым чаем. Кингсли, уперев руки в бока, хмурил темные брови, явно недовольный вышедшим разговором. Люпин — бледный и измученный, — опирался о подоконник рукой, чтобы не упасть от усталости. На лице его был почти волчий оскал. Близнецы — напротив них, такие взъерошенные, раздраженные до предела, искрящиеся от злости, что от них, казалось, скоро начнут разлетаться молнии. — В самом деле, вы и правда считаете нас настолько бесполезными? — Вы же… — Фред задохнулся от возмущения. — Вы же даже не попытались сказать! Просто игнорировали нас весь хренов месяц. — А что мы должны были сказать?! — Римус явно был разъярен. — Не забывайтесь, Фред и Джордж. Это — дело исключительно старших Ордена. В тайну было посвящено не так много людей, как вы успели себе вообразить. Не желая подслушивать, Маша прокашлялась, выступая из дверного проема. Четыре пары глаз обратились на нее удивленно. — Я закончила с больными. Большая часть идет на сражение. — Отлично, — сухо кивнул ей Кингсли. — Это хорошие вести. — Что у вас здесь происходит? Шум стоит такой, что слышно из гостиной. Джордж и Фред, заведенные до предела, подлетели к ней, судорожно втянули воздух, приготовившись разразиться тирадой. На их щеках пылал румянец возмущения. — Гарри был у Билла! — С Грейнджер и Роном, можешь себе представить? — Их поймали Малфои. Ребята оказались в заточении, но сумели сбежать… — И прихватили Полумну с собой. И Оливандера, мастера палочек. Он, оказывается, тоже был у них в заложниках. Странно, что его никто не хватился. В общем, они перенесли их к Биллу. — Гарри, Рон и Гермиона были там почти месяц, в «Ракушке». Восстанавливались и придумывали, как забраться в Гринготтс. — Ага. И эти — ни гугу. Предатели! Хоть бы намекнули!.. — Чтобы вы сразу полетели к ним и нарушили все их планы? — еще больше распаляясь, едва ли не закричал Люпин. — Думаете, мы бы не рассказали, если бы Гарри не попросил?.. — А, так вот в чем дело! Гарри не хотел нас видеть, — вновь поворачиваясь к Марии, Джордж скрутил руки на груди. Брат отзеркалил его жест. — Мы-то думали, что вы нам доверяете. Мы, вообще-то, помочь хотели. — В операции не возникло нужды, — качнул головой Бруствер, напоминая Марии уставшего быка. Фреда этот ответ не устроил. Задыхаясь от возмущения, он отошел от Джорджа, опасно приближаясь к Кингсли. — Мы волновались о Полумне весь этот месяц! Места себе не находили… — Постойте, — Чехова мягко подняла руку, прося близнецов замолчать. — Они действительно смогли освободить Полумну? Она в порядке? Обошлось без жертв? Люпин устало кивнул. — Это хорошо. Лицо оборотня было таким бледным и изможденным, что ведьма заволновалась, уж не прокляли ли его, пока они добирались до их дома. Подойдя ближе, она качнула палочкой, чтобы проверить его показатели. Почти все в норме, кроме показателя энергии — тот был почти на нуле. — Как давно ты спал, Римус? Тедди снова капризничал всю ночь? Глава Ордена кивнул немного неловко, будто стыдясь своей слабости, и она, мягко улыбнувшись ему, заклинанием призвала из сумки пузырек восстанавливающего зелья. Вручила мужчине в руки, и тот, не задумываясь над ее назначением ни секунды, откупорил пробку. Запрокинул бутылек над головой, вливая в горло не слишком приятное на вкус варево. — Спасибо, Мэри. Бруствер, пристально всматриваясь в лицо русской, будто видел ее впервые, вдруг пробасил: — Мэри, знаешь… А ведь Дамблдор говорил мне… — М? — она удивленно приподняла брови. — Дамблдор? — Да. Он говорил мне, что ты можешь быть полезна не только как медик, но и… — Предсказания, — понял замысел Кингсли Люпин. Казалось, с повышением энергии у него заработала и голова — в черепной коробке почти ощутимо, со скрежетом закружились шестеренки мыслей. — Точно, он ведь говорил что-то о том, что ты можешь видеть будущее. Не целиком, урывками. — Да, — мгновенно переключаясь, с гордостью ответил ему Фред. — И довольно точно, чтоб вы знали. — Она уже видела что-то про битву, — согласился Джордж. — Только нам не сказала. — Я собиралась. — Никто ничего нам не говорит! — вновь распаляясь, зашелся гневной речью Фред. — От нас скрывают всё, Джорджи. Нам не доверяет даже твоя собственная жена, мать твоего ребенка. Можешь представить себе, как мы поможем в этой битве? Не зная ровным счетом ничего, кроме того, в какую сторону нам палить… — Хватит, — строго окоротила его Мария, укладывая руку на плечо друга. — Я не сказала не поэтому. Я доверяю вам, как никому. — Так почему?.. — теперь к нытью брата присоединился Джордж. Дотянуться до него Маше было сложно, и она, захлопав ресницами, посмотрела на него как можно более мягко и ласково, чтобы успокоить. Подбородок у нее нервно задрожал, выдавая напряжение с потрохами. — Я испугалась, что, назвав будущее, не смогу изменить его. Но сейчас, когда я поговорила с Лизой Сурчевой… Я могу рассказать все. В подробностях. — Отлично, — Люпин взмахнул руками. — Вперед. Времени не так много, Мэри. Ее взгляд заметался по кухне, не зная, за что уцепиться, чтобы привести мысли в порядок. Образы роились в голове, толкались, пытаясь занять вакантное место под прожектором ее внимания. Зубы остро вцепились в нижнюю губу, стремясь хотя бы болью привести ее тело в чувства, вернуть контроль. — Маша? — Джордж, мягко выдыхая, приблизился к ней, уложил руку на ее талию. — Простите, это сложно, и… Черт, не знаю, что из этого может быть вам полезным. Битва, которая нас ждет, произойдет в Хогвартсе. Самая главная, решающая битва. Думаю, это случится сегодня. — Умница, — кивнул ей Римус, подаваясь вперед всем телом, чтобы расслышать каждое ее слово, сказанное тихим, дрожащим голосом. — Мы знаем место — уже полдела. Что-то еще? — Там будет много копоти, — закрывая глаза, прохрипела она, вновь ощущая, как легкие набиваются пеплом и смогом. — Много огня. Много дыма. Что-то будет гореть, так гореть, что коридоры Хогвартса покажутся адом на земле. Вспышки, — ведьма защелкала пальцами, изображая звуки взрывающих каменные стены заклятий. — Всюду вспышки. Зеленый, красный, золотой, бирюзовый… Так много злости. Каждый стремится выжить, каждый стремится откусить кусок побольше. — Кусок чего? — почти шепотом спросил ее Фред. — Кусок жизни, — объяснила она, открывая глаза. Из них тут же выкатились крупные, испуганные слезы. — Пожиратели будут знать, что эта битва — решающая. У них, кажется, тоже есть провидец. Они не будут нежничать или играться. Они придут убивать и колечить. Без жалости и кодексов чести. Яростно. — Мы ответим им с той же яростью, — пылко заверил ее Фред, пытаясь утешить. — Не переживай. Мы справимся. — И вы… Ты, Фред. Кто-то обрушит на тебя стену во время этой битвы. — Стену? — переспросил Джордж, ощущая, что его собственный голос стал ему незнаком. Руки задрожали. Ноги стали мягкими и ватными. Колени грозились подкоситься, скидывая его на пол. — Да. Какое-то взрывное проклятие или что-то такое. Зелье, взрывчатка, не знаю, что-то… Что-то темное. От этого металлом жжет язык, будто лизнул электрод батарейки. — Милая, — Джордж взялся за ее лицо двумя руками, так, чтобы она посмотрела ему в глаза. — Ты уверена? Ты точно видела это? Фред?.. Он… Он будет в порядке? — Нет, он не будет в порядке, он… Он умрет. И, возможно, ты тоже, — пленки слез на ее глазах стали еще больше, вскоре вновь прорываясь на нежную кожу щек солеными ручьями. Успокаивающая улыбка сошла с лица Фреда, оставляя в его глазах лишь немой вопрос. — Что? — озвучил мысли брата Джордж. — Тебя не было с ним в коридоре. Вы никогда не бываете порознь. Значит, с тобой тоже что-то случилось. Тебя… Тебя тоже убили. Или ранили. Не знаю. — Кто-то еще, Мэри? — нетерпеливо прервал ее Кингсли. Злость, смешавшись с вновь пережитым горем, затопила сердце Чеховой. Подняв обиженный, полный боли взгляд на главу Ордена, она почти зарычала. — Так говоришь, Кингсли, будто жизни близнецов не важны. — Важны, — примиряюще качнул головой он. — Но нам нужно знать как можно больше подробностей. В том числе, чтобы спасти их. Ты видела кого-то еще среди жертв? Может, какие-то конкретные места в замке? Или, может быть, сможешь описать оружие, которое Пожиратели используют. Что это: заклинания, чары, зелья?.. Ты так описала жар, быть может… Адское пламя? — Они еще не совсем сошли с ума, — усмехнулся Люпин, медленно оседая на стуле. — Они сгорят вместе с нами. — Это могло быть Адское пламя, — кивнула Мария, быстро утирая слезы с щек рукавом. — Там было так жарко, боже, так… Невыносимо. Словно ад на земле. Все плавилось, казалось, даже камни раскалились. — И я… — тихо прошелестел Фред. — И я точно умру? Ты видела это ясно? Или как тогда, себя у Черного озера? Мне ведь удалось тебя откачать. — Ты был мертв, — впиваясь в него взглядом, проговорила Маша. — Это… Это видели Рон, Гарри и Гермиона. И еще там был Перси. — Перси? — взбесился Джордж. — На стороне Пожирателей? — Нет, думаю, он был за нас, и… Так запутано! Простите, пожалуйста, простите… — Так ты говоришь, Гарри, Рон и Гермиона, — усмехнулся Кингсли, хотя в рассказе ее не было ничего веселого. — Как думаешь — они были в порядке? — В полном, — кивнула Мария, вновь прикрывая веки, пытаясь вернуться к отпечатанным на сетчатке глаза образам. — Они были там, с Фредом, когда он… И потом, потом они побежали вниз. Будто бы к главному холлу. Да, эта лестница показалась мне смутно похожей на лестницу, что вела на этаж с Выручай-комнатой. Помните, мальчики? Мы тогда убегали от Амбридж после занятий Отряда Дамблдора, и… — Очень хорошо, Мэри, — кивнул ей Люпин, всматриваясь в ее лицо пронзительно и живо, будто стремясь уловить мельчайшие крохи ее воспоминаний. — Очень хорошо. Та лестница… Она, вроде бы, идет на восьмой этаж, верно? К гобелену с танцующими троллями? — Да, — кивнула Мария, нервно выдыхая. — Просто невероятно, — устало рассмеялся Римус. — Не думал, что создание нашей карты в прошлом так поможет нам в будущем. Значит, тот коридор, он… Должен обрушиться? Предположительно, на седьмом этаже. — Да, — вновь кивнула она, ощущая, как какой-то мерзкий, горячий узел внутри ее груди, мешавший дышать весь этот долгий месяц, распутывается, вытягивается наружу. Чехову затошнило. Захотелось склониться над раковиной и заснуть два пальца в горло, очиститься — только бы не чувствовать этого тянущего копошения в желудке. — Прекрасно, — кивнул Люпин. — Мы знаем место разрушения, знаем, где это будет. Мы знаем, что именно случится. — Мы… Мы просто не пойдем туда, и все будет хорошо, — уверяя больше себя, чем Чехову, протянул Фред. — Просто будем защищать другие коридоры. — Что? — взвилась Мария. — Нет! Вы не должны идти туда вообще. Разве вы не знаете? Распутывая один узел — непременно нарываешься на следующий. Если вы смените коридор… — Мэри, — Кингсли выглядел так, будто терпение его подходило к концу. — Пожалуйста, вернись к пророчеству. Давай, что-то еще. Жертвы, магия, артефакты… Может, количество нападавших? Хоть что-то! — Там… — копошась в собственной памяти, словно перебирая обуглившиеся фотографии, Мария поднимала на свет картинки по одной, прокручивала их в голове, расправляла, разглаживала и снова осматривала — так сцена битвы появлялась перед ее глазами вновь, словно она снова была там. — Пауки. Да, акромантулы. Они ползли по стенам. Думаю, они задействуют темных существ. — Оборотни? — спросил у нее Люпин, и голос его взволнованно вздрогнул. — Хоть один? — Не знаю, — честно созналась Маша. — Сейчас же не полнолуние, их… Вас довольно сложно отделить от простых волшебников. Да и сцена, которая открывается мне, довольно узкая, не сильно много могу увидеть. Только некоторые обрывки. — Коснись меня, — тут же попросил Фред, подавая ей руку. Видя недоуменные взгляды глав Ордена, он попытался объясниться. — Ей иногда приходят видения, если она касается кого-то, с кем связано ее пророчество. Может, если я — центр той сцены, и она дотронется… Мария провела пальцами по его коже. Ничего. Ни малейшей вспышки провидения. Только холод и дрожь его руки, мелкая и испуганная. Джордж на всякий случай вытянул и свою ладонь, переплел их пальцы. Тоже ничего. — Попробуем? — вытянул вперед свою руку Люпин. На его коже рваными светлыми полосками тянулись шрамы. Маша с готовностью протянула к нему пальцы, обхватила за запястье — и снова ничего. Только его нервное подрагивание — не такое частое, как у Фреда и Джорджа, но сильнее и глубже. Желая подтвердить неудачность эксперимента, Кингсли подал ей и свою ладонь — она была большой, горячей и сухой, совсем не дрожала. — Что-то видишь? — с мягкой улыбкой спросил он, не желая давить. Чехова покачала головой. Стон обиды, смешанной с ощущением собственного бессилия, сорвался с ее губ. — Я могу попробовать разложить на картах. Здесь я не так точна, но могу… Я хотя бы могу попытаться. — Ты и так сделала достаточно, Мэри, — уверил ее Люпин, тихо улыбаясь. — Теперь мы знаем о месте схватки, и… Адское пламя, да? Мы хотя бы будем готовы. — И акромантулы, — добавил Фред, вдруг становясь не по делу живым и веселым. — Слушайте, я тут подумал, а ведь бразильцы… Мы с Джорджи не учили с ними «Араниа экземи». Думаете, стоит смотаться к ним и пройти это? Пока не началось. — Не смей, Фред! — строго скомандовала Маша. — Ты прав, — кивнул брату Джордж, перенимая его дерганную, чересчур позитивную манеру движения. — Мы вполне успеем обучить их до того, как какая-то восьминогая тварь оторвет им голову. — Рискованно, — мотнул головой Люпин. — Если вдруг все начнется раньше — вы можете не успеть к началу битвы. — Тогда приведем их сюда, — предложил Фред. Главы Ордена крепко задумались. Мария, перескакивая взглядом с одного на другого, ощутила, как теряет контроль над ситуацией. — Даже не думайте об этом! — почти плача, выдохнула она. — Я же сказала. Неужели вы не слышали? В моем видении ты был мертв, Фред. Мертв! На какую битву ты, черт тебя побери, собираешься?! Какие бразильцы? И ты Джордж, я же сказала… Они ничего не ответили ей. По взгляду Джорджа было видно — он хотел подойти ближе, обнять, успокоить, но то, с какой силой загоралась в нем неуемная жажда действия, перекрывало любой нежный порыв. От этого взгляда — влюбленного, несчастного, безмолвно извиняющегося перед ней, долгого, — Чеховой стало еще больнее. Цепляясь пальцами за его рубашку, будто могла удержать его на месте силой, она решила пойти на крайние меры. — Если вы уйдете, я… Я сама пойду в Хогвартс, ясно? И буду защищать вас. — Не говори глупости, Мэри, — теперь Римус выглядел злым. — Мы не можем позволить тебе. Ты беременна. — Но я… — Дора тоже осталась дома, — не собираясь выслушивать ее доводы, проговорил он. — Тоже ужасно сердилась, но так… Так нужно. Так правильно. Ради наших детей, понимаешь? — Римус! — Ты. Будешь. Дома, — отчеканил он, хватая близнецов за плечи, вырывая их из ее рук, направляясь вместе с ними в зал. До Маши долетали лишь обрывки их разговора. — Мы можем?.. — Только быстро. Вы должны успеть. — …сюда?.. — Обязательно. И их тоже. А после сами… Пытаясь догнать их, влезть между ними, Мария вновь ощутила себя странной, одинокой девочкой на детской площадке, которую не берут в «Казаки-Разбойники» только из-за того, что она — худая и маленькая, и не сможет бежать достаточно далеко и быстро. Так далеко и быстро, как это умеют мальчишки. Теперь она была девочкой, которую собирались оставить дома одну, вопреки здравому смыслу и всем ее доводам, мольбам и уговорам. Пламя гнева раздувалось в ней, стремилось разгореться пожаром, но тоска, ужасная и болезненная, не давала, заливая душу слезами. Сама того не осознавая, она рыдала, закусив нижнюю губу до боли. Звук шипения усилителей вырвал ее из собственных мыслей, заставил повернуться к шкафам, туда, где ковырялись в переносной радиостанции ее друзья. — С вами «Поттеровский дозор» и я, ведущий Бруно! — прокричал в микрофон Ли Джордан. — Всем, кто меня слышит — мой горячий привет. Ну и пятница, а? Уже слышали новости о нашем избранном? Будьте наготове, друзья. «Молния» замечена в небе. Повторяю, «Молния» замечена в небе. «Молнии» может потребоваться наша помощь. Вы должны быть готовы. Завершите все свои важные дела и обязательно ждите нового эфира — мы сообщим вам, где будет проходить схватка. Всем радиоточкам приготовиться — надеюсь, около радиоприемников теперь соберется вся магическая Британия. Сегодня все вещания будут проходить по одному паролю, нет нужды запоминать новый. Да и вообще — есть ли теперь в них необходимость? Кажется, друзья, подполье закончилось, и теперь мы вышли в активную фазу борьбы. Как понимаете, сегодня будет жарко. Кстати, о погоде… Пламя в камине резко, неожиданно вспыхнуло. Чехова обернулась — близнецов уже не было в гостиной. Только ее отец, беспокойно сжимающий ведро с летучим порохом и Римус Люпин, бледный, собранно-спокойный, шел от камина к радиоточке Ли. — Почему ты отпустил их, Римус? — взвилась она, перекрывая ему дорогу. — Почему не сказал остаться здесь? — Не понимаю, Мэри… — Что здесь непонятного? — процедила, хватая его за грудки пиджака. — Почему ты позволил им уйти? Ты и правда считаешь, что мы сможем обыграть судьбу, если они будут в замке? Они умрут! — Мэри… — Римус! Николай, удивленный воинственным настроем дочери, отставил ведро с порохом в сторону, подошел ближе к ним, прислушиваясь. — Во-первых, они взрослые самостоятельные люди, — на лице Люпина начинало отражаться раздражение. — Если они приняли решение сражаться — кто я такой, чтобы запретить им это? Во-вторых, они пока не в Хогвартсе, всего-то отправились за иностранцами… — Мне ты запретил! — ощущая, как тело трясет, зло прошипела она. — Почему ты не можешь?.. — Неужели ты не видишь разницы между собой — беременной девушкой — и ними, двумя здоровыми двадцатилетними лбами? Неужели мне и правда нужно объяснять это, Мэри? Ты правда хочешь тратить наше время на это, вместо того, чтобы… — Пошел ты, Римус! — оттолкнув оборотня, выплюнула она. — Я не намерена слушать тебя, если ты городишь такую чушь, ясно? — Мэри, остановись. — Ты толкаешь их на верную смерть, и думаешь, что я сложу ручки, сяду здесь и буду ждать, пока они заберут их? — Ребенок… — Николай попытался дотронуться до ее плеча, но она отскочила от него, словно ее ударило током. Зеленые глаза полыхнули злым магическим огнем. — Я люблю их! Я не буду ждать, пока их отнимут. Я защищу их, понятно? Я… Я… — Маша, — строго позвал ее отец, но она, отмахнувшись, резко развернулась, спеша, застучала ногами по лестнице. — Римус верно сказал, пап. Я не собираюсь тратить время на глупости. — Мария! — крикнул Николай, и Ли, закатив глаза, щелкнул кнопкой отключения микрофона. — У нас здесь эфир, разве не слышно? Идите горланить в другую комнату, мистер Чехов. Наверху было людно не в пример залу. Илья и Агнесс, толкаясь, собирали из комнат те вещи, что могли пригодиться им в бою. — Ножи, Илья. Собери все, пожалуйста. Все до единого. Может, успею пропитать их. — Поищи мою куртку, ладно, Ась? — Уже ищу. Ножи, Илья! — Услышал. Сириус, преследуя Татьяну из комнаты в комнату, обсуждал с ней только им известные темные чары — что-то, о чем когда-то переписывались его мать и отец Татьяны. Сама Серебряная, доведенная суетой до предела, не знала, куда девать руки, а оттого просто переходила от кабинета в кабинет, ища какую-то книгу, жизненно необходимую по причинам, известным лишь ей. Мария, завернув к их с Джорджем комнате, зло толкнула дверь. Схватившись за палочку, выключила огонь под медленно бурлящим зельем. Больше оно не понадобится. Магией расставила книги Сириуса, неопрятно лежавшие на кровати, по полкам. Без заклинаний или каких-либо намерений, она вновь качнула палочкой. Из всех возможных укрытий — из-под кровати, из шкафов, из скрытых за шторами ящиков — к ней полетели все артефакты, которые могли пригодиться ей в битве. Разложив их перед собой на рабочем столе, Чехова принялась выбирать, что отправиться с ней в Хогвартс. Защитное кольцо близнецов с красным камнем в форме розы — исправленное и улучшенное после нападения Паринсон. Защитные амулеты — те, которые она использовала, осматривая поступивших к ней больных. Серьги с темными аметистами впились в уши — они, судя по рассказам папы, должны обладать защитным свойством. Бабушкина брошь — серебряная бабочка с лиловыми аметистовыми крыльями — на удачу… — И куда это ты наряжаешься? — строго окликнули ее из дверей. Мама. — Никуда, — тихо буркнула она, дрожащими пальцами подцепляя еще одно кольцо из шкатулки — золотое, младшей ветви Басмановых. Если Мишка и правда любит ее, то оно, отданное ей по доброй воле, тоже должно было работать, как оберег. — Я не буду играть с тобой в эти игры, Мария. Не сейчас, — от маминого голоса веяло холодом. — Повторяю свой вопрос. Куда ты собираешься? — Будто сама не знаешь, — тихо выдохнула ведьма, поворачиваясь к матери. В остром взгляде зеленых глаз — точно таких же, как у нее самой — Маша увидела страх и беспокойство. — Она увидела что-то про близнецов, Тань, — еле поспевший к разговору, запыхавшийся, в комнату к ним вошел Николай. — Она собирается защитить их в битве. — Видение? — брови Татьяны удивленно вздернулись. — Как у бабушки? — Я не помню, как было у бабушки, — зло выплюнула Маша, вновь хватаясь за басмановское кольцо, натягивая его на указательный палец. — Я знаю, как это бывает у меня — я вижу узлы. Мои пророчества правдивы, клянусь. Лиза сказала, что их можно разорвать. Я собираюсь сделать это сегодня. Я разорву узел. — Но… — начал было Николай, и Маша, подойдя к нему, строго впилась взглядом в его лицо. — Если тебе нужны подробности видения — иди к Люпину или Кингсли. У меня нет времени, пап. Я должна спасти их. Вдруг, нежданный среди нервной тишины их дома, раздался смех. Истеричный, злой, почти переходящий в рычание. Маша вздрогнула — давненько она не слышала у мамы такого. Наверное, с тех самых пор, как они уехали из России. В прошлый раз мама разразилась таким, когда стало доподлинно известно, что приспешники Распутиных готовят нападение, чтобы убить их в собственных постелях ночью. Ситуация повторялась. Их семья снова была в смертельной опасности. Уперев руки в бока, Серебряная хохотала, закинув голову. Темные кудри, забранные в высокий и тугой узел на макушке, выбились из прически у самого лица. На сухой и бледной коже поблескивали капли нервного пота. — Тань… — в голубых глазах отца танцевали тени паники. — Я прошу тебя… — Она… — не могла успокоиться Татьяна, гогоча. — Твоя дочь собирается в бойню ради мужа и деверя, Коль. — Я… — попыталась что-то сказать Мария, но оправдания застряли в горле. — Как это похоже на вас, Чеховых, — почти плача, грубо смеялась Серебряная. — Смелые, влюбленные, безрассудные, — гыканье вырывалось с ее красных губ лаем. — Глупые! Безнадежные! — Мам, — позвала Маша, чувствуя, как внутри нее страх мешается со стыдом и робостью. — Я не… — А теперь послушай меня, — Татьяна наконец посмотрела на нее, и в ее глазах Мария безошибочно угадала собственный взгляд — тот, когда все уже было ей решено, окончательно и бесповоротно. С лица женщины не сходила злая, кривая ухмылка. — Как бы ты не любила его — я люблю тебя сильнее. И я не позволю… — Мама! — Я не позволю! — перекрикивая дочь, взвизгнула она. — Не позволю, чтобы ты, наследница двух величайших русских родов, моя любимая и единственная дочь, шла в эту мясорубку. В тебе наш внук. В тебе наше будущее! Глаза Чеховой вновь наполнились слезами, обидными и горячими. В груди заклокотало. Ладони разогрелись от подступающей к ним магии. — Римус прав, ребенок. И твоя мама права. Тебе не место там, — кивнул головой Николай, поправляя на носу очки. — Ты не можешь рисковать собой. Ты слишком важна для нас. — Мне плевать! — взорвалась Мария, ощущая, как из пальцев льется поток чистой силы. — Я буду там, я разорву узел, и мне плевать!.. — Калинов! — позвала Татьяна, и Илья вбежал в комнату так быстро, будто подслушивал все это время за дверью. За ним, тихая и зажатая, шагнула Агнесс. — Я здесь, — отозвался Илья, вновь чувствуя себя оловянным солдатиком в руках воинственного ребенка. Так он уже чувствовал себя, когда его мама и папа ввязались в бунт против новой власти. Тогда они проиграли — но сейчас он был настроен на победу. — Нужна помощь, — тихо шепнула ему на ухо Татьяна. — Лови ее. — Что ты?.. — начала было Маша, но не успела. Выставив руки вперед, поводя тонкими пальцами в воздухе, Серебряная сверкнула болотной зеленью радужки, зашептала на русском: — В глаза песок — засыпаешь ты. Кладу сны в мешок — засыпаешь ты. Закрывай глаза, не гляди назад. Ночь укроет нас — не поднимешь взгляд. Подняв ладони на уровень груди, Калинов тихо шепнул про себя пару слов — вихрь теплого воздуха тут же подхватил тело Марии, крепко укрыл, словно коконом. Она бы и хотела что-то сделать, что-то сказать против, но мышцы ослабли, язык налился тяжестью, а под веками так сильно запекло, что нестерпимо, просто невероятно захотелось закрыть их. — Мам, ты не можешь… Не слушая ее возражений, Татьяна продолжала нашептывать: — Запираю день на семь темных скоб. Запираю страх на дверной засов. Сон тяжел, как снег, тих, как глубь реки. Не зови рассвет — засыпаешь ты. Ночь тебя хранит, ночь тебя спасет, Ночь тебя к себе, к звездам унесет. Николай тихо хмыкнул, соглашаясь с решением бывшей жены. Агнесс, прижав пальцы к губам, тяжело дышала, чувствуя, как в воздухе разливается древняя, русская магия. Илья, до вздутых вен напрягая силу, ветром уложил подругу на ее кровать. Тепло воздушных потоков, мягко обвивая ее, сделало дремоту еще ближе. Татьяна, не прерываясь, продолжала нашептывать сон: — Сон тяжел крылом — не поднимешь век. Будет ночь щитом для тебя навек. До утра молчи. До зари усни. Я постерегу твой покой в тени. — Нашим словом, — твердо и уверенно кивнул Николай, закрепляя наговор. — Нашим словом, — устало обхватила его ладонь Татьяна, тяжело приваливаясь разболевшейся головой на его плечо. В этот заговор она вложила слишком много сил. — Нашим словом, — прошелестел Илья, утирая со лба пот. — Нашим словом, — шепнула Агнесс, подходя к подруге ближе, осторожно укрывая ее одеялом. Тишина густо разлилась по комнате. Казалось, даже поместье Чеховых прислушивалось к мерному дыханию своей молодой хозяйки.

***

Шагнув в знакомую до боли гостиную из зеленого пламени, Фред и Джордж с удивлением замерли. Громкие, звонкие, истерически радостные мужские голоса тянули на русском: — Белая армия, черный барон Снова готовят нам царский трон. Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!.. Колдуны, сидящие в гостиной кругом, прямо на полу, взявшись за плечи, с огнем в глазах и улыбками, натянутыми так сильно, что те больше походили на оскалы, запевали, хихикая и перемаргиваясь. — Они с ума сошли? Или у них истерика? — тихо шепнул брату Фред. — Похоже на то, — кивнул в ответ Джордж. — Коллективная паника. Ступая дальше в зал, давая место в очаге бразильцам, которые должны были переместиться в дом Чеховых следом за ними, близнецы тяжело вздохнули, осматривая собравшихся. Татьяна и Николай, прижавшись друг к другу, стояли у окна, с тревогой смотря в наступающий на поляну под соснами сумрак. Агнесс, хмуро вглядываясь в этикетки аптечных зелий, показывала что-то среди бутылок Эдриану Пьюси — тот выглядел болезненно бледным и тихим. Темные волосы его топорщились, будто тот в панике раз за разом проводил по ним пальцами. Виллен Подлунный живо рассказывал о чем-то Лее Ловвет, и та хохотала истерично, откидываясь на широком кресле. Римус и Кингсли, громко споря с Сириусом о чем-то своем, разместились у книжных полок. Джинни, испуганная и потерянная, выглянула в гостиную с кухни, и, заметив братьев, едва заметно дрогнула уголками губ — улыбнулась им. Среди певших парней близнецы заметили и Илью. Он, стоя чуть за их спинами, подпевал, размахивая рукой на манер дирижера. Русские девушки, ни на секунду не утихая, жались на диванах друг к другу, переговаривались полушепотом, всхлипывали, терли глаза, но не плакали навзрыд — были такими стойкими и сильными, что Уизли стало немного стыдно за свои суетные мысли, чуть промокшие глаза и сдавленно клокочущее в горле сердце. — Так пусть же Красная сжимает властно Свой штык мозолистой рукой. И все должны мы неудержимо Идти в последний смертный бой!.. — продолжали тянуть русские. В их песне, несмотря на радость в голосах, слышалась такая нестерпимая тоска и страх, что по спине у Джорджа побежали мурашки. Прикрываясь песней, горланя что есть сил, они пытались не впасть в отчаяние. Джордж отчасти понимал их, но у самого дыхание застревало в глотке — не говоря уже о словах или пении. В камине вновь вспыхнуло зеленым — показываясь из волшебного огня, в гостиную вступил Паулу Сантос — немолодой, плечистый шаман, чья кожа напоминала молочный шоколад, а полные губы прятались в аккуратной черной бородке. На груди у него переливались всеми цветами радуги деревянные амулеты. Белозубая улыбка, ничуть не соответствующая мрачной обстановке дома Чеховых, озарила его лицо. — Что такое, друзья? — на кривом английском спросил он. — Está tudo bem? — Да, — кивнул ему Фред, для подкрепления показывая большой палец. — Насколько может быть в порядке сейчас. Мы… Нам надо отойти, Паулу. Проводите остальных на… На кухню, ладно? — Джинни, — крикнул Джордж. Сестра вновь высунула в зал голову. — Налей мистеру Сантосу и его ребятам чай, хорошо? — Я тебе домовой эльф?! — сердито спросила его девушка. — Ты мне — дорогая и любимая сестра, — парировал он. — И мне очень нужна твоя помощь. — Ладно! — милостиво согласилась она, закатывая глаза, проходя на кухню. — Вам туда, — кивнул на удалившуюся сестру Фред, подмигивая Сантосу. Из камина стали появляться первые шаманы. — Паже! — они удивленно смотрели на распевающих русских, указывая в них пальцами. — Паже, что?.. — São práticas russas, não se preocupem, — с улыбкой отвечал им Паулу, указывая рукой на кухню. Беспрекословно доверяя своему лидеру, шаманы уходили в двери, скромно садились за стол. Чайник, вставший на огонь, едва слышно побулькивал вскипающей водой. Русские, допев, захрипели, будто подавились тишиной. Виллен, оторвавшись от Ловвет, командным тоном заявил: — Следующую! — Какую? — склонив голову, спросил у него Давиташвили. — Старые боги, хоть какую!.. — Ты до нее спокойно жил, спокойно ел, спокойно спал… — завела одна из девчонок, но парни, сморщившись, зашикали. — Нет, Васильева, нет! Что угодно, только не «Комбинашек». — Не хочу, чтобы моей последней песней была дрянная «Девятка»! — Нет!.. — Что тогда? — удивленно пожимая плечами, спросила Света Городецкая. — Хоть что, лишь бы не тишина, — хмуро проговорил Илья. Сидящие около него парни согласно кивнули. Ваня Ягвинский, сегодня выглядящий мрачнее обычного, широким жестом утирая свой длинный нос, запел: — Ваше благородие, госпожа удача. Для кого ты добрая — для кого иначе. — Девять граммов в сердце, постой, не зови… — поддержал его Калинов. — Не везет мне в смерти, повезет в любви! — подхватили остальные хором, вновь раздирая глотки тоскливой песней. Кивнув всем, собравшимся в гостиной, Фред и Джордж прошли к Николаю и Татьяне, глядящим на них несколько смущенно. — Мальчики, — натягивая на лицо оптимистичную улыбку, Николай выглядел ужасным лжецом. — Как вы? Моя дочь уже сказала вам о?.. — Что я умру? — ухмыляясь, спросил Фред. Ему, однозначно, нравилось видеть, как удивленно и испуганно вытягивается лицо Чехова. — Да, уже сказала. До того, как мы отправились за остальными иностранцами. — Скоро прибудут остатки бразильцев, а за ними — Чарли со своими. Мы их тоже оповестили. Николай Чехов, шокировано откашлявшись, наконец кивнул. — Молодцы. Хорошая работа, парни. Горжусь вами. — Где… — сбиваясь, спросил Джордж. — Где Маша? — В вашей комнате, — голосом, холодным, словно сталь, ответила ему Серебряная. — Я заговорила ее на спокойный и долгий сон. — Вы… Вы что?.. — Фред казался злым. — Заговорила. Ее, — вздергивая вверх бровь, смотря на него сурово, повторила Татьяна. — Чего ты хочешь? Чтобы она кинулась за нами в это побоище? А так она проспит до самого рассвета. — С ней все хорошо? — уточнил Джордж. — Это безопасно? — Абсолютно, — кивнула она. — Неужели ты думаешь, что я могу причинить вред собственной дочери и внуку? — Нет, — смущенно пробормотал он. — Нет, ни в коем случае, мэм. Просто хотел убедиться… — Ладно, — выдохнул Николай, снимая с носа очки, протирая их тканью плотной рубашки. — Как Артур? Как ваша мать? Они скоро прибудут? — Билл и Флер уже там, у Мюриэль, — ответил тестю Джордж. — Помогают им собираться. — Ваша тетка тоже идет? — О, нет, — рассмеялся Фред. — Эта старая перечница развалится, стоит ей переступить порог дома. Думаю, там наложены какие-то особые чары, поддерживающие жизнь в ее дряхлом теле. — Билл сказал, что она будет ждать дома. Если кого-то ранят — его можно будет отправить к ней. Она подготовила кучу зелий. — Похвально, — кивнул Чехов, вновь укладывая руку на плечи бывшей жены. Серебряная, чуть стушевавшись, прильнула к нему. На щеках проступил румянец. — Мы, наверное, пойдем к Маше, — замечая их неловкие касания, улыбнулся Джордж. — Хочу написать ей письмо. На случай, если… — Это умно, — кивнул Николай. Фред, не говоря ни слова, потащил брата за руку по лестнице. Деревянные ступени мелькали у них перед глазами. Сердца гулко ухали у них в груди. — Она ее заколдовала! — И была права, — шепнул Джордж, едва успевая переставлять ноги. — Ты сам видел ее. Видел ее глаза. Она была готова пойти за нами. — Это мы виноваты, — тише обычного проговорил Фред. В голосе брата близнец почувствовал укол совести. — Она меня пыталась защитить. Тебя. Нас с тобой. Она и правда была готова пожертвовать чем угодно, даже собой. А мы… — А мы выиграем для нее эту битву, — всматриваясь в удаляющуюся спину брата, ответил Джордж. — Она должна остаться здесь, даже если для этого требуется ее заколдовать. Так будет лучше для нее… для них. Так они будут в безопасности. — Я хочу в это верить, — хмыкнул Фред, останавливаясь перед дверью, пропуская брата вперед. Он чувствовал, что так будет правильно. Чувствовал, что Джордж должен увидеть ее первым. В их комнате было тихо, темно и холодно. Тишина — торжественная, тяжелая, такая, в которой даже дыхание кажется слишком громким. Снизу все еще слышалось мужское пение. В соседней комнате шипело, словно взбешенная кошка, переносное радио — Анджелина и Ли, найдя уединение, пытались настроить волну для связи с другими радиоточками. Периодически Джордан выходил в эфир «Поттеровского дозора», просто чтобы поддержать трясущихся от страха волшебников и снабдить их свежими новостями. Тьма в комнате прерывалась лишь неярким светом бра — их Татьяна оставила, будто дочь, все еще будучи маленькой, могла испугаться монстров из-под кровати, очнувшись от чар. Близнецы бывали здесь сотни раз. В этой комнате они смеялись, спорили, придумывали новые «вредилки», ругались и вновь мирились. Здесь Джордж впервые подумал о том, что хотел бы провести с ней всю свою жизнь. Здесь Фред рассказал ей о капитале, что дал им Гарри для покупки магазина. Здесь, среди этих стен, появился их ребенок. Это место последние полгода они называли своим домом. А теперь они пришли сюда к ней, чтобы попрощаться. Влажный после дождя, прохладный майский воздух залетал в приоткрытое окно, раскачивал легкие занавески, наполнял пространство запахом мокрой земли, хвои и сырой древесины. Джорджу захотелось поглубже вдохнуть — он наполнил грудную клетку так, что ребра заболели. Слабо, едва ощутимо, он почувствовал запах ее духов — сладкая вишня и тяжелые, пряные специи. Не смея противиться влечению, он подошел ближе к кровати, упал перед ней на колени. Мария лежала на спине — бледная, с растрепанными по белой подушке темными волосами, едва вздымающейся грудью и округлым животом. Безумно, до слез любимая. Тихая. Неподвижная, словно… — Как мертвая, — тихо прошептал Фред, садясь на кровать рядом с ней. Хоть он и озвучил мысли брата, Джордж тут же посмотрел на него зло, хмуро сжимая брови. Тут же поняв свою ошибку, старший перекинул руку вверх, к изголовью кровати, трижды стукнул костяшками по дереву. Джордж устало вздохнул, закатив глаза. — Дурак. — Прости, — тут же отозвался Фред, неловко улыбаясь. — Я не это хотел сказать, я просто… — Заткнись уже, — покачал головой Джордж, ощущая, как внутренности у него начинает тянуть. Она и правда была похожа на мертвую — слишком бледная, слишком спокойная, слишком мирная. Одно лишь легкое, поверхностное дыхание давало ему надежду, что с ней все хорошо. Не то, чтобы он не верил Татьяне — теща была одной из самых сильных ведьм, которых он знал. Просто… — Не могу сопоставить в голове, — произнес он вслух. — Только что она кричала и плакала, была такой отчаянной и упрямой, а теперь… — Да, — согласился с ним Фред. — Наверное, так лучше. Так будет проще оставить ее. — Ты не должен идти, Фред, ты же в курсе? — он впервые за вечер заглянул брату в глаза. Так, как умел только он — будто бы пробираясь в его душу, примеряя его чувства на себя. Фред ответил на его взгляд, вкладывая в свой ответ все страхи, одолевавшие его сердце. — Я не могу не идти, и ты это знаешь. Я буду чувствовать себя ничтожеством, если не помогу. Как я буду смотреть в глаза остальным, если?.. — он не договорил, но все и так было предельно ясно. «Если все закончится проигрышем. Если умрут их близкие, а я останусь цел. Если нашим детям придется жить в мире, где Волан-де-Морт победил». — Не говори так. — А вот ты, — Фред кивнул на близнеца, улыбаясь. — Ты можешь не идти. Никто не осудит тебя. У тебя будет ребенок, и ты должен о них позаботиться. Это было бы правильно. Ничего, если я умру, но если умрешь ты… — Нет, — он отчаянно затряс головой. — Как раз таки я не могу не пойти. Я должен ради своего ребенка — чтобы его жизнь была счастливой. Чтобы он вернулся в Хогвартс для того, чтобы научиться магии, чтобы проказничать, чтобы влюбиться, а не для того, чтобы ходить строем. — Ты не обязан… — Я хочу быть с тобой там, — прервал его Джордж. — Я должен быть с тобой. Мы же близнецы Уизли. Куда ты — туда и я. Фред, протянув ладонь, крепко сжал руку брата, благодаря. В комнате воцарилась тишина — они слышали, как внизу завели уже новую песню, в соседней комнате Анджелина и Ли говорят что-то в микрофон для «Поттеровского дозора», а в оконное стекло застучали мелкие, дробные капли мороси. Молчание позволяло каждому крутить в голове свои мысли. Одни были темными и полными страха, но, вместе с ними приходили и светлые. В головы закрадывались воспоминания прошлых лет: их волшебный магазин, полеты на метлах возле Норы, бескрайнее подсолнечное поле в нескольких километрах отсюда и звездное небо над ним, жаркое июльское солнце и улыбка Марии, когда они шутили. — Я хотел бы посмотреть ей в глаза, — прошептал Джордж, осторожно касаясь пальцами ее щеки. — Если… Если это будет в последний раз, я хотел бы увидеть ее глаза. Один лишь последний взгляд — разве, так много? Но я не могу. — Перестань, — фыркнул близнец. — У тебя еще будет время посмотреть. Ты вернешься. Хотя бы ты. Про тебя она ничего не сказала, ведь правда? — Последнее, что я сказал ей — спросил про этого чертового Перси, — словно не слыша его, продолжил Джордж. — Как жаль, что не сказал, как я люблю ее и как она важна. Она знает? Как думаешь? — Точно знает. — Что он вообще будет делать там с тобой? На битве? — Кто? Перси? — Да. — Кто его знает? — усмехнулся Фред, протягивая руку, осторожно укладывая ее на выпирающий живот Марии. — Может, одумался, а, может… Вдруг глаза его округлились до таких размеров, что Джорджу стало страшно. — Что? — Там… — Чего? — ощущая ужасную тревогу, он уложил и свою ладонь на ее живот, совсем рядом с рукой брата. Там — под слоями одежды, кожи и мышц, что-то едва ощутимо трепетало. И тут — толчок. Почти неосязаемый, больше похожий на ласковое касание изнутри. Это было смешно. До смешного глупо. Невозможно и ужасно радостно одновременно. Джордж всю жизнь держал в руках вещи, которые создавал сам: фальшивые волшебные палочки, защитные мантии, «вредилки», «Забастовочные завтраки», флаконы с зельями. Но никогда еще ему не казалось таким невероятным то, что под его ладонью шевелилось что-то, к чему он приложил свою руку. — Мне же не показалось, Фредди? Это он! — вскрикнул Джордж, прижимая руку еще плотнее. Тишина. Касание больше не повторялось. — Ты почувствовал это? — Фред, рассмеявшись, согласно закачал головой. — Это он! Двинулся. Он двинулся! — Я почувствовал, — старший, отталкивая руку брата, прислонился ухом к животу. — Эй, привет! Ты слышишь, я знаю. Это я, твой дядя. Мы… Мы должны идти, знаешь. Чтобы надрать задницу кое-кому, кто угрожает тебе и маме. Мы с папой постараемся вернуться, хорошо? Мама увидела какие-то страхи и ужасы про то, что меня убьют, но я думаю, что мы… Что мы справимся. Что скажешь, приятель? Джордж с теплом отметил, что Фред впервые обратился к ребенку, как к мальчику. Это была его маленькая победа. Прислонившись к животу Марии сбоку, туда, где, как ему казалось, находились ноги ребенка, Джордж тоже заговорил. Он надеялся, что ребенок вновь ответит ему пинком. — А это папа, малыш. Я считаю, что Фредди прав. Мы обязательно вернемся к вам, договорились? И, если вернемся — я обязательно отведу тебя в поход к озеру Ментейт. Там… Там озерные фейри. Долго рассказывать, да и вряд ли ты поймешь сейчас, но они… У них особая магия. После плавания с ними все тревоги уходят из тела. Наверное, ты толкнулся потому, что тебе страшно, и, признаться честно, нам с твоим дядей тоже не по себе. Но фейри излечат нас. — В походах классно, поверь, — с улыбкой проговорил Фред. — Палатки, озеро, чистый воздух. Утренняя яичница с помидорами, сыром, тостами и беконом. — И с фасолью, — добавил Джордж. — А твоя мама, наверное, сможет сделать нам чай из трав. Представляешь, как здорово будет? Но для этого нас надо дождаться. — Да, — кивнул Джордж. — Не думаю, что это будет ужасно долго. Раз, два — и победа у нас в кармане. — А ты пока должен… Должен охранять свою маму. Она без тебя не справится. Оторвавшись от тела Чеховой, они посмотрели друг на друга. В их глазах стояли слезы, а улыбки были такими болезненными и притворными, что им самим стало тошно. — Ты в порядке, Фредди? — он кивнул в ответ, сам не веря тому, что говорит. — Хватит геройствовать. Я же вижу. — Нихуя не в порядке, — выдохнул старший, хватая брата за руку. — Ты? — То же самое, — всхлипнул Джордж. — Как нам уйти теперь? Как я?.. — Мы должны, — сказал тихо Фред, дыша так глубоко, будто это действительно могло помочь и наполнить его храбростью. — Нам страшно, мы знаем, что все будет плохо. Но мы должны. — Не смей остальным ляпнуть о том, что нам страшно. — И ты. — Если я буду спрашивать, в порядке ли ты — просто кивай, — прохрипел Джордж, вставая на ноги. — Я пойму, что все плохо. Если отвечу, что тоже — ты поймешь, что я тоже боюсь до чертиков. — Отлично, — иронично хмыкнул Фред. — Тайный язык. Прямо как в детстве. — Надо написать Маше письмо, — подходя ко столу, Джордж залез в ящик за ручкой. — Представляешь, что с ней случится, когда она встанет, а в доме — никого? — Она будет в ярости, — улыбнулся Фред. — Просто вне себя. — Злая, как тысяча гарпий. — В бешенстве. — Если мы не умрем там — она прибьет нас сама. — Но вначале — свою маму. За то, что заколдовала ее и не дала проститься с нами по-человечески. — Это точно. Из соседней комнаты зашипел радиоприемник. Голос Найджела Уолперта, прерываемый помехами, проскандировал громко и почти торжественно: — Новая сводка погоды — ударила «молния»! Повторяю — в Хогвартс ударила «молния»!

***

Мария проснулась от тяжелого, теплого чувства посередине грудной клетки, будто кто-то сидел на ней. И точно — распахнув глаза, она увидела кошку, переминавшуюся лапами на ней. Ее желтые глаза, казалось, светились в полумраке. Длинные, торчащие во все стороны усы щекотно ткнулись в ее нос, когда Кошка, приблизив морду, обнюхала ее. — Мя-я-я! — низко прохрипела она, возобновляя движения лапами. — Что?.. — тихо простонала Маша, ощущая, как язык отказывается ворочаться в пересохшем рту, а шея болезненно затекла от неудобной позы. — Ты чего тут? — Мя… — ответила Кошка, будто бы понимающе склоняя голову. — Мя-я! — Который час? Приподнимаясь на локтях, она спихнула материнского фамильяра с себя на кровать. Недовольно замахав хвостом, кошка спрыгнула на пол, принялась тереться крупной серой головой о деревянную ножку. Сощурив глаза, девушка вгляделась в настенные часы. Ровно час ночи. — Старые боги, — в груди у нее неприятно похолодело. — Сколько же я проспала? Где… Где все? Кошка вновь низко мяукнула, и, в последний раз отеревшись о спущенную на пол ногу Чеховой, суетливо метнулась в тонкую щель в двери, выбираясь из комнаты. Дом был полностью погружен в безмолвие. Холодный, влажно пахнущий ветер, врывающийся в приоткрытое окно, трепал шторы. За оконным стеклом разливалась майская ночь — такая темная и беззвездная, что сердце у Марии болезненно кольнуло. Точно такое же небо было в ее пророчестве, когда Фред… — Нужно найти их, — просипела Мария самой себе, тяжко поднимаясь с кровати. Живот кольнуло, но она не придала этому значения. Так часто бывало, когда она нервничала. На рабочем столе слишком явно выделялся сложенный пополам белый лист. Она коснулась его пальцами — на внешней поверхности криво, торопливо написано: «От Джорджа и Фреда». Под пупком снова кольнуло, и Маша, прижав к нему руку, попыталась поделиться с ребенком своим теплом. Другой рукой, дрожа, развернула письмо. Заплясала глазами по строкам, чувствуя, как глаза наливаются влагой. «Если ты читаешь это, значит, мы уже ушли. Прости, мало времени, чтобы все объяснить, но я не мог не попрощаться. Это все — просто ужасно страшно, но необходимо. Ты ведь всегда говорила, что смелость — это делать то, чего боишься. Я стараюсь. Мне до смерти страшно, но я все равно иду, потому что я знаю, за что буду сражаться. Знай, что я люблю тебя вас больше жизни, и сделаю все, чтобы ваше будущее было счастливым. Когда-нибудь ты расскажешь об этой ночи с гордостью. А пока, все, на что я могу надеяться — что ты желаешь мне удачи, и она будет на нашей стороне. Твоя любовь будет греть мое сердце. Ты всегда со мной. Ты — нежное имя на моем языке, тепло в моей груди, холод золота в обручальном кольце. Сам не верю, что написал такую сентиментальную ерунду. Это ты меня испортила, так и знай. Если я не смогу вернуться — расскажи ему про меня. Про нас с Фредом. Расскажи, как сильно мы любили его. Вырасти его таким человеком, которым я смогу гордиться. Твой Джордж. С огромной любовью, которую нельзя выразить через дурацкие слова или рисунки» Словно в насмешку, под его текстом красовалось маленькое, кособокое сердце, проткнутое стрелой. Вторая сторона листка была исписана чуть более корявым почерком Фреда. Он был менее многословен. «Если тебе когда-нибудь будет плохо или грустно, если ты будешь чувствовать, что ты одна — знай, что я рядом. В той или иной форме, ха-ха. Обещаю вернуться полтергейстом и доводить тебя до бешенства, если меня все же укокошат. Ты поймешь, что это я. Я стану завывать в коридорах. Не плачь по мне сильно, ладно? Лучше улыбайся — так проще, клянусь. Я люблю вас сильнее всех на свете. Тебя, Джорджа и маленького человека внутри тебя, который только что пнул меня и своего отца (хотя, как пнул — так, слегка тронул. Если мне удастся вернуться, я покажу ему, как надо бить по-настоящему, обещаю). Знай, что моя любовь будет с вами всегда. Наверное, напишу до встречи. Мне хочется верить, что «до встречи». Целую, Фред». Вжав лист в свою грудь так, будто могла протолкнуть его внутрь, до самого сердца, она разрыдалась. Громко, оглушительно всхлипывая, по-детски дрожа подбородком и растирая глаза. — Дураки… — прошептала она. — Какие же вы идиотские дураки!.. Оторвав лист от себя, Мария снова пробежалась взглядом по торопливым, корявым строкам, по кривобокому сердцу, витиеватым скобкам около слов Фреда. Линии дрожали — они писали письмо второпях. Наверняка, толкаясь, стоя бок о бок за одним столом, заглядывая друг другу за плечо. Наверное, Фред отпускал невероятно колкие комментарии касательно романтичности Джорджа, а Джордж, закатывая глаза, умолял брата не становиться полтергейстом. Она готова была отдать все, чтобы увидеть их в этот момент, в последний раз повиснуть на их плечах, расцеловать в щеки, на которых едва заметно, но колко пробивалась рыжая щетина. — Стоп. Ты их пнул? — вновь уложив руку на живот, неверяще спросила она, вдруг осознавая случившееся. — Так я и думала. Надеялась, что первой буду я, но догадывалась… Сквозь слезы она рассмеялась. Так, как делал это Фред — криво, назло всем, растягивая щеки так, чтобы они заболели. Пробежалась пальцами по письму, очертив сердце Джорджа, прикоснулась к нему губами. Это была его любовь, и она пыталась вдохнуть ее, почувствовать, впечатать в себя навечно. — Вам было страшно… Господи, вам было так страшно, а я спала. Я не смогла… В коридоре хрипло, с надрывом заорала кошка. Взгляд Чеховой вновь упал на настенные часы. Уже за полночь, а, значит, битва вовсю идет. Она просто обязана добраться до них. Она попытается. Если только они не были хитрее, если только они не додумались… — Я попробую, ладно? — тихо спросила она у ребенка, ощущая себя самым настоящим предателем. — Не хочу рисковать нами, но… Я хочу спасти их для тебя. Давай попробуем вместе, идет? Ты будешь со мной, а я с тобой. Вместе мы справимся. Она спустилась на первый этаж. Кошка все это время крутилась у ее ног, больно бодая лбом в щиколотки. Отпихиваясь от нее, Маша продолжала шагать, скользя по гладким периллам пальцами. — О, конечно. Как я могла подумать, что вы будете настолько глупы, мама и папа? Их камин был разрушен. Полностью — на полу, в том самом месте, откуда раньше выпрыгивали люди, объятые изумрудным пламенем, теперь лежала лишь куча кирпичей, вымазанных в серой золе. Ни шанса восстановить — в камин будто бы кинули динамит. — Как умно, да? — зло бросила она, начиная вышагивать по комнате. И что теперь ей делать? Трансгрессировать? Ужасная идея. Она не делала этого уже слишком давно, да и ребенок… Его расщепит на части, и за то, соберет ли его назад, никто не сможет ручаться. Может, метлы? Нет, она свалится в первые же минуты пути. Фестралы? Драконы? Если бы в их лесу было бы хоть одно волшебное животное — она бы знала. И точно воспользовалась этим шансом. Но их нет. Ни единого шанса. Только если… — Каминная сеть! — выдохнула она. — Камин в Норе! Прогуляемся до дома бабули и дедули? — спросила, обращаясь к ребенку, надеясь тоже получить ответ в виде пинка. Ничего. Молчание. Стараясь не воспринимать это как дурной знак, она кинулась в коридор. Проверила, точно ли взяла с собой свою палочку — рябиновая, рыжеватая и гладкая, она воткнулась концом в ее бедро, находясь в переднем кармане. Еле как сумев согнуться, чтобы зашнуровать ботинки на ногах, Мария медленно встала, придерживаясь за стену. Открыла дверь — майская ночь тут же ударила в голову запахом леса, омытого дождем. Захолодила щеки — так казалось, потому что они горели огнем не переставая с того самого момента, как она увидела письмо. Плечи ее озябло дрогнули — или это был страх, но гриффиндорка не хотела этого признавать. — Все будет хорошо. Сделав несколько шагов по ступеням, Чехова вновь ощутила присутствие. Такое уже было до этого. В тот раз, когда она собиралась выбежать за периметр, трансгрессировав в больницу. И тогда, во время свадьбы, когда она шла от дома до алтаря, все думая о кольце Басманова и теплой, мягкой улыбке Джорджа. Что-то большое, черное, непостижимое и опасное ворочалось в уголке ее глаза. Что-то… потустороннее, что обычно замечают лишь животные и маленькие дети. Что-то, что заставило ребенка внутри нее впервые в жизни ощутимо толкнуть ее ногой — она точно знала, что это толчок, хотя раньше вполне могла бы принять смутное ощущение за журчание в животе. Ее коснулись изнутри так легко — почти незаметно, нежно, невесомо. Мария обрадовалась, но момент, в который ее малыш решил познакомиться с ней, был весьма неудачным. Кошка, кинувшись под ноги, заорала дурниной, выгибаясь в спине дугой. Серая шерсть ощетинилась, вставая волной по позвоночнику. Хвост стал таким большим и пушистым, каким никогда не был. В желтых глазах фамильяра сиял ужас. — А ты кто еще такой? Перед ней, у самого круга защитных чар отца, стоял черный козел, такой огромный и волосатый, что Маша задумалась, реален ли он. Таких не бывает в природе. Это ненормально. Только если не… — Ты — наш «церковный грим», да? — крикнула она, стараясь докричаться до животного. — Тебя моя мама закопала под порог, когда строила дом? Теперь ты… охраняешь нас, верно? Дикие, утробные завывания кошки, ее морда, полная ужаса, указывали на то, что вряд ли этот козел охранял их. От кого? «От тебя самой», — ехидно шепнуло подсознание, но Маша отогнала эти мысли прочь. Сложив руки рупором, она вновь прокричала: — Если ты наш грим — ты должен слушаться меня, ясно? Я — хозяйка этого дома. Мама назначила меня наследницей. Ты должен меня пропустить. Козел любопытно склонил голову набок, будто прислушиваясь. Длинные, изогнутые рога вспороли холодный воздух над его головой. Неосознанно Мария представила, как они вспарывают ее живот, стоит ей подойти ближе. — Так ты… Не собираешься обижать меня, грим? Я твоя хозяйка. Ты знаешь это? Козел повернул черную голову на другой бок. Заблеял низко и так громко, что у Марии мурашки побежали по рукам. Захотелось вернуться в комнату и спрятаться под одеяло. Кошка, будто услышав ее мысли, закружила вокруг ног, подталкивая ее в дом. — Нет, Кошка, я не вернусь. Он должен меня пропустить. Он должен слушаться, раз он — наш грим. Я — хозяйка этого дома и я хочу к своему мужу. Слышишь, грим? Я все равно пройду! Он снова заблеял, перетаптываясь копытами по сырой земле, перемешанной с сосновыми иголками. Он стоял, стоял и кричал, ничего не делая. Не пытался напасть или уйти. Стоял, будто от одного его вида она должна была остановиться, в страхе дрожа. Ведомая необъяснимой, отчаянной смелостью, она спустилась с крыльца. Пересекла большую часть двора. Все это время Кошка надрывно выла и шипела, не отходя от двери дальше пары метров. Оглядываясь, Мария видела блеск ее глаз в темноте. Она видела ее шерсть, вздыбившуюся и колючую, как на еже. Она не могла этого объяснить. Фамильяр всегда был спокоен, но сегодня… Вдруг, неожиданно быстро козел начал брать разбег. Тонкие, черные ноги дали задний ход. Рогатая голова склонилась низко. — Я запрещаю!.. — попыталась воззвать к его природе она, но вовремя поняла, что разглагольствования тут бесполезны. Несвойственно резво даже для самой себя, Мария взбежала по ступеням назад. Кошка, выбегая вперед, напушила шерсть еще больше, теперь напоминая Чеховой маленькую, злую серую грозовую тучку. Острые когти скребли по дереву крыльца, предупреждающе врезаясь в древесину. В глотке заклокотал мяв. Козел, поклонившись ей низко, отступил назад, теперь выглядел вполне миролюбиво. — Да что ты делаешь? — почти плача, простонала Маша. — Ты должен защищать меня от других. Ты должен спасать меня, а не бодать. Черный грим вновь поклонился ей низко, будто сообщая, что именно этим он в данный момент и занимается. Находясь где-то между истерикой и нездоровой уверенностью в своих силах, Мария вновь спустилась с крыльца. Взялась рукой за палочку, на случай, если он вдруг не остановится. — Я предупреждаю тебя в последний раз, грим. Ты должен повиноваться. Я — хозяйка этого дома. Я ухожу к своему мужу, хочешь ты этого или нет. Он, тяжело фыркнув, выдохнул пар из темного, мокрого носа. Черная шерсть у рта зашевелилась. Желтые глаза вспыхнули в темноте. Отойдя назад еще на пару шагов, он снова взял разгон. — Конфринго! — вскрикнула Чехова, пуская из палочки клубок яркого, сияющего огня. Он, пройдя сквозь козла, ударился в ствол сосны, разбиваясь огненным всполохом о рыжую кору дерева. Ей стало страшно. Магия его не брала, казалось, наоборот — подпитывала. Он будто бы стал еще больше. Наклонившись еще ниже, выставляя вперед внушительные рога, козел побежал. Мария, вскрикнув, понеслась назад, к дому. Вбежав по крыльцу, она еле успела захлопнуть за собой дверь — снаружи, гулко стукнувшись о дерево двери, кто-то тяжело саданул. «Ну и рога», — подумала Маша. Кошка жалобно закричала, соглашаясь с ней. Прислонившись к двери, ведьма пыталась перевести дыхание. Ее трясло, да так, что зуб на зуб не попадал, а сердце колотилось где-то в районе подбородка. — И что нам делать? — истерично спросила она у Кошки, всерьез надеясь, что та сможет ей ответить. Фамильяр посмотрел на нее так выразительно, что слов не понадобилось. На дверь с той стороны вновь опустились массивные, твердые рога. «Оставаться дома, — закричало подсознание. — Иначе чертов козел размажет тебя по стене твоего собственного поместья». Отойдя на несколько шагов в сторону, Мария магией приподняла обувную лавку над полом, подперла ею дверь. Снаружи вновь раздался грохот. — Этот хренов грим разобьет мою дверь! — взвизгнула Чехова, ощущая, как паника начинает колотиться в ее голове. Из стороны в сторону, от одной части черепной коробки к другой, безотчетно, без какой-либо цели, мысли метались в ней, пытаясь закрепиться. Что делать, если он проломит дверь? Как остановить его, если магия не наносит ему урон? Почему он нападает, если она — его хозяйка? Если он бросится на нее — как уберечь живот? Мяукая утробно и жалостливо, Кошка вновь обвилась о ее щиколотку, щекоча мягкой шерстью. Кинулась наверх, будто требуя, чтобы она шла за ней. Чехова подчинилась, вновь взбираясь на третий этаж, в свою комнату. По крайней мере, здесь было меньше шансов, что козел доберется до нее. Опустившись на кровать, Маша снова заплакала. Так тихо, горько и безнадежно, что стало жалко саму себя. Часы показали, что на улице она потеряла с полчаса. — Должен быть другой путь! Не бывает, чтобы выхода не было совсем! В голове, будто насмехаясь над ней, вертелись слова Ильи о том, что «Даже если тебя проглотил лев — остается как минимум два выхода». Сейчас у нее не было ни единого шанса, ни единого решения для этой сложной задачи. Внизу — черный козел, периодически колотящий в дверь ее дома своими огромными рогами. В доме — ни единой возможности выбраться, потому что камин дорогие мамочка и папочка разломали. — Как французы, уходя из Москвы, честное слово!.. Трансгрессировать она не могла, потому что Джордж подарил ей ребенка, лишив самого простого пути спасения. — Спасибо, дорогой и любимый муж! Даже метел в доме не было — Фред хранил их в сарае на краю поляны, на которой стоял их дом. — Чертов Фред Уизли! Почему ты не дал ни единого шанса помочь тебе? В горле поселилась тошнота. Чем больше Мария думала — тем сильнее она становилась, поднимаясь от пищевода, заставляя ее нервно сглатывать. В дверь дома вновь ударили. Она вздрогнула, прижимая руку к животу. Ребенок вновь едва ощутимо толкнулся, не то утешая мать, не то подбадривая в этот сложный момент. На груди, поблескивая в свете бра фиолетовыми переливами, важно сидела аметистовая бабочка. — Старые боги. Я, наследница Серебряных и Дубровских, лучшая целительница отделения Проклятий и Черной магии, сильная ведьма знатного рода, побеждена… Собственным гримом в собственном доме. Козлом у периметра. Это же… Это же абсурд! Кошка успокаивающе замурлыкала, вышагивая по комнате туда-сюда. Она прошлась по рабочему столу, запрыгнула на полку и так неуклюже сбила толстоватым животом пару книг, что Мария нехотя рассмеялась. — Кого-то здесь слишком хорошо кормят, правда? Обидевшись, животное выбежало за порог, махнув пушистым хвостом. В дверь снова ударили, приводя Машу в себя. Вдруг внутри нее сложилось два и два, щелкнул переключатель, отвечающий за хорошие идеи. — Ты… Ты просто гений, Кошка! Слышишь? Я люблю тебя! Взяв в руку книгу Сириуса, она распахнула ее на нужной странице. «Создание кукол вуду, вольтов и эффигий». Пальцы, мелко дрожа, дернули ящик рабочего стола. Он выскочил из пазов, оставаясь в ее руках. Перевернув его, ведьма вытрясла на столешницу все, что могло пригодиться. Тонкие свечи, которые она обычно использовала для гаданий. Маленький, но острый серебряный нож, перешедший по наследству от дедушки. Большая, темная миска из обсидиана. Несколько пакетиков с рыжими и каштановыми прядями — они срезали их с себя тогда, когда готовили зелье для Фреда, чтобы отвязать его от Анджелины. Срезали на всякий пожарный случай, если вдруг кому-то из них снова понадобится что-то этакое. И вот, этот страшный случай настал. Мария разложилась на полу. Книгу, словно учебник, уложила перед собой, заложив по корешку тесьмой. Руки, скрутив свечной воск, вылепили из него первую куколку, вложили в центр волосы Фреда. — Старые боги, пусть это сработает… Вторая кукла вышла ровнее и аккуратнее. Волосы Джорджа, ввернувшись в центр, должны были связать эту фигурку с ее мужем. Она надеялась, что все получится. Надеялась, что сила магии добьет до них через такое внушительное расстояние. Молилась всем известным ей богам, хоть и не умела этого делать. В обсидиановой чаше задымились сухие пучки защитных трав: полынь, чертополох и шалфей. Сосредоточено водя глазами по строкам, она несколько раз прочитала волшебные слова на незнакомом ей языке. Надеялась, что прочитала правильно. Умоляла всех знакомых ей богов, чтобы прочесть правильно. Никто не мог сказать ей, вышла ли ее магия такой, какой она хотела ее сотворить. Никто не мог показать, что происходило в это время в замке. Отвлекаться на карты сейчас не хотелось, и девушка, приняв за истину успех своего колдовства, взмахнула рябиновой палочкой над фигурками. — Протего максима! Сальвио гексиа! Фианто дури! Шепча эти слова раз за разом, она ощущала, как сила выходит из нее. Толчками и кусками, рвано, будто нехотя, она покидала ее тело, опоясывая лежащих возле чаши вольтов синеватым светом. Чехова вытягивала силу из себя, но та словно не узнавала дороги. Английские заклинания всегда казались ей чем-то выученным, отработанным, правильным и академичным. Она точно знала, куда направить палочку, какие слова произнести, каким движением завершить взмах. Но сейчас, когда на кону стояли жизни людей, которых она любила, этого было недостаточно. Ее магия шла вперед, но не бежала. Не рвалась. Не кричала вместе с ней. «Что, если не получилось?» — терзал ее ехидный внутренний голосок, засевший у самого основания ее черепа. Что, если она не так искусна в английской магии, как думает? Что, если вуду и правда не добивают через такое расстояние? Что, если все, что она делает — лишь самоуспокоение и ничего общего с защитой не имеет? Словно насмехаясь над ней, козел вновь ударил рогами в двери. Она вскрикнула, ощущая, как все органы внутри нее падают вниз, горя, словно обваренные кипятком. — Старые боги… — прошептала она. Это было отчаянием чистой воды, но она не могла не попробовать. Схватив серебряный нож с пола, она быстро мазнула лезвием по внутренним сторонам ладоней. Горячая, темная кровь закапала на восковых кукол. Травы, казалось, задымили сильнее. Схлопывая ладони в молящем жесте, она встала на колени, поднесла руки к дрожащим губам. Кровь текла с них уже струйкой, но ей показалось, что так даже лучше. Так больше шансов, что они услышат. Так больше шансов договориться. Переходя на русский, она закричала, подняв полные слез глаза к окну, туда, где расходилось пеленой грозовых туч тяжелое майское небо. — Старые боги! Я прошу вас. Я умоляю вас, услышьте меня в это мгновение. Я никогда ничего не просила и клянусь, что не попрошу впредь. Мне нужно только сохранить их жизнь. Мой темный муж и наш темный свидетель — вы знаете их. Вы точно знаете их, потому что Фред говорил, что слышал вас… За стенами дома громыхнуло. Острая, яркая молния разрезала темное небо. Козел вновь впоролся в дерево двери рогами. Где-то в дальнем углу комнаты проснулась ото сна жирная, черная муха. Чехову затрясло. От матери и деда она знала, что у старых богов нет слова «бесплатно». За любую просьбу придется платить. Но впервые в жизни цена казалась ей неважной. — Я прошу вас от всего своего сердца. Прошу — сохраните им жизнь. Их зовут Джордж Фабиан Уизли и Фредерик Гидеон Уизли. Прошу вас. Умоляю вас. Только они. Я согласна заплатить цену. Любую цену, лишь бы они были живы. Пожалуйста, пусть они вернутся ко мне. Пожалуйста… За окном вновь сверкнуло. Гром затряс ее дом, да так, что внутри у ведьмы все задрожало. Злой, косой дождь забарабанил по подоконнику снаружи. Ей хотелось податься к окну, распахнуть его, вдохнуть упоительный запах влаги полной грудью, но Мария не могла. Она сидела на коленях, держа руки крепко сцепленными между собой, не прекращая молиться неведомым ей старым богам. Скоро она уже не замечала, что раскачивается. Тело само искало какой-то ритм, в котором было легче терпеть страх. Мышцы задрожали — ее колотило, будто ознобом. Слезы капали из глаз, орошая скривившееся от ужаса лицо. Губы шептали, прерываясь лишь для того, чтобы быть истерзанными нервными зубами. — Прошу вас, старые боги, сохраните их для меня. Сохраните. Любую цену. Гром гремел снова. Козел бил рогами в дверь. Молния вспарывала небосвод электрическим импульсом. Муха отчаянно билась о стекло зеркала на ее туалетном столике. — Если только я нужна вам, старые боги — просите меня обо всем, чего захотите. Хотите — заберите все мои силы. Но сохраните их жизни. Кошка кричала где-то внизу, так испуганно и отчаянно, что Маше сделалось плохо. Козел все бил и бил рогами в дверь, словно все никак не мог пробиться сквозь нее в дом, но очень этого хотел. В тучах громыхало. Травы шипели в миске, испуская последние кольца белого, пряно пахнущего дыма. Мария шептала молитвы, раскачиваясь на полу, рыдая и упрашивая, предлагая себя в обмен на них, как бы глупо это не звучало. Она и сама не поняла, когда все закончилось. Осознала, что давно уже не слышит грома и биения грима о дверь. Все, что теперь громыхало — лишь ее сердце, испуганное и трепетливое, будто птица в клетке. Маша осторожно приоткрыла глаза — оказывается, она жмурилась все это время. Веки, хлюпнув, разъехались — кажется, вместо ее красивых глаз она увидит в зеркале один сплошной красный отек, влажно блестящий из-за слез. В окне больше не было грозы. Только блеклый, тусклый, розоватый солнечный свет, пробивающийся через тучи в ее комнату. Это был рассвет. Дыхание застряло в горле. Пульс подскочил, а ребенок снова толкнулся в ее живот. Часы на стене показали половину шестого утра. Всю эту ночь она провела в трансе, раскачиваясь из стороны в сторону и умоляя. Сухие, слипшиеся губы раскрылись в тяжелом, испуганном выдохе. «Если я и могла что-то сделать — я сделала все, что от меня зависело. Дальше — воля старых богов» — с сожалением подумала она, ощущая себя маленькой, бесполезной, беспомощной и жалкой. Такой жалкой, что вновь захотелось плакать. Другая же ее часть, вдруг наполнившаяся страшной, холодной, но правильной силой, улыбалась ей самой в ее подсознании, шепча, разрастаясь в голове: «Лишь ты была магией над оберегом, лишь ты была силой, лишь ты…» Ощущая, что мозг ее взрывается болью, Чехова тихо покачнулась, подалась вперед, оперлась на предплечья. Уткнулась лбом в дерево пола в собственной комнате. Стало легче — будто древесина впитывала ее боль, преобразуя в нечто иное. В пустоту, с которой жить было куда легче. Ей удалось встать. Неуверенно, шатко она прошла к туалетному столику, подняла глаза в зеркало — на нее смотрела растрепанная, бледная, смертельно уставшая ведьма с такими зелеными глазами, что ей самой стало жутко от собственного вида. В белках глаз полопались сосуды, и те выглядели красными, болезненными, кровавыми. На губе запеклась кровь — то ли раскусила, то ли вымазалась алым с рук, не заметив. Опустив взгляд к ладоням, Мария с удивлением отметила — шрамы почти полностью затянули ее раны. Две свежие корочки пересекали кожу вдоль линий жизни. Больно не было — лишь неприятно, будто кожа натягивалась, заживая. Вновь переведя взгляд на туалетный столик, Маша заметила муху. Толстая, черная и омерзительно крупная, она лежала на крыльях, подняв крошечные лапки вверх. Сраженная бесполезными попытками прорваться через стеклянную гладь на ту сторону. Истерзанная собственной упрямостью и решимостью. Мертвая, как ни жаль это было признавать. Заложенная за раму зеркала колдография зашевелилась. Фред и Джордж на ней, задорно улыбаясь, приникли к ее щекам с быстрым, влажным поцелуем. Она хохотала радостно. Как же давно это было… Целую жизнь назад, если не больше. Дверь комнаты со скрипом отъехала внутрь. — Мяу? — послышался изможденный, тихий и низкий голос Кошки. — Ты кричала всю ночь, — прохрипела Мария, поворачиваясь. Острая боль в горле дала понять, что она сорвала связки. — Что с тобой такое? Почему ты так… Так страдаешь. Ничего не ответив, животное вошло в комнату. Оглядев разложенные инструменты почти скептически, она повела хвостом, обвивая Машину ногу. — Мряу, — протянула тонко и жалобно. — Ладно, показывай, куда идти, — делая вид, будто понимает ее, кивнула Чехова. Щелкнув переключателями на бра, Мария погрузила комнату во мрак раннего утра. Пошла вслед за зверем, вновь устраивая волшебную палочку в кармане джинсов. Рассветные лучи, тихие и мягкие, скользили по диванам в зале, по лежащей неопрятной горой кирпичной кладке бывшего камина, по полкам с книгами деда и маминым цветам, по папиным пластинкам и оставленным кем-то кружкам с недопитым чаем. Опасливо выглядывая в коридор, Маша едва качнула волшебной палочкой. Обувная лавка отъехала в сторону, освобождая дверь. На деревянном полотне виднелись выбоины — следы от рогов грима. Он больше не бился о дверь, это не могло не обнадеживать. Может, ушел туда, откуда явился? Деревянное полотно, словно услышав ее мысли, послушно отшатнулось, выпуская ее во двор. Кошка, нетерпеливо заметая хвостом, покружилась вокруг ее ног и смело двинулась к крыльцу, будто бы и не было ночного кошмара и обезумевшего козла… Но он был на месте. Черный, огромный и мохнатый, с желтыми глазами и здоровыми рогами, закрученными в разные стороны. Заметив хозяйку, он хрипло заблеял, склонился ужасно низко, припадая на одно колено перед ней, почти утыкаясь носом в землю. Несмело ступая по дереву пола, Чехова вышла во двор. Было все еще холодно, а у островка травы, к которой примкнул грудью грим, собирались блестящие капли росы. — Мя-я-яу! — будто взбесившись, завизжала кошка, выбегая на улицу. — Нет, нет, постой! — собиралась схватить ее Маша, но животное, юркнув между ее рук, понеслось по поляне прямо на козла. Ничуть не испугавшись, грим снова встал на все четыре ноги. Фамильяр пробежал мимо, едва не чиркнув козла своим пушистым боком. Мария задержала дыхание, беспокоясь, что козел снова сойдет с ума, но тот и не шелохнулся. Стоял, смотря на хозяйку дома обожающим, светящимся взглядом. Кошка тем временем, оглянувшись назад, будто показывая, что грим больше не принесет Маше вреда, скользнула с полянки в лес. Между рыжих стволов деревьев ее силуэт был почти неразличим, быстрым, упорно бегущим вперед и тонким. Вскоре она растворилась в чаще. В груди у Чеховой неприятно заколотило. — Куда ты? Было поздно. Куда бы она ни рвалась — кошка была уже далеко отсюда. Она не ждала, словно намеренно старалась избавиться от Марии, убегая вдаль. Словно Чехова и так слишком надолго задержала ее, а теперь, когда грим успокоился, могла наконец отправиться по своим кошачьим делам. Взволнованно думая о том, что фамильяр мамы не найдет пути домой, ведьма все же оставила в двери тонкую щелку. На случай, если Кошка решит вернуться. На случай, если той вновь станет страшно, и она захочет прийти назад. На случай, если кошка справится со своими делами быстрее, чем Маша. Аккуратно, недоверчиво спустившись со ступеней, ведьма шагнула на поляну. Трава смялась под подошвами ботинок. Земля, смешанная с иглами, влажно хлюпнула. Лес зашумел за ней, словно смеясь над ее нерешительностью. Козел, будто подтверждая ее догадки, поклонился, бородой цепляя первую весеннюю траву, припадая на обе передние ноги. — Теперь мне можно пройти? Он поднял на нее взгляд — такой человечный и открытый, что она вдруг поняла: он никогда не хотел причинить ей вреда. Он не сторожил ее от мира. Он сторожил ее от самой себя, готовой кинуться в самую гущу схватки. Медленно, нерешительно, но она шла. Обогнула черного козла, следившего за каждым ее движением, обогнула мамины грядки и смело шагнула за круг папиных чар, оберегающих их дом надежной, сильной магией. Воздух снаружи был другим — чуть прохладнее, плотнее, словно она вышла из теплого кокона собственного дома в настоящий мир. Выбравшись за периметр, она сама не заметила, как побежала. Земля комьями взметалась из-под подошв. Склон уходил вниз, к реке, к деревне, к дому семьи Уизли. Кривой, нескладно громоздящийся вверх угловатым чудовищем, он приветствовал ее, скрипя деревом стен, покачивая фруктовыми деревьями сада, всматриваясь в нее пустыми провалами оконных стекол. Чары мистера Уизли расступились легко, словно тоже узнали ее. Все же, она была новым членом их большой семьи. Нора пропустила ее в себя почти ласково, знакомо скрипнув шатким крыльцом, входной дверью и дощатым полом. Внутри было неожиданно тепло. Застоявшийся воздух внутри дома пах семьей Уизли — корицей и ванилином, шерстью свитеров, огнем в очаге и странной, горячей магией. Мария кинула взгляд на часы в гостиной — все стрелки были в секторе «Опасность». Тихо, сдавленно выдохнув, она обнаружила полное ведерко летучего пороха возле камина. Попыталась представить, куда она могла бы отравиться. Хогвартс? Слишком рискованно. Если Пожиратели собирались обрушить замок — она не могла гарантировать, что камин в кабинете директора все еще был там. «Три метлы»? Она не помнила камина, кроме того, в котором вечно плясал жаркий, согревающий огонь. Ей не хотелось приземляться в кострище. Вдруг воспоминания накрыли ее вуалью. Ли Джордан часто упоминал «Кабанью голову». Да и другие члены Ордена Феникса… — Да! — вскрикнула Маша, вздрогнув от собственного голоса, хриплого и низкого. Ноги, перешагнув каминную решетку, встали на чистое каминное костровище. — «Кабанья голова», Хогсмид! Зеленое пламя летучего пороха подняло ее, закружило, завиваясь холодными языками вокруг бедер. Замелькали каминные решетки, чьи-то гостиные. Если раньше путешествие через камин всегда сопровождалось смехом людей в своих домах, тихими переговорами, едва слышными из каминной сети вскриками людей, то теперь ее преследовал лишь звук воющего ветра, поселившегося в дымоходах. В домах было молчаливо — и вряд ли дело было лишь в раннем часе ее путешествия. Британия замолчала, каждый ждал исхода битвы с замиранием сердца, задержав дыхание. Чехова понимала их страх, но никак не могла преодолеть собственную эгоистичную неудовлетворенность — ей хотелось, чтобы в чужих домах вновь звучал смех и голоса. Ей хотелось, чтобы битва была выиграна. Ей хотелось, чтобы люди праздновали и ликовали. Ей хотелось победы, а молчание все больше навевало мысли о возможном проигрыше. Наконец, ее выкинуло вперед, и она едва удержалась на ногах, оказавшись в просторном зале «Кабаньей головы». Там было темно, сыро, грязно и холодно. Пахло соломой, гниющим деревом и козами, и Чехова вздрогнула, вновь представляя перед собой удивительно умную морду их грима. Хозяина нигде не было видно. Зато всюду виднелись предметы прошлой, кипящей жизни — недомытые кружки из-под эля, полупустые графины медовухи, оставленные на столе грязные тарелки с похлебкой, сыром и раскрошенными кусками хлеба, засыпанный опилками неопрятный пол. На стене все еще висела картина, но светловолосой девушки на ней больше не было видно — Мария точно помнила, что раньше она была там. Теперь там был лишь приятный, зеленый сад, охваченный теплым летним светом, а вдалеке виднелось отверстие каменного туннеля с низкими сводами, будто бы высеченного из горы. У самой стены, развалившись на деревянной лавке пузом кверху, безмятежно лежала рыжая, пушистая кошка. Она даже не подняла головы, когда Мария, запахиваясь в кофту, толкнула дверь паба и вытекла наружу. Она ожидала увидеть грозу. Думала о темном, неприветливом небе, полном громыхающих туч, не дающих и лучу рассветного солнца пролиться на волшебную деревушку. Но все было иначе. Майская природа пела. Небо было чистым и светлым, воздух полнился теплым и пьяным запахом цветущих вишен, вереска на склонах гор и колокольчиков в полях. Под одной из крыш одинаковых, пряничных домиков запевала лесная птица, свившая гнездо под боком у волшебников. Над горами, сияя золотом, тянулись ласковые рассветные лучи солнца. Солнце было несправедливо красивым. Настолько прекрасным во всем этом скорбном молчании, что ей захотелось строптиво отвернуться от его красоты. Хогсмид был безмолвным и тихим, непривычно тихим для нее. Она помнила его не таким. Помнила его, полным жизни и движения, с толпами учеников на узких улочках, с покрытыми снегом белыми крышами домов, с веселым смехом преподавателей, выползающих из «Трех метел» после бутылки огневиски. Двери лавок были плотно закрыты. Над вывеской «Сладкого королевства» лениво покачивался сорванный ветром бутафорский крендель. Возле «Трех метел» валялись перевернутые стулья, словно кто-то вчера выбежал из паба так быстро, что не успел поставить их обратно. Мария шла быстро, крутя головой по сторонам. Под ботинками хрустел мелкий гравий, темный и влажный после прошедшего здесь когда-то ливня. Каждый ее шаг отдавался в пустой тишине оглушительным, мерзким скрежетом. Возле магазина волшебных канцтоваров она невольно остановилась. Здесь, в первый ее поход в Хогсмид, Фред потешался над ней из-за того, что она не понимала, для чего им нужны перья, когда маглы давно придумали авторучки. Здесь она покупала подарки для Гермионы на Рождество, пусть праздник каждый раз выливался для нее в очередное испытание. Здесь Джордж купил ей самые дорогие, мерцающие блестками чернила — он пытался загладить свою вину после того, как предпочел ей Мишель Чейз после Святочного бала. Конечно, за дурацкие чернила она его не простила. Но сейчас была готова отдать все на свете, чтобы снова увидеть ту маленькую баночку, мерцающую золотыми искрами. Она пошла дальше. Ноги сами вынесли ее на знакомую тропинку, уходящую вверх, к Хогвартсу. Сколько раз они с Джорджем ходили здесь? Десятки? Наверное, сотни. Не меньше сотни, уж точно. Фред всегда ворчал, если они опять исчезали вдвоем, не предупреждая его. — Вы можете хотя бы говорить мне заранее, если собираетесь оставить меня одного? — М-м-м, — тянул Джордж. — Пожалуй, нет. — Что еще за новости? Я же твой любимый близнец! — Тогда ты увяжешься за нами. — Конечно увяжусь. — Мы хотели… хотели побыть вдвоем. Только я и она, понимаешь? — Мерлин великий, да что я там не видел? — закатывал глаза Фред. — Могли бы целоваться и при мне — я не против. Честное слово, как маленькие. Чехова улыбнулась воспоминаниям, но улыбка ее прожила меньше секунды. Страх и волнение, схватившие от воспоминаний о Фреде, заставили быстрее зашагать по склону. Она тяжело дышала от подъема, а к горлу уже подступали слезы. Чем выше становилась дорога, тем чаще Мария ловила себя на том, что сознательно смотрит лишь под ноги, боится поднять глаза и увидеть замок. Потому что пока старого доброго Хогвартса не было видно, у нее оставалась надежда, что вся эта война вдруг окажется страшным сном. Ее страшным сном, после особенно сложных уроков у Макгонагалл. Ей хотелось представлять, что она, ученица седьмого курса, задремала в пабе, разморенная теплом огня и медовухи в стакане. Что сейчас она поднимется в эту горку и увидит школу нетронутой, а к ее воротам будут стекаться веселые, шумные компании учеников. Что Джордж сейчас встретит ее возле гостиной, ворча о том, что она заставила его переживать. Что Фред будет смеяться над ней, что она засыпает где ни попадя, когда слишком устает. Что Ли крикнет что-нибудь ехидное из-за тяжелых пологов штор. Что Гарри опять окажется в центре какой-нибудь нелепой истории, и будет спрашивать ее о зелье, по которому ему нужно написать эссе, иначе Снейп точно убьет его. Но война не была ее страшным сном. Первой показалась башня. Мария остановилась, не сразу понимая, что с ней не так. Когда осознание накрыло голову, сердце ее встревоженно застучало о ребра. У Астраномической башни не хватало вершины. Еще несколько шагов вверх по горной тропинке, и она вышла на холм. Отсюда Хогвартс был как на ладони. Древний, большой и могущественный. Израненный, оскаленный обломками башен. Возвышающийся над Черным озером гигантом, готовым в любой момент зарычать, завыть жалобно от боли, которую сегодня принесли ему его дети, волшебники, вышедшие из его стен. Не в силах сдерживать себя, Мария перешла на бег, добралась до вершины холма за рекордные несколько минут. Хогвартс поприветствовал ее распахнутой кованной чугунной калиткой. На заборе, возвышаясь на колоннах, восседали толстобокие крылатые вепри. Перед замковыми воротами девушка почувствовала себя маленькой и беспомощной, словно снова прибыла в эту школу впервые, ничего не зная о ней, лишь предполагая, что может ждать ее за этими стенами. Двор был завален камнями. Булыжники, еще недавно бывшие древними сводами, рассыпались по мощеной площадке двора серой крошкой. Несколько окон ощерились на расцветающий майский мир зубастыми провалами разбитых витражных стекол. Где-то далеко тоскливо скрипела вырванная из столетнего камня балка. Мария прислушалась к звукам этого места. Кто-то кричал, плакал, звал целителя и умолял обратить на него внимание. Никто не вскидывал вверх палочки. Заклинания не метались в пролетах коридоров вспышками. Природа молчала. Она пришла, когда все уже кончилось. — Мария Николаевна! — по-русски позвали ее, и Маша, утерев навернувшиеся на глаза слезы, сделала книксен, не разбирая, кто стоит перед ней. Проморгавшись с несколько раз, заставив пелену слез скатиться по ее щекам к подбородку, она увидела перед собой Вахо Давиташвили. Истрепанный, раненный в висок, покрытый серой пылью с ног до головы, но с шальной улыбкой на пухлых губах, он нетвердым шагом подошел к ней, глубоко склонился, припадая к тыльной стороне ее руки поцелуем. После, когда все приличия были соблюдены, он кинулся к ней в объятия. Она притянула его к себе, словно ребенка, испуганного и плаксивого, хоть он и был выше нее на целую голову. — Мы победили? — сипло спросила она, покачиваясь. — Победили, Вахо? Он кивал, не в силах сказать ничего членораздельного. Широкие плечи сотрясала мелкая дрожь. — Я… Я рада, что вижу тебя. Я рада, что ты жив. Отстранившись, он утер пыльное лицо рукавом и улыбнулся ей своей белой, безумной улыбкой. Она не могла заставить себя улыбнуться в ответ, тревога точила душу. — Многих отпевать, Вахо? Он неопределенно пожал плечами, будто стесняясь своего незнания. — Еще не всех нашли. Пока не нашли. Мария Николаевна, я пойду, ладно? Там мало целителей. Я могу лечить, у меня еще есть силы. — Хорошо. — Я пойду. Не обижайся, ладно? — Да, ты им нужен. Отшатнувшись, он торопливо зашагал дальше, выкликая по двору раненых. Вскоре он нашел кого-то под завалами каменной кладки. Еще несколько русских парней, выскочив из провала в стене, кинулись ему на помощь, зашептали на русском, укладывая раненного на носилки. Война закончилась, но работы впереди было не меньше. Теперь предстояло вытаскивать людей из-под завалов, искать тех, кто еще дышал, перевязывать раненых, считать погибших, оплакивать их и хоронить. А потом — заново отстраивать эти стены и учиться жить среди них. Пройдя чуть дальше по двору, Мария заметила Ли Джордана и Невилла Лонгботтома, тянущих на носилках кого-то смутно знакомого — с темным водопадом волос, стекающих по плечам. — Мэри! — хором воскликнули они, так тепло улыбаясь, что у ведьмы затрясло подбородок. — Ребята, вы… — Обниматься не будем, хорошо? — хихикнул Ли, чуть приподнимая ручки носилок в руках, объясняя. — Мы Сириуса несем к воротам. Оттуда уже можно трансгрессировать. — Сириус?! — она, спешно преодолев расстояние до носилок, склонилась над мужчиной. Он был спокоен и тих, мучительно напоминая ей те страшные времена, когда лежал под куполом в ее отделении. Руки по инерции потянулись к палочке, чтобы проверить его показатели. — Что с ним? — Ничего страшного, — заверил ее Невилл, с силой сдувая прядку отросшей челки с мокрого лба. — Кинулся под какое-то проклятие, чтобы защитить Тонкс и профессора Люпина, но целители уже его подлатали. Опасность позади. Сейчас ему нужен только покой, — поудобнее перехватив ручки носилок, Невилл крякнул, пытаясь не показывать свою усталость и напряжение мышц. — Да, сон — лучшее лекарство для него сейчас. Целители сказали, проспит еще часов десять, как минимум. Они дали ему какое-то особое зелье, так что… — Целители? — брови девушки вопросительно вздернулись, рот удивленно приоткрылся. — Здесь есть кто-то из моего отделения? — Думаю, да, — кивнул ей Ли. — Тут было много ребят в желтом. Пьюси, Ривер, Моро точно были здесь — ну, те, кого я знаю. Мерлин, тут, мне кажется, вся ваша больница собралась. Как только весть о схватке долетела до колдомедиков, сразу прибыли. Проклятия еще свистели в воздухе, а ваши уже работали. — Кого-то из наших ранило? Из Ордена? — пытаясь вызнать как можно больше информации, суетилась Чехова. — Кого-то еще, кроме Сириуса? Ли, а близнецы… — Мэри, прости, но у меня сейчас руки отсохнут. Миссис Чехова откормила Блэка на славу. Поболтаем потом. — Ли, подожди, а близнецы?.. — В замке, — мотнул головой ее друг, и выражение лица у него стало сочувствующим, а улыбка окончательно спала, уступая место напряженной серьезности. Они с Невиллом, не дожидаясь, пока новые вопросы созреют в ее голове, быстрее заковыляли к периметру защитных чар. Мария, тихая и задумчивая, осталась в одиночестве. Всюду вокруг нее были люди. Счастливо смеющиеся, плачущие, пыльные и по-врачебному чистые, громкие и удивительно молчаливые. Все они были при деле: кто-то разбирал завалы при помощи магии, кто-то тащил на носилках тела к забору, чтобы оперативно переправить их в больницу, кто-то расхаживал с большими пергаментами и перьями в руках — видимо, переписывали выживших, искали пропавших и собирали данные о погибших. Одна она стояла посередине кипящей, трудной работы без дела. Ноги не подчинялись ей, отказывались шагнуть дальше, в разлом в стене, или пройти сквозь широкие двери в главный холл. Ей было страшно идти дальше. Пока она стояла здесь, Джордж мог быть где угодно: среди помогающих или под завалами, среди раненых, среди тех, кого еще не нашли. Стоило сделать несколько шагов — и неизвестность закончилась бы для нее, но именно этого она боялась больше всего. Пока она не знает — что угодно возможно. — Все, так больше нельзя, — отругала она саму себя, осознавая, что стоит и пялится на трудящихся медиков в желтых халатах вот уже пять минут. Первый шаг дался труднее всего — сцепив зубы, она перенесла ногу лишь на десяток сантиметров вперед. Второй получился легче. Третий и вовсе прошел, как по накатанной. Всюду мелькали знакомые лица. Профессор Стебль, охая и качая головой, торопилась из теплиц с полным ящиком только что срезанных целебных трав. Маленький профессор Флитвик, едва достающий до ручки главных дверей, выносил на улицу огромные валуны разрушенных стен, легко покачивая своей палочкой. Бразильцы в красочных рубахах и русские парни, все до одного ей знакомые, общими усилиями удерживали рухнувшие перекрытия, чтобы норвежцы могли пробраться туда к пострадавшим. Профессор Макгонагалл, узнав Машу, строго поджала губы и приветственно кивнула головой. Чеховой стало так стыдно, что она, вместо того, чтобы посильно помогать, стояла во дворе и переживала, что в груди разгорелось большое, смелое чувство, потянувшее ее как на аркане все дальше, вглубь, прямо по разрушенным коридорам замка. Ноги спотыкались о камни, путались, но она все равно шла, ощущая себя обязанной делать хоть что-то, лишь бы не стоять столбом. Проходя мимо групп волшебников, она часто кивала и шептала приветственные слова, спрашивала, чем может помочь, но они отказывались от любой помощи, вместо этого сами предлагали ей еду, воду или теплое одеяло, если ей вдруг холодно. Благодарно кривя губы в неестественной улыбке, она шла дальше. Все было не то. Всякий раз, когда в коридоре мелькали рыжие волосы, ее сердце начинало стучать быстрее, она вздрагивала — но то были не они, лишь похожие. Ни одного человека, с фамилией Уизли. Ни одного человека, кто был бы столь дорог ее душе. Вдруг, когда она почти дошла до большого зала, чуть впереди раздался громкий треск. Несколько волшебников, стоявших у дверей, молниеносно вскинули палочки. Огромная каменная плита, расколотая посередине, теперь левитировала в воздухе при помощи магии сразу четырех человек. — Мерлиновы кальсоны, нельзя аккуратнее?! — Черт, простите. Спасибо! Думал, она выдержит. Несколько мракоборцев, одетых в кожаные плащи, магией достали из-под поднятой плиты два переломанных тела. Спасать было некого, но они могли позволить близким достойно похоронить погибших. — Готово, Уизли. Отпускаем. Медленно. — Ага. Голоса у Фреда и Джорджа были одинаковыми, но Мария безошибочно узнала в парне, стоящем к ней спиной, своего мужа. Волосы его были растрепаны и покрыты плотным слоем известняковой пыли. Рубашка, накинутая поверх майки, с закатанными до локтей рукавами, липла к его спине от пота. Каменная плита, ведомая чарами, медленно скользнула вниз. Лишь коснувшись пола, она тут же распалась надвое. Джордж утирал пот со лба рукой, а Мария не могла сделать ничего: ни окликнуть его, ни пошевелиться — что уж говорить о том, чтобы кинуться ему на шею. Она продолжала стоять и смотреть завороженно на его плечи, на волосы, на знакомый наклон головы и его руки, сжимающие волшебную палочку так крепко. Нимфадора, стоявшая рядом с ним, вдруг обернулась. Волосы ее сегодня были цвета вороного крыла, лишь несколько прядей ядовито горели розовым. Рассмотрев в клубах пыли робко замершую Машу, она разулыбалась, подмигнула ей радостно, а потом толкнула рыжего в руку. — Обернись, Джордж. — А? — он повернулся машинально, ожидая увидеть еще один завал или кого-то из Ордена с поручением, но, разглядев Машу, застыл, будто не поверил своим собственным глазам. Рука с зажатой в ней палочкой медленно опустилась. Губы задрожали, глаза влажно заблестели в свете волшебных факелов, все еще пылающих на стенах. Чехова, тяжело дыша пыльным воздухом Хогвартса, всеми силами пытаясь не разрыдаться, протянула к нему свои руки. — Джордж… — позвала таким дрожащим голосом, что и сама не поняла, услышал ли он. Но он услышал, будто все, кроме ее шепота, утихло вокруг него, а воздух превратился в вакуум. Сорвавшись с места, он побежал, спотыкаясь о камни, поднимая ногами клубы пыли, тут же закружившие вокруг взвесью. — Маша! Встав посередине коридора, будто вкопанная, она могла лишь тянутся к нему, всхлипывать и дрожать. Ноги не шли, мышцы ослабли, отдавая выкручивающей болью в суставы. — Джордж… Он остановился за пару шагов до нее, словно все еще не верил, что это и вправду она, а не видение. Упоенно вглядывался в ее лицо, в заплаканные глаза и влажную кожу щек, в растрепанные волосы, несмелую, грустную улыбку. — Я думала… Думала, что вы… Кинувшись вперед, он сжал ее в объятиях. Его руки были везде — на ее щеках, на плечах и талии, на животе, на руках, на шее и в волосах, на спине, прижимая к себе с такой силой, с какой только он смел прижать, чтобы не навредить ребенку. — Я не знал, увижу ли тебя, — отстранившись, он провел большими пальцами по ее щекам. Пыль с них смешалась с влагой ее слез, пачкая кожу. — Мерлин, это и правда ты? Ты пришла? Она закивала, улыбаясь. — А кто же еще? — Не знаю, я… Не знаю. Не верю, что мы с тобой живы. У нас получилось, понимаешь? — Джордж прижал ее голову к своей груди, и она отчетливо услышала его живое сердце, сильное, часто и радостно стучащее. От него пахло гарью, тяжелым потом, пеплом и кровью, но больше всего — Джорджем: порохом, корицей, теплом. Домом. Их с Фредом шампунем для волос, как всегда, разделенным на двоих. — Где Фред? — резко оторвавшись, спросила она. Лицо Джорджа приняло виноватый вид, и все ее органы ухнули вниз, болезненно сжимаясь. — Он… — Мертв? — слабея ногами и почти падая на пол, проскулила ведьма. — Я не… Не смогла? Джордж одним резким движением подтянул ее к себе, вновь поставил на ноги и крепко сжал, не позволяя упасть. — Нет, — выдохнул быстро, боясь испугать еще сильнее. — Нет, он жив. Фред в порядке, просто… Он в больничном крыле. Жив. В голове не осталось ни единой мысли, кроме этой, счастливой, гулко бьющей, словно в колокол. Жив. Живы. У нее получилось. Они живы, пусть Фред, кажется, и не совсем здоров. — Он сейчас под сильными зельями. Агнесс дала ему их, чтобы он поспал немного. Он… — Жив, — улыбаясь безумно и широко, повторила Чехова. — Жив. И ты. И ты жив, Джордж! — Да. — Вы живы! — рыдания сотрясли ее, заставляя хлюпающие звуки вырываться из горла. — Прости, прости, я… — Нет, — он тихо, медленно закачался, покрепче перехватывая ее за спину. — Нет, не плачь, пожалуйста, не плачь. Теперь и его ресницы влажно блеснули. Он быстро моргнул, будто надеясь прогнать слезы, но эмоции, копившиеся в нем всю эту долгую-долгую ночь, наконец нашли выход. Руки его затряслись, вновь прижимая ее лицо к своей груди, будто, сжав, он мог защитить ее от всего мира. Нос, уткнувшись в макушку, с наслаждением, жадно втянул ее запах. Теперь, когда они снова оказались вместе, он испытал долгожданное облегчение. — Пожалуйста, — тяжело дыша, она попыталась отстраниться. — Пожалуйста, отведи меня к нему. — Он спит. Может, дождемся, пока он?.. — Я должна увидеть его, — замотала головой, щекоча его нос волосами. — Давай пойдем сейчас. Пожалуйста, Джордж, давай пойдем… Он не смел противиться. Крепко переплетя их пальцы, он повел ее вверх, по все еще уцелевшим лестницам. Под их ногами похрустывала мелкая каменная крошка. Где-то внизу, за их спинами, волшебники, ненадолго отвлекшиеся на их встречу, вновь принялись за работу. Слышались короткие выкрики и командный голос Нимфадоры, свист рассекающих воздух левитационных чар, скрежет сдвигаемых плит, болезненные вздохи раненых и быстрый шепот целителей. Замок еще не успел успокоиться. Казалось, он все еще тяжело дышал жаром после долгой ночи. Стены его горели, раскаленные битвой. В коридорах пекло, а из-за известняковой пыли, то тут, то там поднимающейся вверх, было трудно дышать. Мария не отпускала его ладонь ни на мгновение. Ее пальцы так крепко впились в его руку, будто стоило разжать их — и Джордж снова растворился бы среди дыма, пепла и чужих криков. Некоторое время они шли молча. Тишину прерывало лишь дыхание Джорджа — частое, живое, усталое и глубокое, будто воздуха в его груди было слишком мало. Чехова долго сверлила его взглядом, но, наконец, осмелилась спросить. — Что здесь произошло? Все было так… так, как я говорила? Джордж замешкался, словно для того, чтобы рассказать обо всем, ему пришлось сначала собрать остатки самообладания. Очертив большим пальцем ее сжатую ладонь, он думал, как рассказать ей обо всем. Затем, когда она чуть сжала его руку просяще, будто опомнился ото сна. — Вначале все было так, как ты и говорила. Пожиратели, акромантулы, великаны… — Великаны?! — с ужасом переспросила она. — Да, великаны. Они призвали так много темных тварей из леса, что в Часовом дворике стало тесновато. Мы с Фредом держались вместе, защищали друг друга, а потом… Потом действительно пришел Перси. Тогда-то… Тогда оно и случилось. Остановившись на мгновение, Мария охнула. — Что случилось? — Руквуд использовал свое заклинание и обрушил стену на нас. Только у него ничего не получилось. Вокруг нас словно было какое-то поле, кольцо защитных чар, и мы подумали… мы с Фредом подумали, что это была ты. Что ты снова спасла нас, уж не знаем, как именно. — Я… — Больше некому. В коридоре никого не было, кроме нас. Мы с Фредди не успели даже подумать о защитных чарах, а Перси бы точно не успел. В горле у Чеховой задрало. Она пыталась что-то ответить Джорджу, сознаться, чем занималась ночью, как только проснулась, но слова застряли в связках. Глотая горячий воздух, словно рыба, выброшенная на берег, Мария еще сильнее впилась в руку Джорджа пальцами, ногтями оставляя на его коже следы. — Ближе к трем ночи мы услышали его голос. Сама-Знаешь-Чей. Он остановил сражение и сказал, чтобы Гарри пришел к нему сам, в запретный лес. Маша шокировано уставилась на Джорджа. — Он позвал Гарри, чтобы тот сам прыгнул к нему в лапы? На верную смерть? Гарри же не?.. — Мерлина ради, он же настоящий гриффиндорец, ты забыла? Поттер ушел туда почти сразу, как сказал мне Рон, — хихикая, выпалил Уизли. — Сам. Совершенно один. — Ты шутишь? — Нет, — ответил он тихо, не отрывая взгляда от разбитых ступеней. — Сейчас не время шутить. Гарри решил спасти всех нас, пожертвовав собой, и мы думали… Мы правда думали, что все кончено. Фред даже велел, чтобы я убирался из замка и забрал тебя, отправился куда-то, где будет безопасно. Может, даже в Россию. Тогда мы впервые так близко увидели Того-Кого-Нельзя-Называть, и это было по-настоящему жутко. Он выглядел, как оживший труп со змеиной мордой. Совсем рядом с нами, я даже мог разглядеть его красные глаза. И потом Хагрид вынес Гарри из леса на руках, и у всех чуть сердце не остановилось. Мы правда думали, что он погиб. Несколько секунд молчания позволили Маше осознать услышанное. Тем временем, в коридорах становилось менее людно. Лишь ветер гулял по переходам, разнося в воздухе запах лекарственных трав и зелий. — А потом все вдруг так резко изменилось. Невилл вытащил меч из распределяющей шляпы и рубанул голову змее Сама-Знаешь-Кого. Представляешь? Наш Невилл! Тот, который смущался, как первогодка, когда ты поцеловала его в щеку. И тогда Гарри вскочил и стал драться с Сама-Знаешь-Кем. Они скрестили потоки магии, и… Они поднялись еще на один пролет. Джордж устало потер переносицу. — Потом все будто сошли с ума. Никто уже не думал, не жалел других. Все просто… Просто пытались выжить. Пожиратели словно почувствовали, что мы уязвимы, и навалились всеми оставшимися силами. Кингсли и Люпин были на передовой. Я думал, что Римуса и Дору убьют, но тут появился Блэк, и с такой скоростью кинулся проклятию наперерез, что Мальсибер и сам не понял, кого именно проклял. Он в полном порядке, наш Сириус, не переживай. Твой Пьюси его подлатал. — Эдриан? Он все-таки здесь? — А как же, — усмехнулся Джордж, пожимая плечами, но смешок этот вышел у него слишком уж тихим и болезненным. — Был в первых рядах. Помогал всем, кого проклинали. С таким важным видом по большому залу ходил, что мне хотелось подвесить его вверх ногами на пару минут, чтобы сбить спесь с этого змееныша. — Прекрати, — впервые за этот день расхохоталась Маша. От звука ее смеха у Джорджа отчего-то покраснели щеки. — Эдриан большой молодец. Он вообще не хотел в этом участвовать, я знаю точно, но из-за… Видимо, из-за Агнесс передумал. Ему медаль положена за такое. Джордж напряженно замолчал. Чехова сразу почувствовала подвох. Что-то, тяжелое и гнетущее, не давало ему спокойно дышать. — Джордж? — М? — А Фред? Как он… Как он угодил в больничное крыло? С губ парня сорвался болезненный, полный горечи смешок. — После того, как Гарри чудесным образом ожил, началась вторая атака. Те, кто был еще в силах, защищали замок, охраняли мертвых и горюющих людей. Мы с Фредом были около Астраномической башни. Он был великолепен, правда, никогда не видел его таким. А потом вдруг… Вдруг… — Ну? — нетерпеливо поторопила она. — Будто щит перед ним и передо мной закончил свое действие. И тогда Лестрейндж что-то… Как-то проклял его. Я правда не заметил, что за проклятие было, все случилось так быстро, и… Мария свободной рукой осторожно коснулась его локтя, не перебивая, не успокаивая, лишь давая почувствовать, что он не один. — В общем, оно попало в Фреда. Эдриан тут же заметил. Он потащил его сюда, к Помфри. А я… Я попал в Лестрейнджа. Несколько раз. Я даже не думал, куда бью. Просто хотел, чтобы он больше никогда не смог поднять палочку. После этого он больше не встал. Это было так ужасно, я правда не знал, что мне делать, и Фред… Я так разозлился, так… — Чш-ш-ш, — пытаясь утешить, она дернула мужа на себя, легко и быстро поцеловала, ласково касаясь губ. — Ты не виноват. Ты лишь защищался. Защищал себя и брата. Если не ты его, то он… — Знаю, — пробубнил Джордж, но по сведенным плечам, ссутуленной спине и тихому, мрачному взгляду, Мария поняла, что он переживает. И, наверняка, будет переживать до конца своих дней. Впереди уже виднелись двери больничного крыла. Оттуда выходили санитары и целители, облаченные в лимонные халаты и чепцы. На их руках оставались следы чужой крови, на лицах отображались следы усталости людей, которые слишком долго смотрели на боль и слишком мало имели права ее чувствовать. Маша понимала их, как никто другой. Внутри нее, при одном лишь виде больничных коек, поднималось ледяное, отрешенное чувство. Не безразличие, нет — скорее, выдержка. Истерика не поможет сберечь жизнь. Паника не поможет разобраться в симптомах. Жалость еще никогда не помогала исцелить. Перед раскрывшимися дверьми Джордж остановился на мгновение, будто ему вдруг стало невероятно страшно. Взгляд заметался, а пальцы крепче нужного сжали руку жены. — Идем? — Да. Да, прости. Просто… — Джордж нервно проглотил вставший в горле ком. — Просто он там. Не вполне понимая его волнение, но стараясь поддержать любимого, Чехова прижалась ближе к нему, плечом к плечу. Невесомо коснулась губами его руки, подтянув вместе со своей, сцепленными в замок, к самому лицу. — Хорошо. Я с тобой. Они шагнули внутрь, ощущая запах бинтов, крови и целительных растворов. Все койки лазарета были заняты. Тут и там лежали волшебники — бледные, разбитые, с ног до головы покрытые свежими ранами, с особенно серьезными увечьями: у кого-то отсутствовал глаз, кто-то лишился в схватке с Пожирателями половины лица, у кого-то всю грудную клетку покрывали глубокие, сочащиеся сукровицей порезы. Мария уже хотела спросить, где Фред, но Джордж сам повел ее вперед, между рядов раненных. Фред нашелся в самом конце длинного, просторного больничного крыла, рядом с коморкой, откуда периодически, шепча под нос не то ругательства, не то заговоры, вылетала взвинченная мадам Помфри. Он лежал на кровати, укрытый белоснежной простыней так, что та почти доставала ему до носа. Рыжие, слишком яркие волосы для этого серого, безрадостного места, разметались по подушке под ним. Веснушки выглядели слишком инородно и жизнерадостно на бледном лице. Он дышал медленно и тихо, так незаметно, что Мария на секунду испугалась, что он все же мертв. Но нет — грудная клетка его покачивалась, а простыня раздувалась в районе ноздрей. Над ним, утирая крупные слезы, непрерывно катящиеся из глаз, стояла Агнесс. При виде подруги, сердце Чеховой вновь болезненно защемило, подлетело вверх, стуча сбито и взволнованно. — Ася? Подняв глаза от пузырька с зельем, Подлунная коротко, тихо кивнула ей. Не рассмеялась своим звонким, очаровательным смехом. Не замахала рукой, подзывая, как обычно любила делать. Взгляд голубых глаз был полон невыносимой печали. Уродливый, бугристый шрам, сочащийся розовой, полупрозрачной жидкостью, пересекал ее лицо наискосок, от брови и до щеки, через аккуратный, маленький нос. — Маша, — шепнула она, вновь возвращая все свое внимание на зелье. Губы затряслись, а слезы вновь собрались на глазах. — Я рада, что ты тут. — Я тоже, я… Что с ним? — Посмотри сама, — ядовито усмехнулась она, утирая глаза рукавом кофты. Фред не выглядел так, будто был под страшным проклятием или нуждался в куполе. Он выглядел… весьма мирно, будто прилег поспать после трудного, насыщенного рабочего дня, или долгой бессонной ночи в гостях у бразильцев. На лице его даже тянулась едва различимая, сонная полуулыбка. — Что?.. — Это я во всем виноват! — тут же отчеканил Джордж железным голосом. — Он положился на меня, думал, что я его прикрываю, но я слишком понадеялся на те чары, и… — Джордж, — вновь сжав его ладонь в своей, позвала Маша. — Эй, все ведь нормально. Видишь? Он жив. Все уже позади, и, я уверена, он не будет сердиться, даже если ты пропустил… — Ты плохо знаешь Фреда, если думаешь так, — покачал головой Уизли. — Он будет вне себя. Он перестанет со мной разговаривать. — Чепуха. И из-за чего это он должен?.. — договорить фразу не дало внезапное осознание. Фред лежал под простыней как-то кособоко. Неправильно, криво — не так, как лежит обычный человек. Чуть ниже, сбившись у него в районе колен, обозначался выступами какой-то валик, и на нем Мария, так внезапно для себя, увидела старую, запекшуюся кровь. Желая увериться в своих догадках, она отпустила руку Джорджа, скользнула пальцами по простыне. Приподняла, и… — О, — понимающе кивнула, стараясь, чтобы на лице не проступила ни одна из эмоций: страх, отвращение, жалость, любовь, стремление исправить эту ужасную, невообразимую ситуацию. — Видишь? — тихо всхлипнув, прошептал Джордж позади нее. — Он никогда меня не простит. — Вы ее искали? — Кого? — втыкая в пробку иглу, спросила Агнесс. Фиолетовое зелье, набираясь в цилиндр шприца, поблескивало в свете рассветных лучей красивыми перламутровыми бликами. — Ногу. Его нога… Ее можно приделать, если мы найдем ее, — язык споткнулся о грубое слово «приделать», подсознание отругало ее, что не подобрала иного, более изящного и приемлемого варианта. Приделать — так говорят о том, чтобы пришить оторванную лапу плюшевому медведю. Никак не о друге, который остался без ноги. — Нельзя, — плач судорожно вырвался из горла Подлунной. Изо всех сил пытаясь взять себя в руки, Агнесс вколола зелье в капельницу, которую сейчас вливали в Фреда. — Почему? — Эд так сказал, когда занимался им. Сказал, что это какая-то темная магия. Проклятие крови, или что-то такое. «Проклятие крови», — повторил внутренний голос за подругой. Захотелось найти Эдриана, расспросить его, докопаться до истины. Что же он диагностировал? Какое заклинание могло отнять ногу так рвано, уродливо, безыскусно? На ране, едва перевязанной одним слоем марлевых бинтов, все еще болтались ошметки кожи и изодранных мускулов, будто Пьюси было некогда заниматься чистотой и красотой культи. Кровь, наспех остановленная заклинанием, все же подсачивалась в местах, где были нарушены токи сосудов. — Все не так уж плохо, — попыталась воззвать ко всеобщему оптимизму Маша. — Во-первых, не хватает лишь стопы. Часть берцовых костей сохранена, и это очень… Очень обнадеживает, правда? Во-вторых, современное протезирование, оно и правда достигло огромных успехов. У меня был один пациент без ноги — коллеги из отдела волшебной медицинской инженерии сделали ему чудесную стопу. От настоящей не отличишь, даже лучше. И, в-третьих, он же… Он же жив! Это кроет все карты. Если выбирать: ногу или его жизнь, то… От ее слов Подлунная зарыдала в голос, пытаясь сдержать вскрики, закусив собственную руку. Ее обычно гордая осанка исчезла. Плечи дрожали, съежились, делая ее маленькой и беспомощной. — Расскажи это все ему, когда он проснется, — угрюмо процедил Джордж, опуская голову. Теперь, когда в поле его зрения попала открытая рана близнеца, кожа его болезненно позеленела. Он всеми силами сдерживал рвотный позыв. — Джорджи… — Только посмотри на него… — для него сейчас не существовало ни победы, ни того, что они выжили, ни того, что Волан-де-Морт пал. Был только Фред. Его брат, с которым он делил все — детство, комнату, шутки, ошибки, победы. Теперь Фред лежал здесь, лишившийся конечности и надежды на нормальную, обычную жизнь, а Джордж был целым, невредимым. — Не говори так, — пытаясь разубедить его, снять груз вины с плеч, Мария коснулась его руки, но он отпрянул, будто обжегся о ее кожу. — У меня всего несколько царапин, а он… Лучше бы это был я. Слышишь, Фред? Мне жаль, так жаль… Лучше бы он сделал это со мной! Словно и вправду слыша голос близнеца, Фред заерзал на постели, нахмурился, крепко сжимая челюсти от боли. — Нет… — сквозь сонное зелье, пролепетал он. — Нет, нет, пожалуйста… Мария кинулась вперед, дернула простыню с его лица, оставляя ее край у линии груди. Коснулась тыльной стороной руки его лба — Фреда охватила настоящая лихорадка. Сердце Чеховой зашлось от жалости, от того, какой же болезненно-серой была его кожа, как, должно быть, ему было больно. — Тихо, Фред. Все прошло. Я здесь. Ты жив, все хорошо, просто… — Мама, — хныча, позвал парень. — Мне больно, мама. Мне больно. — Ася, — Чехова подняла взгляд влажных глаз на подругу. — Вы давали ему что-то, кроме «Сонного»? — Конечно, — обидевшись, вздернула нос Подлунная. — Думаешь, мы бы заставили его страдать? — Что вы вкалывали? — «Болеутоляющее варево», как сказала ваша медсестра, — ответила она. — Гвоздика, кора белой ивы, куркума, сушеные светлячки, — со знанием зельевара, перечислила Агнесс. — Думаю, ему нужно что-то покруче. Например, «Облегчение страшных мук»… — обеспокоенно выдохнула Маша. — Твоих предков, Дубровских? — слезы наконец перестали литься из светлых глаз, лицо Аси приняло удивленный вид. — Ты же не думаешь, что он может… — Нет, он не умрет, — строго отрезала Мария, проводя рукой по дрожащей грудной клетке Фреда, скрытой простыней. — Простое болеутоляющее не помогает ему. Значит, нужно «Облегчение страшных мук». В малых дозировках, в очень малых, потому что… Ты помнишь, в чем там подвох. — Привыкание, — Агнесс проговорила это скорее для Джорджа, чем для русской ведьмы, чья семья изобрела этот рецепт. — Да, оно точно избавит его от боли, но нужно быть очень аккуратными, и… — Ты поможешь его сварить? — Чехова вновь подняла на подругу глаза, на этот раз — с надеждой. — Я так и не научилась его делать. У меня оно сворачивается. — Разумеется, — согласно кивнула она. — Я помогу. — Джордж… — прохрипел Фред, вновь морщась. Подскочив, близнец тут же оказался у его койки. Схватил брата за руку, дрожа всем телом, прижал ее к своему лбу. — Что, Фредди? Я здесь. Я с тобой. — Где остальные? — голос старшего был сорванным и глухим. Глаза не открывались, лишь еще сильнее жмурились. — Помогают раненным. Разбирают завалы. Варят суп на всех, — перечислил Джордж, и правда считая эту информацию важной. — Кто где, но все при деле. Все хорошо. Скоро, как все дела переделают — навестят тебя. Позвать к тебе маму? — Нет, не надо. Кто-то… Кто-то ранен? — Так, как ты — нет, — с грустной улыбкой прошептал Джордж. — Тебе больно? — Да, — Фред поморщился. — Очень. — Мы сварим тебе зелье, которое поможет, — заверила Маша, успокаивающе гладя его по волосам. — Будет лучше, обещаю тебе. — Больно… — прошептал он, вновь отключаясь. — Ася, — позвала Чехова. — Слушай, мы можем добавить зелий? Те, что уже в нем, не особо действуют, очевидно. — Спрошу у медсестры, — пожала плечами Подлунная. — Как бы не вышло передозировки. Его, по-хорошему, нужно в Мунго. Там могли бы помочь быстрее. — Почему тогда он все еще здесь? — вспыхнул Джордж. — Потому что с такой раной его опасно трансгрессировать, — ответила Агнесс раздраженно, будто это было слишком очевидно, чтобы объяснять. — Его отправят туда ближайшим магическим транспортом, который доберется до этой дрянной Шотландии. Хреновы горы вокруг!.. — покружившись, она обвела больничное крыло рукой, будто горы были прямо здесь, в замке. — И, вообще-то, если ты не видишь, Джордж, я делаю все, что могу. Без Эда это… Это невыносимо. Я правда делаю, что могу. — Прости, — склонив голову, пробормотал он. — Забыли, — Подлунная махнула рукой. — Кстати, об Эдриане, — Мария закусила губу, осматривая лазарет еще раз. — Не вижу его. Где он? Ася захлебнулась новой порцией рева, а Джордж, в последний раз сжав руку Фреда, поднялся на ноги. — Пойдем. — Куда? — глаза ведьмы удивленно округлились. — Я отведу тебя. Эдриан внизу. В подземелья они спускались в полном молчании, таком гнетущем и напряженном, что Чеховой стало по-настоящему страшно. Джордж не смотрел на нее, не сжимал ее руку, не рассказывал о разрушениях, встречавших их на пути тут и там. Только молчал, тяжело дыша, прокручивая в голове собственные дурные мысли — они тут же отражались на его лице, хмурили его брови, нервно дергали мышцами щеки прямо под глазом. Несколько раз он открывал рот, будто собирался что-то сказать, но каждый раз отказывался от этой затеи. Мария заметила это уже на третьем пролете. — Милый? Он вздрогнул. — Что? — Ты недоговариваешь. Что-то случилось? — Ох, — он смог лишь горестно выдохнуть. Этот звук заставил ее напряженно нахмуриться. Наконец, зайдя в самый отдаленный из проулков подземелий, Уизли кивнул на большую, дубовую дверь с кованой, витиеватой ручкой. — Это здесь. Остановившись перед ней в нерешительности, Чехова закусила губу. Подняла взгляд на Джорджа, и вдруг встретилась с его глазами. В них плескалась жалость, такая надрывная, что по спине ее побежал неуютный холод. — Что это, Джордж? Он открыл было рот, чтобы рассказать, но дверь отворилась с той стороны, снова помешав ему. Из нее, в хромоте припадая на левую ногу, вышел Люпин. — Мэри, — вздох, сорвавшийся с его губ, был слишком мягким. — Почему ты здесь? — Римус, — она кивнула, чувствуя, как напряжение разрастается в ней все сильнее и сильнее. — Почему меня не должно быть здесь? Где Пьюси? — Ты совсем с ума сошел? — вдруг разозлился Люпин, строго смотря на Джорджа. — Ты подумал о ней? — Она имеет право. — Да, но не так ведь… Ты уверен, Джордж? — Не уверен, — почти неслышно ответил он. — Зачем тогда притащил ее сюда?! Не дожидаясь развязки этого странного, неприятного разговора, она обогнула оборотня, толкнула дверь снова. В классе, который скрывался за ней, было очень холодно. Так холодно, что кончики ее пальцев в то же мгновение болезненно закололо. Всюду, возле стен и на импровизированных полках стояли наспех сколоченные продолговатые ящики. Здесь и там она видела в них волшебников: знакомых и незнакомцев, старых и молодых, истерзанных и раненных, потрепанных и по-красивому спокойных, будто уснувших. Некоторых Чехова знала. Они лежали в своих гробах, бледные, синюшные, непохожие на самих себя при жизни, словно слепленные из бугристого воска. — Машка, — суетливо преграждая ей путь, подбежал Илья. — Что же ты… — Что ты делаешь здесь? — строго спросила она его, и парень, неловко касаясь рукой спутанных рыжих волос на затылке, печально усмехнулся. — Им понадобился мой дар. Наколдовали палочками холод и попросили раздувать его ветром периодически. Чтобы тела… Чтобы они не испортились. А еще я крепкий — помогаю укладывать. — Хорошо, — важно кивнула она, наконец, начиная осознавать. — А где Эд? Он тоже тут работает? — Он… — Я тысячу раз говорила ему, что патологоанатомом ему никогда не стать. Он слишком мягкий и нежный. — Нет, Маш, он… Он — вот. Отступив на несколько шагов, Калинов ткнул пальцем в один из ящиков. В нем, ссохшийся и почерневший, лежал Эдриан. Веки его, сморщившись, приоткрывали миру безжизненные, мутные глаза. Рот был распахнут в последнем вдохе. Он выглядел так, будто даже после смерти не смог расслабиться. Пальцы были согнуты, словно все еще сжимали палочку или пузырек с лекарством. На рукавах остались яркие пятна пролитых зелий и мелкие, белые нити от марлевых бинтов, а под ногтями — следы чьей-то крови. Не его крови. Чужой. Той, которую он пытался спасти до последнего. — Он был в больничном крыле, когда схватил что-то от больного, — появившись сзади, прошептал Джордж. — Помфри сказала, что он не успел надеть амулет для того, чтобы осмотреть проклятого, а тот был… Как же это?.. — Купольным, — не слыша саму себя, хрипло подсказала Мария. — Да. Он заразил его, и Пьюси ничего не смог с этим сделать. Он, вроде бы, знал, что у него есть несколько часов, потому наложил на себя какие-то чары, чтобы не распространять проклятие дальше, и до последнего… Он до последнего лечил. Когда с Фредом случилась беда, он был уже на грани. Фред был его последним пациентом. Мир сузился для нее до одного этого деревянного ящика, в котором теперь лежал ее друг, готовясь отправиться в последний путь. — Мне очень жаль его, — полушепотом, все равно слишком громким в этой могильной тишине, проговорил Илья. — Он был отличным парнем. Плохо, что я слишком поздно это понял. Может, мы могли бы стать хорошими друзьями. А еще… Агнесс, наверное, не переживет. Он был бы прекрасным мужем для нее. — Перестань, — закрывая лицо руками, одернула его Маша. — Не говори, хватит. Этого не может быть, просто… Просто не может быть. Эдриан не мог забыть амулет. Эдриан всегда был таким осторожным, таким… — А еще… — бережно, словно боясь раздавить ее, Джордж уложил ладонь на ее плечо. — Еще… Вон там. Пойдем. Придерживая под руку, он отвел ее в дальний угол просторной комнаты. Там, ютясь в своих деревянных ящиках, лежали рядом Николай Чехов и Татьяна Серебряная. Безмолвные, постаревшие на десяток лет за эту ночь. Недвижимые. — Твои мама и папа. Мне так жаль, милая, так жаль. Мне кажется, ты хотела бы знать, что они очень… Дальнейших слов Мария не слышала. Вой, поднявшийся в ее горле, заглушил все его слова.