Чудак

— Вы нашлись, со своих сойдя звёздных трас, — Веня шепчет тихо, качает головой, пока вы просматриваете остающиеся в Киеве фотографии, и ты касаешься пальцем запечатлённых на фотографии пухлых губ. Чувствуешь их мягкость даже сквозь жесткую бумагу и растворяешься. — Мы домой, — пропускаешь сквозь зубы с акцентом, не желая, чтоб Огир страдал из-за вас.

***

      Твоя слава лежит на дне рюкзака, придавленная вашими документами и болью. Ты не желаешь вспоминать неодобряющий гул, стоящий в зале во время твоего прощания. Не хочешь осуждать людей за их импульсивность, потому что сам плохо совладаешь со своими эмоциями, но по-другому уже не мог.       Музыка вас соединила, и оставаться с нею ты больше не мог, потому что перестал находить успокоение в звуках.       Вы идёте по просёлочной дороге, ведущей к дому твоих родителей, и Веня отсчитывает свои шаги, словно метрономом, делая между ними абсолютно равные промежутки.       Ты отстаёшь, будто возвращаешься в чужую обитель, подставляешь ладони под скапывающие с деревьев талые слёзы, поражаясь тому, что в начале марта солнце не щадит ничего.       Дома не появлялся ровно столько же, сколько и не звонил, вообще не уверен, что тебя там ждут, но точно знаешь, что Вене уйти не дадут, потому что он — единственное живое объяснение того, почему ты еще не наложил на себя руки.       Обнимаешь парня за плечи и ободряюще улыбаешься. Отстаёшь от него на несколько шагов, чтоб в последний раз набрать номер Тины.       На ответ уже даже не надеешься, хотя внутри всё сжимается, когда оператор не торопиться оглушать тебя очередным доказательством безысходности ситуации, но когда на том конце слышится: «Данного номера не существует», ты словно сам пропадаешь без вести в своей душе.       Мужской голос обжигает всё внутри, словно вливает туда раскалённый метал, и ты задерживаешь дыхание, чтоб не сорваться, слышишь как тормозит Огир, оглядываясь на тебя, и быстро прячешь телефон в карман, догоняя его.       Лживо веселишься, а он чувствует, не верит, отстраняется.       Идёте каждый, будто отдельными тропами, но в одном направлении, и Веня замирает на развилке, смотря в разные стороны.       Ты сворачиваешь вправо, ведя его за собой, и думаешь, где раньше пошел не туда, но никогда себе не признаешься. В груди поселяется чувство вины, и ты даже уже сомневаешься в том, что когда-то сможешь его искоренить.       Голубые глаза прожигают дыру в твоей спине, но ты должен вывести Огира на свет, потому что этого он заслуживает, как никто другой, и ты станешь самым ярким фонарём, если потребуется, чтобы он не сошел с дистанции.       Подходите к дому, и ты чувствуешь надвигающийся момент распятия, опираешься ладонями на дверь, закрывая глаза.       Веня не торопит. Вам двоим надо это время, чтобы еще немного побыть наедине со своими эмоциями, но когда указательный палец касается звонка — вы понимаете, что пути назад уже нет.       Ты каменным изваянием стоишь за спиной Огира, когда дверь открывается, и Людмила застывает в немом удивлении, сканируя вас взглядами, а потом тянет руки к мальчику, и он падает в её объятия, шепча твои фразы. — Вы так похожи, — сжимается до размеров маленькой Вселенной, содрогается в нежных руках, пока мать смотрит на тебя с сожалением, и ты кладёшь руку на спину «сына», пока по его щекам текут слёзы.       Он орашает кофту твоей матери, а ты не можешь себе позволить подобного. Рассыпаешься на атомы прямо на этом пороге, потому что не смог уберечь самое ценное в ваших жизнях.       Чувствуешь себя предателем, потому что твоя мать стоит напротив, а отец придёт из Министерства вечером, а единственный, кто останется у Вени — изломанный судьбою чудак, который цепляется за него, как за последний спасательный круг.       Тебе даже практически не стыдно, и ты утешаешь себя тем, что могло вообще ничего не остаться, но когда созвездие Водолея подмигивает тебе, лежащему в гамаке летней ночью, ты понимаешь, что своими руками лишил ребёнка матери, позволив её звезде раствориться в тебе на ночлег.       Тина слишком сильно хотела пропасть в горах.